444

Жадные глотки холодного воздуха не помогают – стоит прохладе попасть в лёгкие, как она тут же возгорается, становится частью компактного ада внутри. Каждый вдох ощущается проглатыванием раскалённых углей. Безвольное тело бьётся на сырой земле в болезненных судорогах; на них уходят все силы, но остановиться невозможно. Смердит палёными перьями, слышно как совсем рядом потрескивает огонь; он, казалось, тоже был в неволе, не хотел делать больно, но тоже не мог остановиться. Думать тяжело, очень тяжело, весь рассудок испарился, испугавшись боли, и остался лишь животный страх, желание, чтобы всё это поскорее закончилось, и уже неважно, каким образом. Ощущения были сродни тому, если бы из неё вынули душу и бросили в костёр, а после затолкали обратно разогретыми на огне щипцами. На грани сознания послышался рокот, визг шин. Люди. И она уповала на то, что прибывшие окажутся достаточно милосердны или, напротив, достаточно жестоки, чтобы просто прикончить её. Несколько голосов вели беседу так спокойно, словно и не замечая того, что происходит подле их ног. Ей было неинтересно вслушиваться в слова, пытаться уловить суть разговора или хотя бы пару складных выражений. Вдруг окатило ледяной водой, но она даже не успела понадеяться на спасение – жар подло вернулся в двухкратном размере. Из горла вырвался звук, более напоминающий вой, нежели человеческий крик. Вопль прервался резким хлопком: металлический шарик разорвал участок кожи на рёбрах, пробил лёгкое, отчего ко рту подступила кровь и дышать стало уже практически невозможно, но не принёс желаемого забвения; напротив, раздрасадовал огонь, и тот принялся с азартом пожирать инородный предмет. Сложно было понять, где боль начиналась, а где заканчивалась, теперь существовала лишь боль – вместо времени, вместо мыслей, вместо всего, что когда-либо было и когда-либо будет. Тело прижали к земле. Оно не перестало трепыхаться и под чужим весом. В шею вонзилась острая игла. Сперва одна, после ещё одна, ещё и ещё. Конская доза транквилизатора подействовала не в тот же миг, но разом, за секунду отключив страдающее сознание от мира и ощущений, наконец принеся долгожданное спокойствие. Навязчивая птичья трель разломила тяжёлый лихорадочный сон. В глаза ударил ржаво-оранжевый свет из открытого настежь окна, через него же в комнату проникал холодный ветер. Тело поддавалось с огромным трудом и болью, но, собрав силы в кулак, она села на скрипучей койке. Всё вокруг было чужим и незнакомым, даже свои руки в бинтах она узнала не сразу, и, будь энергии чуть больше – может быть, и испугалась бы. Всё окружение казалось неприветливым: стены с облупившейся краской неприятного тускло-голубого цвета, невесомое, но очень шумное одеяло, видавшая виды прикроватная тумба, на которой стоял лишь графин с водой. Графин оказался очень кстати, после долгого сна невыносимо сушило. Она взяла его дрожащими руками, чувствуя боль даже от малейшего движения. Глотки тоже давались нелегко, горло саднило от каждого. Скрипнула дверь, неверные руки дрогнули от неожиданности, пролив добрую часть воды на тело и постель. – Привет, вижу, ты уже пришла в себя. Это хорошо. Голос звучал нарочито ласково и приятно, отчего создавались ровно противоположные ощущения. Повернувшись в сторону входа, она узрела мужчину, вид его резко контрастировал с общей обстановкой: выглаженная чёрная рубашка, брюки, лакированные туфли, пальто странного фиолетового цвета. Что вид, что манера речи очевидно доверия не вызывали, и, пусть сказать толком хоть что-то мужчина ещё не успел, она уже глядела на него волком. А может быть, и на любого другого в этой ситуации она смотрела бы точно так же, всё же общая атмосфера взывает к тревоге. Прочитать недоверие во взгляде для незнакомца труда не составило, но он лишь мягко улыбнулся и неспешно подошёл ближе. – Да ладно тебе, не смотри на меня так. Я разве такой страшный? Ответ застрял в разодранном горле, так и не найдя выхода. А мужчина плавно опустился на край кровати, продолжая свой монолог. – Я не буду сейчас спрашивать тебя о том, помнишь ли ты хоть что-то, так что можешь не насиловать свой мозг, пытаясь это «хоть что-то» вспомнить. Просто советую тебе не делать столь смелых и резких движений. Тебя напичкали обезболивающим, и сейчас ты очевидно чувствуешь себя намного лучше, чем могла бы, но…  – Она была поймана за разглядыванием лица незнакомца, ведь то и вправду вызывало интерес: от губы до виска, проходя через нос, тянулся бледный шрам, больше внимания привлекали лишь глаза – они были фиолетовыми, без всяких сомнений. – …даже это не исключает того, что из-за движений твои раны рвутся и будут заживать куда дольше, чем могли бы. – На его устах появилась улыбка, игнорировать заинтересованный взгляд он был уже не в силах. – Серьёзно, что ли, такой страшный? Повторил вопрос мужчина, не меняясь в лице, а его молчаливая собеседница шутки не поняла и замотала головой настолько оживлённо, что потемнело в глазах. – Ну хоть что-то радует, – отсутствие явных ответов в странном диалоге мужчину явно не смущало. – Меня зовут Филлип. А ты своё имя помнишь? Вместо ответа его встретил непонимающий взгляд, словно у оленя, застывшего в свете фар. Филлипа и это не расстроило, он лишь неопределённо пожал плечами и вздохнул. – И вот как мне понять, забыла ли ты его или просто говорить не в силах?.. Ну, или не хочешь. Ладно, успеем разобраться ещё. Поднявшись с кровати, мужчина вальяжно прошёл к окну, намереваясь его закрыть. – Тебе прохладно, наверн-…— Стоило руке коснуться оконной рамы, как она развалилась надвое, причём нижняя часть вместе со стеклом упала на пол, звонко рассыпавшись на десятки кусочков. Посозерцав вполне ожидаемую, но тем не менее странную картину, он отступил на шаг. – В целом… Неважно. Скажу Климу, он починит. Взгляды вновь встретились, и на этот раз глаза девушки не выражали абсолютно ничего, она будто совсем и не здесь была, но всё равно следила за каждым движением Филлипа. – Я тебя уже, наверное, напрягаю? Я пойду, ты отдыхай, увидимся ещё. И он ушёл, оставив её наедине с собственными мыслями, которые совсем не клеились во что-то адекватное, но тем не менее изобиловали в черепной коробке. Но все они главным образом были связаны с физическими ощущениями, окружением и Филлипом. Вопреки всем законам логики, вопросы о себе её не волновали, не промелькнуло ни единого про то, кто она и как её зовут, про то, что же таким грузом тянет за спиною и так болит. Впрочем, и те мысли, что были, после ухода Филлипа долго не задерживались. Внимание переключилось на то, как в углу помещения плетёт паутину паук, а после на то, как с крыши мерно капает вода. Кап... Кап... Кап... Она и сама не заметила, как вновь погрузилась в сон.