Святоша

      В свете луны и без того длинные тени зависшие над Айвери становятся ещё длиннее. Лирен не знает, сходит ли она с ума или разум просто играет свои извращенные шутки с ней. Она долго вглядывается в темноту, до тех пор, пока глаза не начинает колоть от бесплотных попыток разглядеть в каюте хоть что-то. И отворачивается, прижимается носом к широкой спине на второй половине кровати. Шутки у, чем бы оно ни было, всё равно дерьмовые. Не смешные.       Лирен Аверрис большая девочка. Она убеждает себя слишком долго в своем бесстрашии, убеждает в этом остальных каждый день, лишь бы не приходилось ощущать сочувствующие взгляды на собственной шкуре и не оказаться «девушкой в беде» - на хрен ей не сдались благородные спасатели. Быть спасённой кем-то, это всё равно, что добровольно запрячь себя в компанию бурлаков, только тянуть придётся не корабли вдоль побережья, а нечто куда тяжелее - долг, оплаченный правом на жизнь. А Лирен нравится жизнь. Безумная, сумасшедшая и непредсказуемая, такая, какая есть.  Она может быть Зверюгой, гордой и злопамятной, скалиться и кусать, пока на губах не запечётся чужая кровь; может быть той Аверрис, которую привыкли видеть все вокруг, которой она сама привыкла быть: наглой и хамоватой, играющей не чужих нервах просто забавы ради, той, что скорее откусит руку по локоть, чем позволит кому-то погладить себя.        Чужая грудь мерно вздымается и опускается под её рукой. Можно подумать, что Морт крепко спит после тяжелого дня на судне и очередной близости между ними. Можно, но Лирен уверена в обратном - он ждёт приказа от неё подняться, одеться и держать рот на замке. Унести их маленькую тайну в могилу. — Морт, ты веришь в спасение душ? - Когда липкий страх перестаёт сковывать тело, а по позвонкам прекращает перекатываться леденящее дурное предчувствие, Лирен находит в себе силы приподняться на кровати и подпереть голову рукой. — Только не заливай о путях господних и святых аминях - тебе не идёт быть праведником.        Напряженные под её рукой мышцы ненадолго расслабляются, прежде чем мужчина поворачивается на другой бок, к ней лицом. В темноте шрама почти не видать. Когда Мортимер перестал носить повязку, оставаясь с ней наедине? Наверное, почти сразу, как показал лицо впервые. Ей нравилось разглядывать ниточки зарубцевавшейся грубой кожи, запоминать узор ожога, как запоминает морские пути на картах. Намертво, чтобы наверняка. — Не знаю. Хочется верить, что это всё не просто так. Что существует какой-то смысл, помимо удовлетворения прихотей и потребностей.  — И что, потом должны приставить к медали? Наклеить на лоб звёздочку?        Её вопрос выглядит, как попытка задеть за живое, поглумиться над чужим убеждением и плюнуть куда-то глубже, чем просто в лицо. Мортимер спокоен, как и всегда. Но когда он начинает говорить, в голосе слышится улыбка, которую не видно в темноте. — Может, и то, и другое. А может ничего, кроме глубокого чувства самоудовлетворения. Знаешь, Капитан, умирая, у меня не было никаких сожалений. Наверное, ради этого и стоит верить - чтобы не жалеть.       Точно. Тема, что она старалась обходить стороной, страница, к которой не хочется возвращаться. Морт уже умирал, и умирал на её руках.  Лирен опускается обратно на кровать, ложится на спину, сложив руки в замок на животе поверх одеяла, устремив взгляд в сгущающуюся темноту на потолке. На самом деле не так важно куда она смотрит - свечи в каюте погашены, если захочется встать, придётся идти на ощупь. — Значит, всё-таки святоша.        Святые тоже умирают мученической смертью. От руки близких или по их вине, принося себя в жертву. Некрасиво, долго, болезненно. В ту ночь Морт умирал именно по её вине. Не спустилась в камбуз раньше, проглядела тот миг, когда крысы с пиратского корабля прогрызли себе дорогу в обход, в конце концов, назвалась его капитаном и повела на смерть. И продолжает вести дальше.       Мортимер замирает, в ожидании логического продолжения её мысли. Не давит и не просит объяснений, просто ждёт. Лирен чувствует его взгляд, хоть и знает, что в такой темноте с одним глазом многого не рассмотришь. И молчит.       Когда все вокруг сначала учатся ходить, она сама научилась бежать. А теперь уже летит сломя голову куда-то вперёд, куда-то, где нет абсолютно ничего - в Разлом. А это всё - каюта, мерное покачивание в ночных водах, тепло Мортимера под боком, их разговор - не более, чем короткая остановка.        Смешок. Сначала едва слышимый. Потом ещё один, он уже чуть громче. Неровный, какой-то надрывистый смех рождается в желудке и как тошнотворный ком подступает к горлу, вырываясь хриплыми и неровными волнами. И если сейчас Мортимер молча встанет, так же молча оденется и вернётся в свой камбуз, на утро она уже забудет об их разговоре, словно его и не было. Так должно быть правильно - одна жизнь, одна ночь для одной ошибки. Над ошибками, кстати, она никогда не работает, а потому допускает их снова и снова. Поэтому знает вдоль каких рёбер проходит шрам на левом боку  мужчины, поэтому помнит, под каким углом проходит ожог на его верхней губе и чувствует, когда стоит отдать ему приказ, а когда хватит простой просьбы - она не умеет работать над ошибками, только приумножать их.