До костей

      Ребята сидели большой компанией в баре у причала. Киса, как обычно, сцепился с какими-то приезжими парнями из-за ерунды. Дело чуть не дошло до драки, но их вовремя растащили. Ваня уже собирался замять тему, когда один из местных старших, окинув его ленивым взглядом, пренебрежительно бросил: «Слышь, Кис, ты че такой заплывший? Лицо как у алкаша со стажем, харя круглая. Завязывал бы ты бухать». Пацаны рядом дружно заржали. У Кисы на самом деле просто отекли веки и щеки из-за жуткого недосыпа и дешевого энергетика, которым он полночи запивал паленые сигареты. Но для его пацанского самолюбия это стало позором. Ему нужно было срочно вернуть прежнее лицо, чтобы над ним не стебались.       Он не лазил по психологическим форумам. Киса просто забил в поисковик: «как парню быстро убрать отеки с лица». Первой же ссылкой вылез спортивный сайт, где качки перед соревнованиями обсуждали жесткую «сушку». Один из комментариев обещал: «Ебани пачку фуросемида, за сутки выгонит всю воду из организма, лицо станет рельефным». Таблетки стоили копейки, продавались без рецепта, и Киса тут же купил их в ближайшей круглосуточной аптеке. В первый раз эффект показался ему магией. Через сутки лишняя жидкость ушла, кожа обтянула челюсть, а скулы выпирали. Парни на районе одобрительно кивали: «О, Киса, сдал в весе, подтянулся. Красавчик». Иван словил от этого дикий кайф. Но он не учёл одного: фура дает временный эффект. Как только он перестал пить таблетки и съел на ночь обычную пачку чипсов, вода вернулась с двойной силой. Лицо заплыло так, что Киса едва открыл глаза утром. Страх снова увидеть в зеркале опухшую физиономию превратился в какую-то навязчивую идею. Ваня стал глотать этот фуросемид каждый день. Дозировки росли стремительно: организм быстро привыкал к химии, и прежнее количество таблеток уже просто не работало. К маю Кислов понял, что окончательно загнал себя в ловушку, из которой сам выбраться уже не может.

***

      Май в Коктебеле всегда наступал слишком резко. Ещё вчера с моря тянуло холодной сыростью, а сегодня солнце уже плавило асфальт перед школьными воротами. Все пацаны посбрасывали куртки, гоняли на причал в футболках и литрами пили ледяной квас. Все, кроме Кисы. Ваня сидел на последней парте в кабинете физики, натянув капюшон черного худи до самых бровей. Под плотной тканью его била крупная, непрекращающаяся дрожь, хотя в классе было душно. Киса уставился в окно, крутя в кармане зажигалку. В ушах стоял тонкий, звенящий гул — верный признак того, что давление снова упало.       Его личный ад имел конкретное расписание и дозировку.       Каждое утро начиналось одинаково. В шесть часов, пока мать ещё спала после ночной смены, Киса на цыпочках шёл в ванную. Запирал дверь на защёлку, лез рукой за пыльный бачок унитаза и доставал припрятанный блистер. Он уже не пил по одной-две таблетки. Чтобы просто не опухнуть к первому уроку, приходилось вытряхивать на ладонь четыре штуки. Подумав секунду, Ваня добавил пятую — для уверенности. Закинул в сухой рот и запил парой глотков ржавой воды из-под крана.       Первые пару часов после приема всегда были самыми «чистыми». Вода уходила моментально. Киса стоял перед зеркалом, затаив дыхание, и смотрел, как буквально на глазах спадает припухлость, как кожа натягивается на челюсти. Но расплата за эту сухость наступала аккуратно к середине третьего урока. Жить в абсолютном голоде неделями было невозможно — организм требовал свое, и пару раз в неделю Киса срывался.       Накануне вечером, когда мать засыпала, он в каком-то полубреду уничтожал всё, что находил в холодильнике: холодные макароны, куски засохшего хлеба, остатки колбасы с сыром. Ел жадно, давясь, почти не жуя. А потом наступало утро, фуросемид выгонял воду, но Ваню накрывала дикая, удушающая ненависть к самому себе за слабость.       Наказание за эти срывы было жестоким. После школы он запирался в комнате и изнурял себя тренировками до полной темноты перед глазами: отжимался часами, приседал, пока ноги не отказывали, и он просто падал лицом на ковер. А когда и этого казалось мало, чтобы «выжечь» съеденное, Киса курил на балконе, позже с силой тушил тлеющий окурок о собственное левое предплечье. Физическая боль от ожога на секунду заглушала тупой, панический страх снова стать опухшим. Из-за этого левая рука под рукавами худи была покрыта круглыми воспаленными шрамами.       Сейчас, на физике, измученный ночной тренировкой и утренними таблетками желудок скрутило тугой, болезненной судорогой. Киса шумно выдохнул через нос. На лбу выступила ледяная испарина. Действие фуросемида вышло на пик — мочевой пузырь распирало от невыносимого, режущего все внутренности давления. Терпеть больше не было никаких сил. В кармане завибрировал телефон — Гена писал в общий чат, зовя после уроков кентов посидеть на пирсе с чебуреками. От одного слова «чебурек» Кису едва не вывернуло прямо на тетрадь. Он резко поднял руку, не дожидаясь, пока учительница допишет формулу на доске.       — Можно выйти?       — Кислый, ты только с перемены, — недовольно обернулась физичка, но, разглядев его бледное, серое лицо с огромными тенями под глазами, махнула рукой. — Иди. Только быстро.       Киса поднялся, и в эту же секунду его левую ногу свело так, что он чуть не взвыл. Нога мгновенно окаменела, пальцы на стопе скрючились внутрь. Сцепив зубы, Ваня сделал вид, что просто споткнулся о ножку стула. Косясь на первую парту, он наткнулся на взгляд Бори Хенкина. Хенк смотрел на него тяжело, из-под нахмуренных бровей, провожая до самой двери. Киса почти бежал по коридору, сильно хромая на сведенную ногу. От жестких позывов внутри все горело, каждый шаг отдавался острой болью внизу живота. До туалета на третьем этаже оставалось метров десять, когда перед глазами окончательно поплыли жирные черные пятна. Сердце внезапно сделало удар, замерло на долю секунды, а потом заколотилось в самое горло — бешено, со скоростью пулемета. Киса толкнул хлипкую дверь туалета, ворвался в кабинку и едва успел запереть защелку. Препарат работал безжалостно, вымывая из обезвоженного тела последние остатки жидкости. Из-за бесконечных походов в туалет позывы были болезненными, а сам процесс приносил лишь жуткую слабость. Киса чувствовал, как с каждым разом из него уходят последние силы. Наконец всё закончилось. Кислов сполз по кафельной стене, тяжело дыша и хватаясь рукой за грудную клетку. Его трясло так, что зубы стучали друг о друга. Он кое-как поднялся и подошел к разбитому зеркалу над раковиной. Пальцы мелко дрожали. Он уже неделю не мог нормально удержать даже зажигалку. Ваня включил ледяную воду, набрал в ладонь и попытался умыться, но кожа казалась чужой, сухой и безжизненной. Под рукавами худи нещадно зудели свежие ожоги от сигарет. Киса уставился на свое отражение: скулы были резкими, выделяющимися. Но взгляд оставался уставшим, измученным. Дверь школьного туалета со скрипом отворилась. В отражении зеркала, прямо за его спиной, появилось бледное, слишком спокойное лицо Бори Хенкина. Хенк закрыл за собой дверь на защелку и остановился, скрестив руки на груди.       — Долго ты еще будешь здесь шкериться, Кислый? — тихо спросил Боря.       Киса даже не шевельнулся. Он медленно выпрямился, до побелевших костяшек упершись ладонями в мокрый бортик раковины, и исподлобья уставился на отражение Хенкина. Внутри всё горело от злости смешанной с бессилием. Боря со своей отросшей челкой, в затасканном черном худи «Трешер» и с этим взглядом сейчас вымораживал сильнее, чем спазмы в пустом желудке.       — Отъебись, Хенк, — хрипло выплюнул Киса, дернув плечом. — Иди на физику, пока тебе там прогул не влепили. А то папочка ругаться будет.       Ваня развернулся, натягивая капюшон еще ниже и уверенно двинулся к выходу. План был простым: пройти напролом, вбить плечо Боре в грудь и свалить из этой мерзкой школы подальше, к морю. Там, на безлюдном берегу, можно было спокойно перетерпеть очередной сбой пульса, не боясь, что кто-то увидит его слабость.       Но Хенкин даже не сдвинулся. Он остался стоять прямо посреди узкого прохода между кабинками, перекрывая дорогу к двери и засунув руки в карманы широких штанов.       — Я никуда не пойду, Кис, — ответил Боря. Он не поднимал голос, но в его тоне прорезалось то самое упрямство, которое Киса ненавидел больше всего. — Ты на себя в зеркало вообще смотрел? Тебя шатает пиздец. Из туалета не вылезаешь вторую неделю. Думаешь, никто не заметил?       — Я сказал: съебись отсюда, — процедил Киса. Он подошел вплотную, сокращая расстояние до минимума. Ваня был злее и выше Бори, он привык решать любые проблемы кулаками, но сейчас, когда он попытался грубо оттолкнуть Хенкина в сторону, его собственное тело предательски подвело. Рука, упершаяся в плотную ткань чужого худи, прямо на стыке букв принта, мелко задрожала. Киса толкнул, но вышло смазано. В глазах снова на секунду вспыхнули рваные черные пятна, а в ушах зашумело так сильно, что голос Бори показался глухим, будто из-под воды. Боря даже не пошатнулся. Вместо этого он перехватил Кису за запястье, не давая вырваться.        — Пусти, сука, пусти! — Киса дернулся, но из-за навалившейся немощи не смог освободиться. Плотный рукав его собственной черной кофты от резкого движения задрался почти до самого локтя. Кислов похолодел, попытался вырвать руку обратно, но было поздно. Боря опустил взгляд на его обнаженное предплечье и замер. Хенкин ожидал увидеть там всё что угодно: следы от уколов, дорожки, синяки от уличных разборок. Он ведь был уверен, что Кислов связался с барыгами и марафонит. Но на худой, пугающе тонкой руке Вани не было проколов. Там темнели круглые, воспаленные шрамы и свежие, покрытые корочкой ожоги, следы от сигаретных окурков. В туалете повисла тишина. Боря смотрел на эти отметины, и его лицо впервые за всё время дрогнуло. На нем отразился чистый, неприкрытый ужас.       — Че уставился, бля? — Киса хрипло оскалился, пытаясь вырвать руку. Лицо Бори пошло пятнами от внезапной ярости. Он сделал два быстрых шага вперед, настигая Кису у самой двери, перехватил его за плечи и с силой впечатал спиной в холодную плитку стены. От резкого удара из легких у Вани вышибло последние остатки воздуха.       — Кис… Что ты делаешь нахуй, сука?! — Боря впервые за всё время сорвался на крик, удерживая его у стены всем своим весом. Блондинистая челка Хенкина растрепалась, а глаза горели страхом. — Это что за хуйня на руке? Ты так упарываешься теперь? Ломку глушишь, да? Долбишь колеса и бычки об себя тушишь, чтоб отпустило?       — Отпусти... — Киса попытался поднять руки, чтобы схватить Борю за воротник его трешера и оттолкнуть, но пальцы просто безвольно скользнули по плотной синей ткани. Внутри всё стремительно остывало. Измученный желудок отозвался новой, режущей судорогой, которая заставила Ваню судорожно выдохнуть.       — Не отпущу, пока не скажешь, у кого берешь! — Боря тряхнул его за плечи, вжимая в плитку еще сильнее. — Ты же сдохнешь, еблан! Тебя Гена на пляже еле поднял, ты посмотри на себя в зеркало! Кому ты че доказать хочешь?!       Киса открыл рот, чтобы выдать обычное для него «пошел нахуй», но вместо слов из горла вырвался рваный хрип. Адреналин, который держал его последние пять минут, испарился, оставляя после себя пустоту. Перед глазами окончательно поплыло. Черные пятна, до этого кружившие по краям видимости, мгновенно схлопнулись в сплошную тьму. Сердце сделало один сильный, кувыркающийся удар где-то в самом горле, полностью сбивая дыхание, и замерло.       — Кис? Слышь, ты... — голос Бори донесся откуда-то издалека, глухо. Хватка Хенкина на плечах Кислого ослабла, потому что Ваня больше не держался на ногах. Его колени подогнулись, голова безвольно упала Боре на плечо, и Киса пугающе легким, обмякшим мешком начал сползать по стене вниз, увлекая Хенкина за собой на мокрый пол.       — Блять, Кис, — Боря присел на кафель ближе к Кислову и тряс друга за плечи. — Вань… слышишь меня?!       Киса лежал абсолютно неподвижно, завалившись набок. Из-под съехавшего капюшона виднелось болезненно белое лицо, а губы отливали синевой. Боря трясущимися пальцами потянулся к его шее, пытаясь нащупать пульс. Сердце Вани колотилось где-то глубоко, тихими, едва ощутимыми толчками, словно вот-вот готово было полностью остановится. Хенкина накрыла паника. До конца урока оставалось минут десять, и в туалет вот-вот могла ввалиться толпа пацанов, желающих перекурить. Вызывать скорую прямо в школу — значит похоронить Кису. Его со шрамами и полным истощением сразу поставят на учет, к экзаменам не допустят, а мать, которая пашет на двух работах, просто добьют этой новостью.       — Давай, вставай, сука, вставай... — сквозь зубы цедил Боря. Он бесцеремонно схватил Кису под мышки и попытался поднять. Хенкин без особого труда дотащил его до стены, привалив спиной к плитке. Голова Кислого безвольно мотнулась и упала на грудь. Боря закинул костлявую руку Кисы себе на плечо, обхватил его поперек талии и, шатаясь, поволок к выходу. Плотная черная ткань худи Хенкина мгновенно пропиталась холодным потом Кисы. Главное было — не попасться на глаза завучу. В коридоре стояла звенящая тишина, прерываемая лишь монотонным голосом учительницы из ближайшего кабинета. Боря тащил Кису, едва не волоча его кроссовки по линолеуму, в сторону старой лестницы, ведущей к черному ходу мимо спортзала. Кислов что-то хрипел под носом, но в себя не приходил. Дверь эвакуационного выхода, к счастью, оказалась заперта лишь на хлипкую задвижку. Боря с силой пнул её кроссовком, вываливаясь вместе с Кисой на залитый душным майским солнцем задний двор школы. В лицо тут же ударил горячий воздух, пахнущий сухой травой и пылью. Хенкин дотащил Ивана до тени за старыми гаражами, аккуратно опустил его на траву у бетонной стены и сам упал рядом, шумно ловя ртом воздух и пытаясь унять дрожь в коленках. Ему нужно было срочно придумать, как допереть Кису до своей пустой квартиры.