Кленовый лист в руках художника.

«Давным-давно в Инадзуме жили пять легендарных поэтов. Одарённые музыкальным и писательским талантом, они почитались как Пять Касэн – то есть пять гениев пения и поэзии. Говорят, что их произведения настолько нравились сёгуну, что каждый год один из Пяти Касэн отправлялся в резиденцию Тэнсюкаку, чтобы представить на суд сёгуна новый сборник стихов. Пять Касэн известны как Суико, Аои но Окина, Акахито, Сумидзомэ и Куронуси. Их настоящие имена не дошли до наших дней. Легенда гласит, что истории о Пяти Касэн часто исполнялись на сцене, а чтобы различать их, каждому персонажу был присвоен свой цвет: зелёный, синий, красный, белый и чёрный.  Со временем люди стали называть их по названию цвета, который их олицетворял. Хотя есть и те, кто утверждает, что Суико (зелёный свет) получил своё имя от соломенной хижины, где он жил, а имя Акахито (красный человек) происходит от красной печати, которую он любил ставить на своих произведениях.» * * *  Поздний вечер окончательно окутал город, когда Кадзуха вышел за порог. Воздух всё ещё хранил остаточное тепло прошедшего дня, но оно казалось чужим, и не умещалось в груди — как будто принадлежало не ему, а тому дому, из которого он только что вышел. Он не торопился уходить. Шаги звучали глухо, растворяясь в мягком шуме улиц и далёких голосов предстоящего праздника. Инадзума жила своей привычной жизнью: фонари отражались в водяной глади, ветер лениво тянул за собой опавшие лепестки сакуры. Ронин шёл без цели, позволяя городу вести его, не задавая направления.  Но именно сегодня не получилось почувствовать привычное умиротворение от прогулки по узким тропам. Мысли не формировались в слова, лишь тихо возвращались обрывками — каждый взгляд, каждая томная пауза. Самурай не пытался их удержать, но и отпустить до конца не мог. Даже спустя время его щеки все еще горели, Кадзуха остановился на мгновение, будто надеясь, что неподвижность поможет прояснить ощущение. Но мир вокруг не дал ответа. Он задержал дыхание, прислушиваясь к самому себе. Шепот листьев зазвучал иначе, прохладный ветерок обдал затылок. Казалось, за ним наблюдают, но внутри не было ни ясности, ни привычного спокойствия, лишь лёгкое, упрямое смещение, которое невозможно было ни объяснить, ни проигнорировать. Самурай уже собирался сделать шаг вперёд, когда рядом раздался знакомый голос: — Кадзуха! — бард окликнул его сзади.— Не ожидал увидеть тебя здесь. Венти выглядел расслабленным, с интересом рассматривая парня. Каэдэхара обернулся, и тут же понял источник дуновения ветра. Он сразу узнал странствующего барда, с которым так и не успели познакомиться ближе из-за событий минувших дней. Поприветствовав друг друга, они обменялись последними новостями.  — Похоже, фестиваль отнимает у тебя больше сил, чем я предполагал, — заметил Венти, склонив голову набок. — Не думаю, что дело в празднике. События и правда развивались стремительнее, чем он ожидал. Поездка домой принесла с собой немало открытий, а история клана Каэдэхара оказалась связана с прошлым клана Камисато куда теснее, чем он мог представить.  Ещё недавно его мысли занимали история собственного рода и давно забытые страницы прошлого, а теперь к ним добавилось нечто, чему он пока не мог подобрать названия. — Вот как? Бард улыбнулся, но расспрашивать не стал. За это Кадзуха был ему даже благодарен. — В таком случае тебе повезло встретить меня. — Правда?  — Разумеется. Я как раз направлялся в таверну. Там собирается весьма любопытная компания, а ещё подают неплохое вино. По крайней мере, сегодня я намерен убедить себя именно в этом. — Благодарю за приглашение, но, думаю, сегодня я предпочту прогулку. Самурай не был уверен, что Венти сможет его удивить. Он знал каждый уголок этого города, но все-таки засомневался. Быть может, за время его отсутствия здесь действительно появилась новая закусочная или таверна, о которой он ещё не слышал. — Тогда считай таверну частью прогулки. — У тебя на всё найдётся ответ, – Кадзуха невольно улыбнулся. — и ни одного прямого. Бард задорно закивал в знак согласия.         — Прямые ответы быстро заканчивают разговоры.       — А уклончивые?           — Сохраняют интригу.   Спорить с Венти было так же бесполезно, как пытаться поймать ветер руками.  Вскоре они уже направлялись в сторону таверны, откуда доносилась легкая музыка и приглушенные голоса. Ронин не думал, что за столь короткий промежуток времени возможно стать постоянным гостем. Заведение встретило их теплой атмосферой, он улавливал обрывки разговоров краем уха, в то время как его спутника приветствовал каждый второй посетитель.  За столиком их уже ждал общий знакомый: Син Цю ловким движением пальцев поправил монокль, тут же отложив книгу в сторону. Пожалуй, Венти все-таки удалось его удивить.  — Значит, вот кого ты называл любопытной компанией, — заметил самурай, занимая свободное место. — Я говорил, что не разочарую,  — Ты говорил, что сохранишь интригу.        — И прекрасно с этим справился. — самодовольно заявил Венти.        — Вот уж не думал, что окажусь втянутым в подобное... — юноша галантно поправил рукава, — В любом случае, интрига себя исчерпала. Рад тебя видеть, Кадзуха.   Бард махнул рукой в сторону бармена. Напитки были поданы, беседа шла легко, и темы сменялись одна за другой. Син Цю рассказывал о сотрудничестве с издательским домом Яэ и сверхурочной работе. Между делом тот упомянул, что напечатанного тиража оказалось недостаточно, и писателю предстоит подписать очередную партию книг в кратчайшие сроки.  Вертя в руке полупустой бокал, он обратил внимание лежащий рядом экземпляр. — Речь об этом романе? — Ронин с долей любопытства пытался рассмотреть обложку.  Согласно кивнув, писатель передал ему книгу в ознакомительных целях. — «Легенда о клинке». — покрутив пальцем у виска, автор в очередной раз поправил монокль, — К сожалению, книга получила холодный прием, и по словам Альбедо многие называли ее «чудесно иллюстрированным словарем». Бард театрально закатил глаза. — Хочешь сказать, издательство надеется использовать фестиваль, чтобы создать искусственный ажиотаж? — Вполне. Госпожа Гудзи Яэ настаивала на новых иллюстрациях, для продажи только во время праздника. Ронин с неким трепетом просматривал страницы романа. Признаться, ему самому захотелось приобрести экземпляр на память. Пусть это всего лишь уловка для повышения прибыли, но теперь рисунки алхимика откликались ему. — Узнаю методы Яэ Мико. — юноша тихо усмехнулся, — И как вы все успеете? Син Цю изящно взмахнул пальцами, и к столу тут же подали очередную порцию выпивки. — Саке сведет тебя с ума. — сделав глоток вина, бард залился смехом, — На самом деле, уже все почти готово, насколько мне известно. Выпив гиноми залпом, писатель отмахнулся. — Еще бы, все оказалось гораздо масштабнее. Мы начали с эксклюзивных обложек, а закончили портретами всех четверых. — Четверых? — Кадзуха обвел новых знакомых удивленным взглядом. В голове тут же всплыло воспоминание о таком же предложении для Камисато Аяки. Самурай быстро понял что к чему. Он сделал глоток саке, пытаясь отделаться от странного ощущения.  Это был алкоголь, или что-то другое?  — Я не первый год веду дела с Принцем Мела. Он попросил меня позировать для портрета Аои Но Окина.  — А следом пригласил меня по рекомендации «Чжэнь Юя». — воскликнул Венти, едва не опрокинув свой бокал. Несколько посетителей озадаченно поглядывали в сторону компании. — О, Барбатос! Сидеть неподвижно целый час оказалось тем еще мучением. Если бы алхимик не разрешил исполнить о нем пару баллад в местных тавернах, я бы не согласился. Теперь уже писатель не оценил актерскую игру нового знакомого. — Ты преувеличиваешь. Работать с ним удивительно легко, учитывая что он управился с нами двумя в тот же день. — Если подумать, Альбедо пришлось повозиться больше всех. — Ронин наконец отложил книгу в сторону. — Особенно с некоторыми моделями. — пряча усмешку в бокал, Венти загадочно вздохнул, размышляя о чем-то ясном лишь ему одному. — Я был лучшего мнения о местном вине. Писатель переглянулся с бардом, не до конца понимая ход его мыслей. Видя замешательство самурая, Син Цю лишь пожал плечами. Тема сменилась сама собой. Шум разговоров постепенно растворялся в фоне, становясь привычным, почти уютным. Кружки наполнялись снова, кто-то смеялся за соседним столом, и вечер, казалось, окончательно вошёл в своё спокойное русло. Кадзуха слушал вполуха, не столько участвуя в беседе, сколько позволяя ей просто течь рядом. Иногда он ловил взглядом ловкие движения Венти, или изящные жесты Син Цю. Те, кажется, обсуждали культурные различия. Всё это было таким естественным, ему было приятно снова быть дома. — Даже жаль, что мы не задержимся в Инадзуме надолго, — заметил Син Цю, лениво выводя линии пальцем по обложке романа. — «Алькор» отплывает через несколько дней после праздника, — подметил Кадзуха. — У вас ещё будет время всё успеть. — Вот бы только распределить его во всей этой суматохе,  — Я бы сходил на горячие источники, — уверенно заявил Венти. — Радует, что мы ещё увидимся. Кто знает, когда мы снова так соберёмся. Венти тут же поднял бокал, объявив это достаточным поводом для ещё одного тоста. Син Цю лишь покачал головой, но возражать не стал. Кадзуха опустил взгляд в бокал, наблюдая, как свет от ламп преломляется в жидкости. И всё же где-то на границе внимания снова всплывали обрывки прежнего разговора. Он не возвращался к ним намеренно — мысли просто не спешили уходить. На первый взгляд, в этих словах не было ничего необычного. Обычная работа, встречи, люди. Ронин сделал небольшой глоток, будто пытаясь вернуть себе ясность. Если всё действительно так легко, как звучало за этим столом — почему его собственные воспоминания не укладывались в ту же простоту? Он провёл пальцем по краю бокала и едва заметно улыбнулся собственным мыслям. Лёгкое несоответствие, которое пока не требовало ответа. Возможно, он просто придавал этому слишком большое значение. А возможно — наоборот. Кадзуха перевёл взгляд на роман, всё ещё лежащий перед ним. Он провёл пальцами по страницам, останавливаясь на одном из рисунков. Взгляд внимательно изучал каждый штрих, который теперь отзывался в нем воспоминанием. Ронин ловит себя на том, что не может отделаться от желания вспомнить, и подумать о нем еще раз. Рука, выводившая линии, была той же, что связывала за спиной его запястья с особым трепетом. Он аккуратно закрыл книгу, не желая выдавать смущения.  — Син Цю, я могу взять её? — спросил он, — На память. Писатель удивлённо поднял бровь. — Это же просто коммерческий проект, — ответил он, поправляя рукава, — Хотя, скорее всего полки будут пустыми через час после начала продаж. Кивнув с пониманием, Кадзуха улыбнулся уголками губ. — Не думаю, что это так важно. Мне понравились иллюстрации. Он не сказал, что именно его зацепило, и не был уверен, что знает сам. Венти прищурился, глядя на самурая, но промолчал. — Значит, оставь себе. — задумавшись на мгновение, он застенчиво кивнул в сторону романа, — Подписать?  Ронин воодушевленно кивнул. Открыв форзац, он передал издание. Писатель достал из внутреннего кармана тонкую кисть. Он не следил за движениями пера, но краем глаза заметил, как рука друга выводит что-то на титульном листе.  — Благодарю, — сказал он тихо. Когда книга вернулась к нему, самурай принял её с легким поклоном головы. Он не стал сразу открывать её сразу, чтобы проверить, что там написано. Просто провёл пальцами по корешку и убрал под ткань кимоно, чувствуя, как плотная обложка ложится у самого сердца. — Пусть она напоминает тебе о сегодняшнем вечере. Вряд-ли ронин сможет забыть о разговорах за этим столом, или о друзьях, которые собрались здесь в преддверии праздника. Он не знал, зачем она ему. Может, просто хотел оставить себе что-то, сделанное  руками алхимика, или глядя на эти рисунки, сможет заново прожить процесс написания портрета в своих воспоминаниях.  Ответ мог появиться позже. И, пожалуй, сейчас в нём действительно не было необходимости. * * * Утро встретило поместье Камисато непривычной суетой. Организационные вопросы с каждым днем занимали все больше времени. Слуги спешили по коридорам, переносили свитки, сверяли расписания и обсуждали предстоящие мероприятия. Казалось, весь город жил ожиданием праздника. Подготовка входит в круг обязанностей комиссии Ясиро. Яэ Мико вложила всю душу в приготовления, поэтому они обязаны соответствовать. Иродори не только первое крупное событие, которое пройдёт в Инадзуме после отмены указа Сакоку, — это праздник, глубоко укоренившийся в культуре и искусстве. Комиссия лично пригласила знаменитостей из других стран, и также организует проживание и питание каждого из почётных гостей. Аяка задержалась у открытого окна. Свежий ветер колыхнул край рукава, принеся с собой аромат цветущей сакуры и далёкий шум просыпающейся столицы. На мгновение она позволила себе просто смотреть, ведь в последние дни девушке явно не хватало немного пространства для себя. Сегодняшнее расписание почти не отличалось от вчерашнего. Встречи, подготовка, помощь брату с остальными делами клана. И всё же одна запись невольно привлекала внимание каждый раз, когда взгляд скользил по свитку. Предложение алхимика застало её врасплох, само по себе оно не содержало ничего необычного. Она привыкла участвовать в официальных приемах и церемониях, но стать моделью для портрета казалось чем-то совершенно иным. Во время Иродори многие мастера сотрудничали друг с другом, но из всех мероприятий фестиваля именно эта встреча вызывала у неё наибольшее любопытство. В конце концов, день не ждал её размышлений. Когда солнце поднялось выше, Аяка покинула поместье.  Резиденция Международной торговой организации встретила ее непривычным умиротворением. Молодой ассистент за стойкой сопроводил в нужное место. — Госпожа Камисато, — голос художника вырвал ее из размышлений. — Благодарю, что нашли время принять участие. Я постараюсь не отнимать у вас больше времени, чем необходимо. Девушка сдержанно кивнула, касаясь кончиками пальцев края веера. — Это часть подготовки к фестивалю. Для меня честь участвовать в подобном проекте. Она говорила спокойно и вежливо. И всё же в этой фразе чувствовалась отточенная привычка к публичной роли. Альбедо слегка прищурился, будто фиксируя это наблюдение, но не озвучивая. Он сделал несколько шагов в сторону, беря в руки материалы для наброска, и только тогда добавил: — В таком случае начнём с простого, — сказал он. — Мне нужно понять, как вы обычно держите осанку в спокойном состоянии. Без официальной позы. Аяка чуть опустила взгляд, затем мягко сместила положение рук, позволяя себе чуть менее церемониальную осанку. Это было едва заметно, но для неё — ощутимо. — Так? — Да, — коротко ответил он. — Этого достаточно. Постарайтесь держаться менее напряженно, здесь нет необходимости в идеальной симметрии. Свет из окна падал мягко, не создавая резких теней. Бумага слегка шуршала под движением руки, и этот звук постепенно становился частью пространства, почти фоновым. Карандаш двигался по бумаге ровно, без резких остановок, словно он не рисовал портрет, а постепенно выстраивал его из воздуха. Сначала — линия плеч, затем направление корпуса, лёгкое уточнение угла головы. Он не задерживался на деталях, позволяя образу собираться постепенно, время от времени поглядывая в сторону модели. Алхимик чуть сменил положение, переходя к более точному наброску. Линии стали короче, внимательнее. Он уточнял форму — линию шеи, контур рукава кимоно, то, как ткань ложится в спокойном положении тела. В комнате было тихо. Свет просачивался сквозь плотную ткань штор, рассеиваясь по полу тёплыми прямоугольниками. Пыль танцевала в лучах — медленно, лениво, будто ей тоже некуда было спешить. Пахло бумагой, сухой древесиной и едва уловимым запахом красок. Аяка сидела напротив. Руки сложены на коленях, веер зажат между пальцев с той идеальной невесомостью, которая даётся годами тренировок. Её кимоно лежало мягкими складками — ни одной лишней детали, ни одного сбившегося узора. Освещение подчёркиваяо линию скул и изгиб шеи. Казалось, она не позирует — она просто есть. И это «есть» само по себе выглядело как готовый портрет. Альбедо провёл первую линию. Карандаш скользнул по бумаге — уверенно, привычно. Он не думал о том, куда ведёт руку. Просто позволял ей двигаться, фиксируя то, что видел. Хрупкие плечи, шея, наклон головы. Всё было правильным, всё было на своих местах. Он отвлёкся на секунду, чтобы поправить склянку с водой. Пальцы коснулись стекла — прохладного и гладкого. Комнатный запах красок и старой бумаги, такой знакомый, что почти не ощущался, вдруг стал чуть острее. Алхимик снова взял карандаш. Почти всегда тишина была его верной спутницей во время работы, и этот раз не должен был стать исключением. Внезапно ему вспомнились образы знакомых. Венти постоянно вертелся. Он пытался сидеть смирно, но через десять минут начинал ёрзать, перекладывать ноги, поправлять воротник. Альбедо делал вид, что не замечает, но на самом деле ждал этих моментов — когда бард забывал о позировании и становился самим собой. Тогда его лицо оживало, в фигуре на портрете появлялось что-то настоящее. Син Цю старался. Он действительно хотел помочь, но его мысли блуждали где-то далеко. Он мог замереть на минуту, а потом вдруг поправить монокль, взглянуть в окно, или задуматься так глубоко, что его плечи опускались, и он становился меньше, словно уходя внутрь себя. Художник ловил эти моменты — короткие, почти незаметные, и переносил их на бумагу. Он не думал об этом раньше. Просто работал. А теперь, глядя на Аяку, он понял, что ему совершенно не за что зацепиться. Она сидела неподвижно, ровно дышала, на лице не дрогнул ни один мускул, и это было странно. Не потому что она делала что-то неправильно — нет, она делала всё идеально. Но в этой идеальности было что-то отталкивающее. Холодное и пустое. — Вы давно занимаетесь живописью? — спросила она, и голос её был таким же ровным, как и её поза. — Достаточно, — ответил Альбедо, не поднимая глаз. — Сколько себя помню. Она чуть наклонила голову, и в этом жесте не было ничего лишнего. Просто интерес, и обычная вежливость. Альбедо заметил, как её пальцы на мгновение сжали веер, и тут же ослабили хватку. Он не придал этому значения. — Вы рисуете многих людей, — продолжила она. — Это не утомляет? — Иногда, — он хмыкнул. — Зависит от модели. Аяка улыбнулась вновь — той улыбкой, которая была частью её образа. — Я понимаю. Каждый человек — как книга. Иногда хочется перечитывать, иногда — закрыть. Альбедо внезапно остановился, посмотрев на нее еще раз. В её словах было что-то правильное, что-то очень точное. Он уловил тонкую грань в её высказывании. но не знал, что ответить. Или не хотел. Он вернулся к рисунку. — Господин Альбедо, — её голос прозвучал мягче, — вы выглядите озадаченным. Что-то не так? — Всё в порядке, — ответил он ровно. — Просто уточняю детали. Она кивнула, не отводя взгляда. И вдруг спросила: — Знаете, я заметила, что вы особенно внимательны к деталям. Это помогает вам в работе? Или вы просто привыкли видеть больше, чем другие? Художник задумался. — Скорее второе. Детали — это то, что делает портрет живым. Без них это просто копия. Аяка чуть склонила голову, и в этом жесте было нечто новое — искреннее любопытство.  — Вы говорите так, будто ищете что-то особенное. Что именно? — Не знаю, — признался он. — Может быть, момент, когда модель перестаёт быть моделью. И становится собой. Девушка смотрела на него несколько секунд. В её глазах мелькнуло что-то — может, понимание, может, грусть. Но она ничего не сказала. Тишина затянулась. Мел продолжил работу, стараясь не отвлекаться. Паузы подталкивали его к непривычным суждениям. Он обязательно уделит им время немного позже, но сейчас у алхимика было очень удобное оправдание — ему не хотелось задерживать Аяку дальше необходимого. Алхимик знал не так много о клане Камисато, но понимал насколько занятым человеком была такая почетная госпожа, поэтому был приятно удивлен, когда девушка приняла его предложение. Тишина затянулась, но Аяка вдруг спросила: — Вы знакомы с историей Пяти Касэн? Альбедо удивлённо поднял брови. Он работал над этими портретами, изучал материалы, но глубоко не погружался в легенды. — Не особо. Только после прибытия в город я узнал, что это пять легендарных поэтов, и каждый из них связан с определённым цветом. Девушка слегка улыбнулась — чуть теплее, чем прежде. — Тогда вам будет интересно узнать немного больше. Это поможет понять, кого вы рисуете. Алхимик потер переносицу, бросая взгляд на письменный стол. Ещё несколько дней назад он получил письменный свиток, к которому так и не притронулся. «Изложение сведений о Пяти Касэн главного редактора издательского дома Яэ — Хираямы, которое должно помочь господину Мелу изобразить их. Даже из такой краткой выжимки можно получить представление об изысканности Пяти Касэн». Она помолчала, собираясь с мыслями, и начала рассказывать. — Пять Касэн жили в эпоху, когда поэзия была не просто искусством, а способом жить. Каждый из них был уникален. Суико — зелёный. Он жил в соломенной хижине, его стихи были полны тишины и природы. Он не искал славы, он просто писал то, что чувствовал. Находились и те, кто называл его «отшельником». Альбедо слушал внимательно, поглядывая на холст. Это было неожиданно, но ему действительно стало интересно. — Затем Аои но Окина — синий. Его стихи — мудрые, философские. Говорят, он мог говорить с ветром и понимать язык воды. Он был наставником для многих поэтов, но сам оставался загадкой. Его называли «голубой тенью». Альбедо вновь всматривался в лицо девушки, молча кивая в ответ. Что-то в этих словах отозвалось внутри него, но он не мог понять, что именно. — Третий — Куронуси. Чёрный. О нём почти ничего неизвестно. Некоторые говорят, что он был изгнанником, другие — что он ушёл в странствия и никогда не вернулся. Его стихи полны тьмы и света одновременно. Он — самая большая загадка Пяти Касэн. Чёрный цвет — цвет неизвестности. Аяка перевела дыхание, и в её голосе появились новые нотки — будто она делилась чем-то личным. — Четвёртая — Сумидзомэ. Белая. — девушка заговорила чуть тише. — Она была жрицей. Говорят, она служила сёгуну, но однажды ушла из храма, чтобы посвятить себя искусству. О ней известно немного, но её стихи полны красоты и боли. Она была идеальной — и осталась загадкой. Белый цвет — цвет чистоты, но в нём нет жизни. Это как снег: он красив, но холоден. Альбедо смотрел на неё, с нескрываемым интересом. Всё же, он знал о писателях больше, чем ему казалось на первый взгляд, но прерывать госпожу Камисато он не стал.  — А пятый? — спросил он. — Акахито. Аяка улыбнулась уголками губ. — Акахито. Красный. Он был самым страстным из них. Его стихи полны боли, любви, отчаяния и надежды. Говорят, его имя происходит от красной печати, которую он ставил на своих произведениях. Он много странствовал, видел мир, и в его жизни была трагедия… но он не сломался. Его стихи — это крик, но в этом крике есть жизнь. Красный — цвет крови, огня, и чувств, которые невозможно скрыть. Она замолчала. Альбедо провёл ещё одну линию. Потом ещё. Он рисовал — но мысли всё ещё цеплялись за то, что она сказала. Венти — Суико. Зелёный. Свободный, как ветер. Син Цю — Аои но Окина. Синий. Мудрый, задумчивый. Аяка — Сумидзомэ. Белая. Совершенная, недосягаемая. А Кадзуха… Кадзуха — Акахито. Красный. Живой и настоящий — тот, кто позволил Альбедо коснуться своей боли, своей красоты, своей уязвимости. Они снова замолчали. Тишина заполнила комнату, погрузившись в раздумья, он вдруг понял, что не может вспомнить ни одной конкретной эмоции на лице Аяки. Она улыбалась — но как? Тепло? Сдержанно? С лёгкой грустью? Он не мог воспроизвести это в памяти. Её улыбка выходила слишком правильной, универсальной. Мел снова взял карандаш. Провёл линию по краю рукава, уточняя складки. Потом ещё одну. И ещё. Его рука двигалась быстро — почти лихорадочно, будто он пытался поймать что-то, чего уже не было. Но внутри нарастало странное чувство пустоты. В этот раз рука неестественно дернулась. Это вызвало такое удивление, что алхимик принял решение остановиться. Впервые он не знал, как закончить этот портрет. Не потому, что ему не хватало техники, а потому, что ему не хватало её. Настоящей. — Госпожа Камисато, — сказал он, не поднимая глаз. — Вы когда-нибудь чувствовали, что идеальность — это не всегда хорошо? Она замерла. В этом замирании было что-то новое, и он лихорадочно пытался ухватиться за невидимое изменение. — Думаю, — ответила она тихо, — идеальность — это дар и проклятие одновременно. Она защищает, но она же и изолирует. Альбедо поднял взгляд. На мгновение ему показалось, что она тоже что-то поняла. Что-то, чего он не мог сказать вслух. — Спасибо, за рассказ, — сказал он просто. — Это помогло. Она кивнула, и в этом жесте не было ни грамма фальши. — Я рада, что смогла помочь. Альбедо снова взглянул на холст. Он провёл линию — ровную, чистую. Всё тоже самое, снова и снова. Может, ему стоит взглянуть на работу под другим углом? — Думаю, на сегодня достаточно, — сказал он, откладывая инструмент. Аяка поднялась с той же грацией, что и всегда. Она коротко поблагодарила его, поправила рукав кимоно и направилась к выходу. Щелчок замка прозвучал тихо, почти невесомо, но в тишине комнаты он показался оглушительным. Альбедо остался стоять у мольберта. Он смотрел на портрет. Идеальные штрихи, мягкие тени. Всё было правильно, на своих местах, как он и задумывал. Но внутри — пустота. Не зияющая, а какая-то гулкая, непривычная. Он провёл пальцами по краю мольберта, ощущая подушечками древесину. Свет в комнате начал меняться — солнечные лучи озарили помещение. Пыль всё так же танцевала в утренних лучах восходящего солнца. Художник смотрел на портрет и пытался уловить хоть что-то живое в Аяке. Но в памяти остались только правильные позы, гладкие жесты, ровный голос. Она улыбалась — но воспроизвести её на холсте ему так и не удалось. На протяжении встречи девушка оставалась натянута как струна, не смотря на его рекомендации принять более расслабленное положение. Мел заново прокрутил в голове их диалог. Пять Касэн. Теперь он знал их всех. Знал, что Акахито — это Кадзуха. Знал, что Аои но Окина — Син Цю. Знал, что Суико — Венти. И знал, что Сумидзомэ — это Аяка. Она стояла перед ним — идеальная, правильная, загадочная. О ней почти ничего не было известно: жрица, служила сёгуну, ушла в отставку, чтобы посвятить себя искусству. Её история — белое пятно. Её образ — совершенная загадка. И Аяка была точным воплощением этого. Альбедо сжал карандаш так сильно, что костяшки побелели. Он не мог изменить этот портрет. Не мог добавить в него того, чего не было. Аяка не показала ему ничего, кроме маски. А он, как художник, не мог нарисовать то, чего не видел. Но Сумидзомэ — белое пятно. Загадка, которую нельзя разгадать. А Акахито — красный. Живой, и настоящий. Он позволил Альбедо прикоснуться к своей боли и уязвимости. И на портрете осталось это — момент, когда модель перестала быть моделью и стала человеком. «Я не могу найти эту деталь в портрете Аяки, — понял он. — Потому что её там нет». Альбедо медленно разжал пальцы, отложил карандаш и отошёл от мольберта. В комнате было тихо. Слышно было только его ровное дыхание. Он знал, что позже обязательно вернётся к этой работе. Дорисует, поправит, доведёт до совершенства, но сейчас он позволил себе постоять в тишине, и признать то, что уже неисправимо зрело внутри него — он скучал по красному цвету.  Может, красный и был той жизнью, которой не хватало ему в холоде портрета Сумидзомэ?