Суши вёсла

      Князев ерошит свои замызганные комьями грязи волосы и задумчиво бормочет:       — Даже не знаю, хочу ли я, чтобы твой яд на самом деле подействовал.       — Мышьяку пос…. на твои желания.       Андрей вдруг опять веселеет и отбрасывает свою сигарету в овраг, из которого только что вылез.       — Ну, мышьяк — херня, я вон только что им слегка побаловался. Да и в микродозах нейтрализуется даже некоторыми обычными продуктами.       — Мухоморами? Или кровянкой?       — Зря смеёшься! Я, может, морковку точил всю дорогу в поезде. О, бочка!       Я прохожу за Князевым за покосившийся забор и принюхиваюсь к серо-зелёной воде.       — Не, Князь, здесь не чище, чем в канаве. Даже твои знания противоядий не помогут. Наверное, ещё старый хозяин набирал.       — Или те, кто окна забил. Возможно, вместе с хозяином…       Он показывает на кривые, изъеденные жуками доски, приколоченные крест-накрест поверх разбитых рам.       — Прикинь, Андро, а я реально, когда малой был, боялся мимо таких домов ходить. Типа призраки там всякие обитают, или вот, как ты сказал, неупокоенные мертвецы.       Князев кивает.       — Да, я тоже лет до десяти заброшек стремался, а потом сам стал там прятаться и внезапно выскакивать к людям. Девчонки пищали, но всё равно вечерами приходили посмотреть.       — А сейчас так слабо?       Он вздыхает.       — Мне уже не пятнадцать. Скажут, что старый дядька дурью мается.       — А тебе не пое.…, ё-моё, кто что скажет? Чего-то моего осуждения ты не боишься.       Князев ставит гитару у ствола груши-гнилушки и присаживается на упавшую от старости ветку дерева.       — Ну, тебя я больше никогда не увижу.       — Типа я всегда буду ублажать туристов, а ты поедешь на более крутые курорты?       — Если всё пойдёт по плану…       Б.…! А какого ответа я, интересно, ждал? Сбиваю своим берцем скобу с замком, ставлю на пол рюкзак и подхватываю брошенное эмалированое со сколами ведро с надломанной ручкой.       — Располагайся с комфортом, звездун. А я пока схожу тебе за чистой водой.       Заодно и остыну сам. Батя по-любому на уши всех местных ментов поднял. И Лёшка где-то катается вместо сна, нас выглядывает…       — Дяденька, а подайте мячик!       Два шкета лет по тринадцать хитро поглядывают на меня из-за сетки-рабицы. Я легко касаюсь мяча боком стопы, он слишком тяжёлый. Уже намеренно ставлю наверх ногу и опрокидываю его в сторону: под обшивкой — округлый камень.       — А ну, спать! Не то уши вам надеру!       Малые срываются с места и через пару секунд уже перелазят через забор на другом конце своего футбольного поля. Но из-за спины я слышу более близкое и тяжёлое приземление после прыжка.       — Свой оставили, раззявы! Сыграем в пенальти до пяти на щелбан?       Князев, переодетый в свою майку, перекидывает потёртый мяч с одной руки в другую.       — Как нехер делать. Меня Лёха вдвоём со своим дружбаном пробить не могли.       — С семи шагов.       — Хочешь, чтобы тебя ветром в ворота вкатило? С десяти.       — Сойдёт. С добиваниями. Высота по твоему росту.       Он начинает поправлять камни, обозначающие границы ворот.       — Ты первый, Горшок!       Я аж опускаю руки с забора.       — Как ты меня назвал?       — Ты слышал.       Я перемахиваю на траву и отпихиваю ведро ближе к сетке.       — Готовься к унижению, с…!       — Даже не надейся, Горшок! Ты сдуешь мне всухую.