Два процента

Салон находился в подвальном помещении старого дома на окраине Колумбии. Туда вела узкая лестница, стены которой были увешаны эскизами — черепа, цветы, геометрические узоры, женские лица с пустыми глазами. Лампочка над входом мигала с интервалом в три секунды, и Нил уже успел сосчитать до сорока семи, когда Эндрю наконец толкнул тяжелую металлическую дверь. Запах стерильности и чернил ударил в нос первым же глотком воздуха. Смесь спирта, латекса и чего-то сладковатого — может, самого дешевого освежителя, который пытался перебить все остальное. Нил задержался на пороге на секунду дольше, чем следовало, и сразу же почувствовал на себе взгляд Эндрю. — Входи. — Голос не терпел возражений, но и не давил. Просто констатировал факт. Нил вошел. Помещение оказалось меньше, чем он предполагал. Две рабочие станции, разделенные ширмой с выцветшими драконами. Стул, больше похожий на стоматологическое кресло, с подлокотниками и регулируемой спинкой. На стенах — сертификаты, обрамленные в дешевые рамки, да фотографии готовых работ, от которых у обычного человека засосало бы под ложечкой. У дальней стены, скрестив руки на груди, стоял мастер. Невысокий парень с выбритым затылком и длинной челкой, закрывающей правый глаз. В левом ухе — тоннель размером с монету. На предплечьях — сплошной черный узор, поднимающийся до локтей. Он смотрел на них без интереса, скорее с усталой привычкой человека, который видел слишком много разных людей в этом кресле. — Договор? — спросил он, не здороваясь. Эндрю молча достал из кармана сложенный лист и протянул ему. Мастер пробежал глазами по тексту, хмыкнул, потом перевел взгляд на Нила. Изучающе, чуть дольше, чем позволяли приличия. — Он в курсе? — Он здесь, — ответил Эндрю. Нил ощутил знакомый укол раздражения — острый, быстрый, как заноза. Эндрю говорил о нем так, будто Нила не было в комнате. Будто он был вещью. Собственностью. И Нил ненавидел это чувство — ровно до тех пор, пока не встречался взглядом с Эндрю. Тогда оно превращалось во что-то другое. В тепло. В безопасность. В то, что он не мог объяснить словами, даже если бы захотел. — Садись, — сказал мастер, кивая на кресло. Нил шагнул вперед, но Эндрю перехватил его за запястье. Пальцы сжались ровно настолько, чтобы остановить — не больно, но недвусмысленно. Нил замер. — Мы вместе, — сказал Эндрю мастеру. — Оба. Тот поднял бровь — единственную, что была видна. — Место? — По два символа. На внутренней стороне запястья. — Эндрю отпустил руку Нила и достал из кармана второй лист — на этот раз с эскизом. Нил даже не заметил, когда он его нарисовал. — Этот. Мастер взял бумагу, повернул к свету. Две цифры. Два процента. Строгим, геометричным шрифтом, без засечек. Чисто. Холодно. Идеально. — Проценты, — произнес мастер без всякого выражения. — Оригинально. В голосе не было насмешки. Только констатация. Нил подумал, что этот парень, наверное, слышал столько дурацких просьб за свою карьеру, что уже ничему не удивлялся. Татуировки с именами бывших. Портреты умерших собак. Цитаты из песен, которые никто не слушает. Все это стекало на пол вместе с каплями крови и слезами клиентов. — Да, — коротко ответил Эндрю. — Мы готовы. Нил не был готов. Он сел в кресло, и кожа под ним прогнулась, пахнущая чем-то химическим. Эндрю устроился рядом — на пластиковом стуле, который жалобно скрипнул под его весом. Колени почти соприкасались. Нил чувствовал тепло — минимальное, почти несуществующее, но оно было. От Эндрю всегда веяло холодом, но сейчас, в этом подвальном помещении с мигающей лампой, он казался самым теплым объектом во вселенной. Мастер разложил инструменты. Иглы. Банки с чернилами. Бумажные полотенца. Перчатки. Все двигалось по строгому алгоритму, без лишних движений. Профессионал. Нил знал таких — они ценили порядок, потому что порядок означал контроль, а контроль означал безопасность. — Я сделаю сначала ему, — сказал мастер, глядя на Эндрю. — Потом тебе. Или хочешь синхронно? — Сначала мне, — ответил Эндрю. Мастер кивнул и начал обрабатывать запястье Эндрю спиртом. Тампон был холодным, и Нил видел, как дрогнула мышца на руке Эндрю — едва заметно, почти неуловимо. Тот, кто не знал его, не заметил бы вообще. Но Нил заметил. Эндрю сидел с непроницаемым лицом, пока мастер наклеивал трафарет, пока проверял расположение. Нил смотрел на его профиль — острый, почти хищный. Свет падал на лицо Эндрю сбоку, подчеркивая скулы и темные круги под глазами. Он не спал прошлую ночь. Нил знал это, потому что тоже не спал. — Ты уверен? — спросил Нил тихо, так чтобы мастер не услышал. Эндрю повернул голову. Взгляд встретился с его — холодный, темный, непроницаемый. И в этом взгляде было столько всего, что Нил почувствовал, как его собственное горло сжалось. — Два процента, Джостен. — Голос Эндрю был ровным, без эмоций. — Больше ни у кого нет. Он говорил это так, будто это было самое простое заявление в мире. Будто не было лет сомнений, гнева, попыток пробиться сквозь бетонные стены, которые Эндрю выстроил вокруг себя. Будто это не была высшая форма доверия от человека, который никому не верил. Нил кивнул. Ему хотелось сказать что-то. Может быть, спросить, почему именно два. Почему не один. Не десять. Не ноль. Но он знал, что не получит ответа — во всяком случае, не сейчас и не здесь. Эндрю озвучивал свои правила только тогда, когда считал нужным. И их молчаливая договоренность о том, что Нил перестал требовать объяснений вслух, была, возможно, самой сложной частью их отношений. Мастер включил машинку. Звук прорезал тишину — дребезжащий, монотонный, такой же стерильный, как все вокруг. Нил почувствовал, как его собственные пальцы сжимаются в кулак. За Эндрю. За себя. Игла коснулась кожи. Эндрю не дрогнул. Он сидел так же неподвижно, как сидел в машине, как сидел на скамейке, как сидел в любой другой момент своей жизни, когда мир вокруг него рушился или не рушился. Его лицо оставалось пустым, только глаза — эти ослепительно светлые глаза — были полностью открыты, и Нил видел свое отражение в них. — Ты смотришь, — сказал Эндрю. Это не был вопрос. Это была констатация факта, сдобренная чем-то, что могло быть одобрением. — Да, — ответил Нил. И не отвел взгляд. Чернила входили под кожу, вырисовывая первый символ. Цифра два. Простой, строгий знак, который ничего не значил для постороннего. Но для них — все. Нил почувствовал, как его пальцы сами собой расслабились, когда он увидел, как тонкая черная линия проступает на бледной коже Эндрю. Теперь это было навсегда. Не смыть. Не стереть. Не отрицать. Эндрю молча смотрел на процесс. Его рука лежала неподвижно, мышцы были расслаблены, дыхание ровное. Нил знал, что для него боль не была проблемой — Эндрю умел отключать эту часть себя. Но тот факт, что он позволял мастеру прикасаться к себе, что он доверял незнакомцу иглу у своей кожи, что он вообще сидел здесь — это было больше, чем просто демонстрация. Это было заявление. Нил смотрел на цифру, которая постепенно принимала свою окончательную форму. Два. Знак процента. Четкие, ровные линии, которые будут всегда напоминать им о том, что они разделили друг с другом. О том, что Нил Джостен имеет больше доверия Эндрю Майнарда, чем кто-либо еще в этом мире. Когда мастер закончил и протер кожу антисептиком, Нил выдохнул. Он даже не заметил, что задерживал дыхание. Эндрю посмотрел на свежую татуировку, потом перевел взгляд на Нила. — Теперь ты. Нил сглотнул и кивнул. Он поднялся с места, и Эндрю тут же занял его место на пластиковом стуле. Когда Нил сел в кресло, он почувствовал, как пальцы Эндрю коснулись его запястья — там, где еще не было татуировки. Прикосновение было легким, почти невесомым. Но Нил знал, что это значит. «Я здесь. Я рядом. Я не уйду». Мастер обработал его запястье, наклеил трафарет. Нил смотрел на свои пальцы, сжатые в кулак. Игла коснулась кожи — и боль пронзила руку, острая, жгучая. Нил дернулся, и в тот же момент пальцы Эндрю сжались сильнее. — Не двигайся, — сказал Эндрю. Голос был тихим, но внутри него звенела сталь. Нил почувствовал, как дрожь проходит через его тело и исчезает, оставляя только эхо боли. Он заставил себя расслабиться. Вдох. Выдох. Пальцы Эндрю все еще держали его запястье, и это единственное, что удерживало Нила в реальности. Игла выводила линии. Два. Процент. Чистый, строгий шрифт. Нил смотрел, как чернила входят в кожу, окрашивая ее в темный, почти черный цвет. Он чувствовал каждое движение мастера, каждую вибрацию машинки. Но главное — он чувствовал, как Эндрю не отпускает его. — Почему два? — вдруг спросил Нил, не осознавая, что произнес это вслух. Мастер не остановился, продолжая выводить символы. Эндрю молчал так долго, что Нил уже подумал, что ответа не будет. Но потом он заговорил — и голос его был глуше обычного, почти неуверенным. Почти. — Потому что один — это ложь. А ноль — это смерть. — Пауза. — Два — это выбор. Нил закрыл глаза. Боль пульсировала в запястье, но она была теплой, почти успокаивающей. Он представлял, как эта цифра будет на его коже до конца его дней. Как она будет напоминать ему о том, что он не один. Что есть кто-то, кто доверяет ему на два процента — и этих процентов достаточно, чтобы держаться, когда всё идет к черту. Когда мастер закончил, Нил открыл глаза. Татуировка была идеальной. Четкая, ровная, без единого изъяна. Он смотрел на свою руку и чувствовал, как внутри него поднимается что-то, похожее на удивление. Он не ожидал, что это будет так... правильно. Так естественно. Эндрю смотрел на него. Пустые глаза, белое лицо. И Нил знал, что ему не нужно говорить, как много это значит. Потому что Эндрю уже знает. Мастер наложил повязку и дал инструкции — простые, четкие, как и все в его жизни. Не мочить. Не трогать. Прийти на проверку. Эндрю слушал, не перебивая, и Нил смотрел на его профиль и думал о том, сколько еще таких моментов они разделят. Сколько еще татуировок, решений и общих секретов. Они вышли из салона, и ночной воздух ударил в лицо холодом. Нил глубоко вдохнул — впервые за несколько часов по-настоящему глубоко. Эндрю стоял рядом, и их руки почти касались. — Спасибо, — сказал Нил тихо. Эндрю повернулся к нему. В темноте его глаза казались почти черными, но Нил знал, что на самом деле они светлые — до такой степени, что больно смотреть. — Не благодари меня, — ответил он. — Это не подарок, Джостен. Это обязательство. И он пошел к машине, не оборачиваясь. Но Нил знал — он всегда будет ждать его. Потому что два процента — это не просто цифры на коже. Это мост, который они построили через бездну собственного недоверия. И он не рухнет. Нил посмотрел на свою повязку, прижал пальцы к ней и почувствовал, как под тканью пульсирует боль. Живая. Настоящая. Как и все, что между ними. Два процента, — подумал он, следуя за Эндрю. — И это всё, что мне нужно. --- Утро началось с того, что Кевин Дэй ворвался в общую гостиную в пять минут восьмого с таким видом, будто увидел призрака. Нил сидел на диване с чашкой кофе, которую ему поставил Эндрю — не потому что тот был заботливым, а потому что ненавидел, когда Нил возился с плитой до того, как выпьет свою дозу кофеина. Горячий, почти черный, с двумя ложками сахара, которые Эндрю добавлял молча и без напоминаний. Нил смотрел в стену и пытался убедить себя, что боль в запястье — это всего лишь отголосок вчерашнего дня, а не сигнал к чему-то большему. Кевин остановился в дверях так резко, что его кроссовки скрипнули по полу. Светлые глаза расширились, рот приоткрылся, и выражение на его лице было настолько комично-ошеломляющим, что даже Эндрю поднял бровь. — Что? — спросил он, не поворачивая головы. Он стоял у окна с сигаретой, которую еще не зажег, просто держал между пальцами, как напоминание о том, что мир не может существовать без никотина. Кевин ткнул пальцем — сначала в Эндрю, потом в Нила. — Это. Это... Вы это сделали? Это сделали? — Голос его был выше обычного, почти истеричным. Нил услышал в нем нотки, которые обычно появлялись, когда Кевин видел, как кто-то из команды принимает решение без его участия. Нил поднял руку, показывая повязку на запястье. — Если ты о том, что мы сделали татуировки прошлой ночью — да. — Я не спрашивал, что вы сделали. — Кевин шагнул внутрь, и его лицо побагровело. — Я спрашивал, почему вы сделали. Боже, Эндрю, ты же ненавидишь все это. Ты даже на медицинские процедуры соглашаешься только под угрозой смерти, а тут... — Ты закончил? — Голос Эндрю был ровным, но в нем звучало предупреждение. Словно нож, который только что достали из ножен — не замахнулись, но уже показали блеск лезвия. Кевин сделал шаг назад — инстинктивно. Нил заметил это, но не стал акцентировать. Он знал, что Кевин боится Эндрю. Все боялись. Кроме него. — Ты не понимаешь, — продолжил Кевин, понижая голос, но не скорость. — Эта цифра. Два процента. Это же... это... — Это наша татуировка, — перебил его Нил. Он отставил чашку на столик и встал, чувствуя, как его собственное раздражение поднимается внутри, горячее и колючее. — Наша. Не твоя. Не имей привычку вторгаться в то, чего не понимаешь. Кевин уставился на него с той же смесью ужаса и негодования, с которой обычно смотрел на непослушных новичков. — Я понимаю больше, чем ты думаешь, Джостен. И если думаешь, что эти два процента что-то значат... — Они значат всё, — тихо сказал Эндрю. Все трое замерли. Эндрю медленно повернулся от окна. Солнце падало ему на лицо, подсвечивая светлые волосы до золотистого блеска. Но глаза его оставались темными — глубокими, пустыми, как колодец, в который никто не рисковал заглянуть. Он подошел к Кевину в три шага. Медленно, почти лениво, как кошка перед прыжком. Остановился в полуметре, не нарушая личного пространства, но вторгаясь в него своим присутствием — слишком близко, чтобы Кевин мог игнорировать. — Ты слышал меня, Дэй? — спросил он. — Эти два процента — всё. И если ты когда-нибудь еще раз позволишь себе комментировать, что я делаю со своей кожей, и что Нил делает со своей, я вырву твой язык и заставлю тебя его проглотить. Никто не усомнился, что он сделает именно это. Кевин сглотнул. Его кадык дернулся. Нил видел, как побелели костяшки его пальцев на дверном косяке. — Это глупо, — выдавил Кевин, но его голос дрогнул. — Это... это не имеет смысла. Два процента доверия — это ничто. Это меньше, чем... — Это больше, чем у тебя, — ответил Нил. Он сам удивился тому, как это прозвучало — спокойно, почти безразлично. Но внутри него бушевал шторм. Потому что он знал, что Кевин прав. Два процента — это действительно ничто. По всем логическим меркам, по всем учебникам психологии, по всем проклятым шкалам и тестам, которые они проходили в детстве, которые ненавидели, которые разбивали им жизни. Два процента — это смехотворно мало. Но Эндрю дал ему два процента, и Нил знал — этот человек не дал бы и одного, если бы не был уверен на все сто. — Это не для того, чтобы ты понимал, — сказал Эндрю, глядя на Кевина. — Это для того, чтобы ты принял. И он развернулся, подошел к Нилу, взял его за руку — ту, что была с повязкой — и приподнял ее так, чтобы Кевин мог видеть запястье. — Ты видишь это? — спросил он, и его голос стал тихим, почти нежным. — Видишь? Кевин кивнул. — Это доверие. — Эндрю посмотрел на него, и в его глазах что-то мелькнуло — что-то, что Нил не мог распознать. Может быть, гордость. Или просто усталость от бесконечных попыток объяснить то, что невозможно объяснить. — Это не цифры, Дэй. Это безопасность. Это стена, которую мы построили для себя. И никому не позволено в нее вмешиваться. Даже тебе. Кевин смотрел на них — на Эндрю, который держал руку Нила, как самую ценную вещь в мире, и на Нила, который позволял это, который даже не думал отстраняться. И в его взгляде мелькнуло что-то вроде понимания. Не полного, но достаточного. — Ладно, — сказал он наконец. — Ладно. Но если кто-то спросит... — Никто не спросит, — перебил его Эндрю. — Потому что ты никому не скажешь. И Кевин кивнул еще раз — уже сдаваясь, отпуская ситуацию, как отпускают мертвый груз, который тащили слишком долго. Он вышел из комнаты, и его шаги быстро затихли в коридоре. Нил выдохнул. Все напряжение последних минут вышло из него вместе с дыханием, и он почувствовал, как его плечи опускаются. — Спасибо, — сказал он Эндрю. — За то, что защитил. Эндрю все еще держал его руку. Он не смотрел на Нила — он смотрел на повязку, и его пальцы слегка сжимали запястье, словно проверяя, все ли еще там, что они вчера сделали. — Я не защищал тебя, — сказал он наконец. — Я защищал нас. Нил улыбнулся — уголком рта, едва заметно. — Я знаю. И он поднял руку с повязкой, поднес ее к своим губам и поцеловал ткань там, где под ней скрывалась татуировка. Символ того, что он не один. Что кто-то готов делить с ним мир — даже если этот мир состоит из двух процентов. Эндрю смотрел на него. И в его глазах что-то изменилось — стало мягче, теплее. Он не улыбнулся — это было бы слишком, — но его пальцы дрогнули. — Завтра, — сказал он. Нил нахмурился. — Что завтра? — Снимаем повязки, — ответил Эндрю. — Я проверю, как заживает. — Эндрю, ты не врач... — Я сказал, что проверю. И Нил замолчал, потому что знал — спорить бесполезно. Но внутри у него разлилось тепло, такое сильное и неожиданное, что он почти зажмурился. Два процента. Очень мало. Но достаточно, чтобы чувствовать себя живым. Весь день прошел в каком-то странном, дурманном состоянии. Нил чувствовал повязку на запястье каждую секунду — не боль, нет, скорее присутствие. Словно кто-то шептал ему на ухо: «Ты не один, ты не один, ты не один». Команда тренировалась, как обычно, но Нил замечал, что Эндрю двигается чуть ближе к нему, чем всегда. Не касаясь, но почти. Не вторгаясь в пространство, но стоя на его границе. И другие игроки, которые подходили к Нилу с вопросами или комментариями, получали от Эндрю такой взгляд, что сразу отступали. Нил улыбался про себя. Он играл в тот вечер лучше, чем обычно — быстрее, точнее, почти неуязвимо. Шайба как будто сама находила его клюшку, а вратари не могли угадать его движения. Он слышал, как Мэтт кричал с трибун что-то одобрительное, как Никки присвистывал, но он не обращал на них внимания. Он смотрел на Эндрю. Тот стоял в воротах, как всегда — неподвижный, сосредоточенный, с пустыми глазами и расправленными плечами. Но иногда, когда Нил забивал гол, он замечал, как Эндрю кивает — почти незаметно. И Нил знал, что этот кивок стоит больше, чем любые аплодисменты. После игры они сидели в раздевалке. Все ушли в душ, а Нил остался на скамейке, рассматривая свою повязку. Она была свежей — Эндрю поменял ее перед игрой, молча и умело, как делал это всегда, когда нужно было что-то починить или защитить. — Ты будешь пялиться на нее всю ночь, — сказал Эндрю, появляясь рядом. Нил поднял голову. — Может быть. Эндрю сел рядом. Расстояние между ними было минимальным — для обычных людей, но для них это было почти объятием. Нил чувствовал, как от Эндрю пахнет потом и льдом, как его дыхание чуть сбито — они ведь тоже играли, и даже для такого игрока, как Эндрю, это было нагрузкой. — Я хочу увидеть, — сказал Эндрю. Нил посмотрел на него. — Что? — Когда снимем повязки. Утром. Я хочу увидеть, как оно выглядит. Нил кивнул. Он понимал, что для Эндрю это важно — видеть результат. Проверять контроль. Убеждаться, что все сделано правильно. — Хорошо, — ответил он. — Ты увидишь. Ночью Нил не мог уснуть. Он лежал в своей комнате и смотрел в потолок, слушая тишину, которая иногда взрывалась криками за стеной — кто-то из новичков смотрел фильм на полной громкости, кто-то разговаривал по телефону. Он прижимал запястье к груди и чувствовал, как пульсирует кожа под повязкой. Ему казалось, что он слышит шум собственной крови, которая бежит по венам и собирается там, где игла оставила свой след. Два процента. Он перебирал в голове все события прошлых лет, все моменты, когда он был уверен, что останется один навсегда. Когда он боялся довериться кому-то, кто мог использовать его слабость против него. Когда он закрывался так плотно, что даже сам не мог пробиться сквозь собственные стены. И теперь — два процента. Этого было достаточно. Более чем достаточно. Он закрыл глаза и в конце концов уснул с улыбкой на губах. Утро наступило слишком рано, как всегда. Нил проснулся от шума за дверью — кто-то громко передвигал мебель, кто-то кричал, что у него украли носки. Обычный хаос общаги. Но он не обратил на это внимания. Он смотрел на свою руку, которая лежала на подушке, аккуратно перевязанная бинтом. Через ткань проступал уже заживающий рисунок. Эндрю вошел без стука — как всегда. У него в руках были новые бинты, антисептик и какая-то мазь. Он молча поставил все это на тумбочку и сел на край кровати Нила. — Давай, — сказал он, протягивая руку. Нил протянул ему запястье. Эндрю начал снимать повязку медленно и аккуратно, как будто работал с чем-то хрупким. Его пальцы были прохладными и уверенными. Нил смотрел, как ткань отклеивается от кожи, как открывается первый взгляд на татуировку. Цифра два. Знак процента. Черные линии на фоне слегка красноватой кожи. Эндрю долго смотрел на это — так долго, что Нил начал беспокоиться. — Что? — спросил он. — Что-то не так? Эндрю поднял на него взгляд. И в этом взгляде было что-то, что Нил не мог назвать. Что-то сырое и одновременно твердое, как камень под водой. — Правильно, — сказал он. — Идеально. Джостен, это идеально. Он прикоснулся к татуировке пальцем — легко, почти невесомо. И Нил почувствовал, как его тело вздрагивает от этого прикосновения, хотя боли не было. — Ты теперь никогда не снимешь это, — сказал Эндрю. — Никогда не сможешь уйти. Нил улыбнулся — широко, искренне, как не улыбался уже давно. — Я и не собирался, — ответил он. — Я всегда был здесь. Ты просто не замечал. Эндрю посмотрел на него — и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на тепло. Он наклонился вперед и коснулся лбом лба Нила. Дыхание смешалось. Они сидели так целую минуту — в тишине, которая была громче любых слов. А потом Эндрю отстранился и начал наносить мазь на татуировку, аккуратно и методично. Ничего не изменилось. Они все еще были такими же, как вчера — сломанными, неидеальными, боящимися друг друга до потери пульса. Но на их запястьях были два процента. И этого было достаточно. — Завтра, — сказал Эндрю, закончив перевязывать руку, — мы пойдем на утреннюю тренировку. Потом поедим. Потом ты расскажешь мне, почему ты смотрел на меня вчера после игры так, будто я был единственным человеком на планете. Нил моргнул. — Я не смотрел, — сказал он. — Ты смотрел, — ответил Эндрю, и в его голосе звучала уверенность, которая не терпела возражений. Нил улыбнулся. — Ладно, — сказал он. — Возможно, смотрел. Но ты не спрашивал. Эндрю замолчал на секунду, и его глаза стали серьезными. — Я спрашиваю сейчас, — сказал он тихо. Нил посмотрел на свою руку, на свежую повязку, под которой скрывалась татуировка. Он поднял голову, и его взгляд встретился с взглядом Эндрю. — Потому что ты — мой дом, — сказал он. Эндрю вздрогнул. И, кажется, впервые за очень долгое время он не знал, что ответить. — Хорошо, — сказал он наконец. — Тогда завтра я не опоздаю. Он вышел из комнаты, оставляя Нила одного. Нил смотрел ему вслед и чувствовал, как внутри него разливается тепло, которое он привык прятать так глубоко, что даже сам иногда забывал, что оно существует. Два процента. И целый мир.