Марионетка высшего ранга

***

      Утро Чонгука начинается не в тёмной библиотеке особняка, а в его собственной постели дома. За окном светит солнце, птицы щебечут прекрасную песню весны. С кухни доносится умопомрачительный запах блинов и до боли знакомый мамин смех. Сердце Чонгука затапливает облегчение. Вскочив с постели, он бежит на этот голос, отчаянно надеясь, что авария, особняк, кукла и проклятый демон — лишь затянувшийся ночной кошмар. Но стоит ему переступить порог кухни, как тепло исчезает. Ноги проваливаются в холодный асфальт, а в лицо бьёт густой туман. Он снова на том шоссе. Машина теряет управление, удар... Но в этот раз всё иначе. Парень не просыпается. Чонгук заново проживает этот ад: видит, как зажатые в тисках металла родители пытаются выбраться, как на заднем сиденье затихла сестрёнка. На грани безумия Чонгук оборачивается и замечает в тумане силуэт. Он просто стоит и смотрит. Парень делает шаг навстречу, всматриваясь в размытые черты, но стоит туману рассеяться — он резко открывает глаза.       Демон, всё это время наблюдавший за парнем с алтаря, довольно ухмыляется, заметив выражение его лица. Чонгук задыхается от боли — не физической, а моральной. Каждый раз видеть эту аварию невыносимо. Поднявшись с места, Азазель подчёркнуто отряхивается, напоминая о своём присутствии.       — Доброе утро, мой птенчик, — бархатисто проговаривает он и снисходительно протягивает руку, но Чонгук игнорирует жест. Осознание реальности бьёт под дых, сменяясь слепой, обжигающей яростью. Это его рук дело. Он упивается его отчаянием.       Чонгук несколько секунд испуганно озирается, не понимая, где реальность, а где кошмар, а когда вспоминает — ярость накрывает его с головой. Этот кошмар — проделки демона, решившего насладиться его отчаянием.       Схватив куклу, Чонгук с силой давит пальцем на серебряное ушко, вгоняя иглу ещё глубже в тряпичное сердце. Азазель резко дёргается. Его лицо искажается от внезапной острой боли, дыхание перехватывает, а пальцы судорожно сжимают края пиджака. Он падает на одно колено, но сквозь эту муку поднимает на него взгляд и безумно улыбается.       — Давай... жми сильнее, — хрипит он, глядя прямо в глаза Чонгуку. — Убей меня, если сможешь. Но помни: если моя связь с миром теней оборвётся, двери туда закроются навсегда. И твоя семья останется в этой пустоте навечно. Их тела умрут, но души будут блуждать впотьмах. Сила подчинять у тебя, Чонгук, но ключи от их клеток — только у меня.       Чонгук замирает, осознавая, в какую дьявольскую ловушку угодил. Он может пытать его, приказывать, но не может заставить отдать то, что принадлежит ему по праву. Отпустив иглу, парень опускает куклу.       — Верни мою семью, прошу тебя, — с глубоким отчаянием шепчет он, опускаясь на колени перед демоном.       — У каждого желания есть своя цена, — Азазель протягивает руку, и Чонгук со содроганием чувствует, как его голова послушно, против воли, наклоняется под его прикосновением. Демон проводит холодными пальцами по его щеке, стирая подступающую слезу, и подносит их к своим губам.

***

      Белые коридоры больницы кажутся бесконечными, а запах антисептиков бьёт в нос. Чонгук бежит со всей скоростью, пока не замирает у дверей нужной палаты. Он толкает дверь, и этот звук тонет в самом прекрасном шуме на свете — в голосах его близких.              — ...а я тебе говорю, папа, это был самый странный туман в моей жизни! — раздаётся звонкий, ещё немного слабый голосок сестрёнки. Она сидит на кровати, обложенная подушками, и активно жестикулирует.       — Главное, что всё позади, егоза, — тихо, но с глубоким облегчением отзывается отец. Он сидит на краю соседней койки, крепко сжимая руку мамы. Мама выглядит бледной, но её глаза светятся живым, настоящим теплом.       — Чонгук! — первая замечает его мама и раскрывает руки для объятий. В следующую секунду Чонгук уже утыкается носом в больничную одежду мамы, чувствуя, как его гладят по волосам сразу две родные ладони. Они тёплые. Они дышат. Они здесь.       Дверь палаты открывается, и внутрь входит лечащий врач. На его лице, обычно строгом и усталом, играет искренняя, почти детская улыбка. Он смотрит на показатели мониторов, затем на Чонгука и качает головой.       — Ну что, группа поддержки, можете выдохнуть, — говорит доктор, поправляя очки. — Знаете, я в этой профессии уже двадцать лет, видел всякое... Но чтобы вся семья, находившаяся в глубокой коме после такой тяжёлой аварии, очнулась в одну и ту же минуту? Без каких-либо неврологических последствий? Можете верить в это, можете нет, но я скажу прямо: благодарите Бога. Это чистой воды чудо. Настоящее медицинское чудо.       «Благодарите Бога... Чудо...»       Внутри него всё леденеет и рушится. Он опускает взгляд на свои подрагивающие пальцы. Никакого Бога здесь не было. И никакого чуда — тоже. Была сделка. Была цена, которую он согласился заплатить.       Пока его семья смеётся, обсуждая скорое возвращение домой, Чонгук медленно отступает к стене палаты, чувствуя, как его накрывает удушливая, невидимая тень. Спасая их, он совершил худший в своей жизни обмен. Двери их клеток открылись, Азазель сдержал слово. Но, выпустив своих близких на свободу, он сам добровольно шагнул во тьму. Он запер себя в его личной, дьявольской клетке.       Возвращаться домой не хотелось. Хотелось побольше времени провести с семьёй, но время посещения уже закончилось, и Чонгука мягко выпроводили за дверь палаты. Нужно было возвращаться домой, где его, кроме этого демона, никто не ждал...

***

      Чонгук уже несколько минут стоял перед собственной входной дверью, сжимая в кармане куртки тряпичную куклу. Металлическое ушко иглы до боли въедалось в ладонь, но это была единственная ниточка контроля, которая у него осталась. Семью оставили в больнице под наблюдением до утра, дом был пуст.       Точнее, он должен был быть пуст. Чонгук знал, кто ждёт его внутри. Сердце испуганно билось о рёбра, а рука на ручке двери окоченела. Переступить этот порог означало добровольно войти в логово зверя. Сглотнув ком страха, он повернул ключ и толкнула дверь.       В доме было непривычно тихо, будто затишье перед бурей. Пахло грозой, дорогим парфюмом и едва уловимым дымом. На полу в прихожей лежали тени, которые, казалось, шевелились медленнее обычного.       Чонгук прошёл в гостиную. Азазель обнаружился в полумраке, устроившись в кресле его отца. Он сбросил пиджак, закатав рукава чёрной рубашки, и лениво листал одну из книг его мамы. При его появлении он не шелохнулся, лишь скользнул по нему обжигающим взглядом из-под полуприкрытых век.        — Ты долго, птенчик. Я уже начал скучать, — его голос прозвучал низко, бархатисто, заполнив собой всё пространство, но Чонгуку от этого становилось тошно. Видеть, как этот демон по-хозяйски сидит в папином кресле и своевольно берёт вещи его матери, било в самое сердце.       — Чего ты хочешь? — Чонгук постарался, чтобы его голос звучал твёрдо, но он всё равно дрогнул. Азазель медленно закрыл книгу и отложил её в сторону. Он поднялся — бесшумно, будто хищник, выжидающий свою жертву. Напряжение между ними стало почти осязаемым, воздух словно загустел. Демон сокращал расстояние между ними неторопливо, упиваясь его страхом и тем, как судорожно вздымалась его грудь. Когда он подошёл вплотную, Чонгук затаил дыхание. Он был слишком близко. От него веяло холодом, но этот холод странным образом завораживал.              Азазель медленно поднял руку и коснулся пряди его волос, заправляя её за ухо. Его пальцы едва ощутимо скользнули по его шее, заставив Чонгука вздрогнуть от волны покалывающих мурашек.       — Боишься меня? — тихо, почти интимно спросил он, наклоняясь к его лицу. — Теперь, когда твои любимые куклы ожили, ты кажешься таким беззащитным...       Демон на секунду замер, а затем его губ коснулась мягкая, пугающе нежная улыбка. В его глазах, обычно холодных и безжалостных, промелькнуло что-то похожее на искреннее восхищение. Он сделал ещё полшага, практически прижимая его к косяку, но в этом жесте не было грубости — только гипнотическая, опасная близость. Он аккуратно накрыл его руку, лежащую в кармане, своей широкой, холодной ладонью. Прямо поверх куклы.              — Жми, — прошептал он ему в самые губы, и в его голосе послышалась странная, порочная ласка. — Рани меня, если это заставит твоё сердце биться так же часто. Мне нравится твоя ярость, Чонгук. Но знай: это может обернуться против тебя.       Он отстранился всего на пару сантиметров, не разрывая зрительного контакта, и добавил с едва заметной, дразнящей ухмылкой:       — Располагайся. Теперь это наш общий дом.