We were born to fly

      «Наверное, тяжело постоянно воевать со всем миром.»       Кровь стекает по костяшкам пальцев. Эндрю разжимает кулак.       «Будь рядом, но не защищай меня.»       Би говорила о здоровых механизмах преодоления. Возможно, потратила на это несколько сессий, рассказывая во всех подробностях и приводя пример. Эндрю слушал ее, правда слушал, и пару раз пытался прислушиваться к её советам, но сейчас попытка заземлиться с помощью счета в обратном порядке или поиск трёх вещей, которые он слышит, казались смешными.       «Дай мне научиться самому за себя постоять.»       Он слышал свой собственный пульс, слышал разговоры за дверью и, кажется, слышал писк аппаратов жизнеобеспеченья где-то в своей голове. У него слишком хорошо развито воображение. Воспаленному мозгу не составило труда в красках нарисовать образ изувеченного Нила Абрама Джостена, хотя он его еще не видел. Какого черта он его не видел. Какого черта он делает здесь, в, Богом забытой, больнице Балтимора. Какого черта ему не плевать. И почему так дрожат руки.       «Я больше не хочу быть этим человеком. Хочу вернуться за тобой.»       Он слишком часто дышит. Возможно, это паническая атака. Он ненавидит анализировать своё состояние. Он слишком много вещей ненавидит, в том числе Нила Джостена.       «Не прибегай ко мне плакаться, когда тебе разобьют лицо.»       Какого черта он согласился разорвать сделку.       Какого черта его всё еще волнует то, что произошло, если Нил решил быть сам по себе. Если Нил добровольно отказался от его защиты. Если он больше не его забота. Какого черта, какого черта, какогочерта.       — Какого черта?       Кевин стоит в дверном проёме и пялится, словно не был почти задушен несколько часов назад. Какого черта он тут делает.       — Блядь, Эндрю, что за хуйня? — он двигается слишком медленно для человека, считающегося быстрым спортсменом. Недостаточно быстрым на фоне Нила — Эндрю бесит, что это имя снова всплывает в сознании. Почему Нил просто не может исчезнуть? Почему Нил всё ещё существует? Почему он просто существует? Почему он заставляет так стучать кровь в висках. Почему, почему, почему, — Ты слышишь меня? Эндрю, — Кевин, кажется, зовёт кого-то, но, вместо голоса, вокруг Эндрю эхо, напоминающее имя Рене. Рене, конечно же, Рене. У Рене по пальцу в каждом пироге. — Он не в себе. Я пытаюсь с ним поговорить, — приглушённый ответ, — Он мне нужен сейчас вменяемый. Насрать мне на кризис. Рене. Черт, Рене.       Хлопок двери. Темнота. И сильный удар под дых, заставляющий от неожиданности сложиться пополам. Эндрю делает жадный вдох, опускаясь на колени.       Наконец-то он может дышать. Все звуки возвращаются. Мир перестает так вертеться.       — Ты не дал сдачи.       Он проверяет свои ощущения. Боль в районе солнечного сплетения. Привычно, это коронный приём Рене во время спарринга, но на этот раз не такой сильный. Обычно она всегда дерётся вполсилы, но на этот раз приложила еще меньше стараний. Рене. Рене его ударила. Он поднимает взгляд вверх и видит во мраке лишь её очертания.       — Прости, — она говорит спокойным голосом, — Но иначе тебя не получается возвращать в реальность. Ты Эндрю Джозеф Миньярд, играешь под номером три за команду Лисов Пальметто, ты…       — Я в курсе, хватит.       Возвращать в реальность побоями. Рене слишком хорошо знает Эндрю. Всегда хорошо знала. Еще в их первую встречу поняла то, чего не понимали, чего не видели и не могли увидеть остальные. Даже сам Эндрю. Ее всевидение раздражало до зуда. Заставляло ярость кипеть внутри, бурлить кровь. Он хочет броситься на неё, хочет толкнуть в стену и ударить в ответ, но просто продолжает наблюдать, как она непринужденно подходит к раковине, включает воду, мочит нечто, похожее на тряпку или сверток бинтов и присаживается на колени рядом, протягивая ткань к разбитым костяшкам.       — Жив?       В горле застрял тяжелый ком, а в глазах неприятно жжёт. Эндрю не знает, который сейчас час. По ощущениям, должно быть около шести утра, учитывая время, потраченное на попытки выяснить где Нил и дорогу из Бингемтона в Балтимор. И, по ощущениям, он вывернут наизнанку намного сильнее, чем в ноябре прошлого года после встречи с Дрейком. Он вывернут, оголен и изнеможден собственными эмоциями. Собственными пустотой и горьким облегчением от знания, что Нил…       — Нил жив, а ты, Эндрю?       Сранная Рене со сранным чтением мыслей.       — Я в порядке.       Бинты холодные, облегчающие пульсацию содранной кожи, но Эндрю хочет сбросить их. Ему нужна эта боль. Ему нужно ощутить что-то, помимо крика глубоко внутри, который он ненавидит, потому что ничего не может сделать. Потому что в ловушке. Потому что бессилен. Он ненавидит быть бессильным. Он ненавидит больницы, ненавидит заботу Рене, ненавидит быть беспомощным, ненавидит себя. Он ненавидит всё, что его окружает и ненавидит быть в неведении. Он так, блядь, ненавидит это.       — Теперь ты звучишь, как…       — Не произноси это имя.       — Эндрю. Я знаю.       — Что ты можешь знать? — Эндрю гаркает, проводя руками по лицу, зарываясь пальцами в засаленные от пота и грязи после бойни волосы.       — Ты понимаешь, о чём я. Можешь не говорить, но мне хорошо известно, как выглядит злой Эндрю. Мне хорошо известно, как выглядишь ты, когда хочешь кого-то убить. Когда тянешься к ножам. Когда тебе нужно выпустить пар, чтобы не сорваться. Но я никогда не видела тебя таким, как сейчас. И я знаю, что это значит.       — Рене-Рене, ты не хочешь идти по этому пути.       — Я твоя подруга, Эндрю.       Подруга. У Эндрю нет друзей. У Эндрю нет никого. Только семья, которая его ненавидит. Только Нил, который в реанимации, и он даже не может ничего толком узнать, потому что не блядский родственник.       — Ты. Не хочешь. Идти. По этому. Пути.       Эндрю надеется быть грозным, он надеется казаться внушающим страх, каким был всегда, но что-то внутри надломилось. Какая-то часть его нутра отделилась, и осколки рассыпались по дну. Он чувствует, что голос дрожит. Чувствует, что ему нужно что-нибудь сломать. Карандаш, стул, себя. Что, блядь, угодно, лишь бы заставить океан внутри замолчать, и тут Рене кладет руку рядом с его ногой, словно поддерживающе дотрагивается, но не делает этого.       — Эндрю, — она шепчет. — Нил жив. Он вернулся.       — Он чертов лжец.       — Мы все лжецы. Ты знаешь, почему Нил солгал. Ты знаешь, что он пытался выжить.       «Дай мне научиться самому за себя постоять.»       — Он разорвал нашу сделку.       «Самому за себя постоять.»       — Ему приходили сообщения на телефон.       «За себя постоять.»       — Он знал, что за ним идут.       «Постоять.»       — Он всегда это знал.       Еще один голос в темноте заставляет машинально потянуться за ножом в повязках, но Рене предостерегающе выдвигает вторую руку вперед, и Эндрю напрягается.       — Кевин приходил за тобой не просто так, — щелкает выключатель. Свет озаряет туалет и режет глаза, — Эндрю, это Стюарт Хэтфорд. Дядя Нила.       

***

      Стюарту не вид не дашь больше сорока пяти. Его костюм измят, а в глазах застыло то, что Эндрю особенно сильно ненавидит — сожаление. Он приходит в себя, только когда осознает, что сжимает рукоять ножа в кулаке, а Рене преграждает ему путь к члену семьи Нила, который просто не может не быть замешан в случившемся. Какого черта Стюарт Хэтфорд остается таким спокойным. Какого черта он смотрит с сожалением.       — Я здесь, чтобы позаботиться о племяннике.       — Почему я тебе должен верить?       — Не должен. Я не за доверием пришел, а из уважения к тому выбору, который Натаниэль сделал. Он выбрал быть на виду из-за команды, к которой, очевидно, привязался, раз подверг себя опасности. Я мог бы и вовсе молча увезти Натаниэля отсюда, но проявил уважение и пришел к вам.       Увезти?       — Я собираюсь поговорить с врачом, и могу взять с собой одного человека. Ваш тренер сказал, что пойдешь ты.       Ваймак сказал?       — Либо убери свою зубочистку и идем со мной, либо я ухожу один.       И Эндрю идёт.