in memory of those who chose the sea

I am relieved

that I'd left my room tidy

they'll think of me kindly

when they come for my things

i. Володя безнадëжно болен. Володя отравлен, неизлечим — сколько себя помнит, под сердцем носил что-то непокорное и мерзкое. Оно не позволяет забыть о себе ни на секунду, прорастает сквозь лëгкое и неотвратимо цветёт. Должно быть, из странного чувства родства он так влюблён в разлетающиеся о судно волны и всех чертей, что в них водятся. — Спускайся, родной, — ласково шелестит омут. Безликие духи тянут к нему костлявые пальцы. — Нет уж, — он облокачивается на фальшборт, подпирая голову рукой. — По крайней мере, не сегодня. Он ядовитый, заразный и смертельно уставший. В нём зреет что-то пугающе громкое, бестолковое и дикое. Среди пенистых волн оно не унимается и точно не становится тише, не ластится к рукам — просто бесцветный шум реки всегда оказывается громче. Поэтому Володя остаётся здесь. — Может, представишься? — У чудовищ нет имён, — решительно гудят пенистые волны. — И как мне тебя звать? Ответа не следует. Вместо этого лишь на мгновение всё стихает, и Володе это не нравится. Штиль всегда сменяется бурей — не важно, внутри или снаружи. Точно подтверждая его мысль, гладь рассекает грубое острое тело, которое за собой тащит мерцающий хвост. — Вы вроде обычно не выходите к людям, — спокойно замечает Володя. Он слишком измотан собой, чтобы здраво очерчивать границы реальности. Чешуйчатый хвост снова с нервным всплеском пускает круги по воде вместо ответа, и только с этим жестом шестерёнки в Володином мозгу начинают лениво двигаться. Даже тогда он не отстраняется от бортика — ничего не случится, если склизкие пальцы потащат его ко дну. По крайней мере, ничего плохого. — Считай себя исключением, — существо подплывает ближе. — Хотел поглядеть, на кого мои чары не действуют. — Мне и своей нечисти в голове хватает, — бледно улыбается Володя. — Всё равно просто утащить тебя под воду было бы скучно, согласись, — тëмные кудри липнут к шее, и белое, как пергамент, лицо на их фоне кажется чужим. — Как знать. Холодный пронзительный взгляд намертво прилипает к солëной коже — с того самого момента Володя не перестаёт ощущать его ни на секунду. Даже свыкается. — Зови меня Поэт. ii. Так вот — Володя свыкается. Потому что Поэт навещает его каждый день, стоит солнцу приблизиться к горизонту. — Почему ты всё время здесь? — мерцающий хвост колотит по воде. Поэт напоминает измождённую овчарку — тощую, как смерть, навязчивую и упорную. За ним тянется какое-то жуткое очарование. — Это я у тебя должен спросить. Мне всё равно нечего делать на суше, а вот почему ты продолжаешь за мной таскаться — загадка, — Володино искреннее непонимание звучит почти ласково. — Знаешь, то, что я тебя пощадил — крайне редкий подарок, — чеканя каждое слово произносит Поэт. — Когда подарки не принимают, это задевает. — Ничем не могу помочь, — Володя пожимает плечами и машинально тянется к сигарете — мысль о суше вызывает у него едва ли не тремор. — Меня там боятся. Поэт окидывает его оценивающим взглядом, затем — ещё и ещё раз. — С чего им бояться смертного? — наконец спрашивает он. — Знаешь, когда у тебя в голове нескончаемый поток мыслей, каждая из которых хуже другой, и ни одну из которых ты не контролируешь, хотя правда очень пытаешься, это может пугать, — Володя так тщательно подбирает слова, что его лицо возвращает привычное расслабленное выражение только под конец. — Они все будто чужие. И ужасно навязчивые. Поэт внимательно, почти изучающе елозит по нему нечëтким рыбьим взглядом. Обычный, невысокий, довольно крепкий, но не более, в целом — ни туда ни сюда. Только руки почему-то трясутся постоянно и взгляд затравленно бегает. Ну и бред. Бояться в нём решительно нечего. — Подплывëшь ближе, и я не могу обещать, что не вцеплюсь тебе в горло, — мрачно предупреждает Володя. — Думаешь забить меня голыми руками и задушить тросом? — непонятно, шутит он или нет, но каким-то образом достаëт почти дословно каждую чёртову фразу из его головы. — Думаю, — Поэт упорно не отплывает. Пялится впалыми глазницами. — В любом случае, здесь тебе тоже не место, человек, — наконец выплëвывает он, но взгляд ни на тон не меняет. Одновременно безжизненный и чертовски ясный он не позволяет отвести глаза. И Володе даже нравится эта внезапная противоположность изнурительному тотальному одиночеству — теперь в него вцепляются мëртвой хваткой. Хоть и толку в этом нет. — Вот скажи, что происходит с теми, кого вы забираете? — вдруг спрашивает он. Поэт глядит на него, как на прокажённого — не так, как родня или медики. По-другому, без злого упрëка. Его взгляд всё ещё слишком многогранен для мертвеца. Едва ли не живее Володиного. — Очевидно же — они тонут. Одни потом становятся такими же, как мы. Другие всплывают через пару суток, — нехотя произносит он. — Да, не везëт же некоторым, — задумчиво роняет Володя, не уверенный, кого конкретно имеет в виду. Он ждёт, что Поэт шлëпнет хвостом и скроется в волнах, но тот терпеливо чего-то ждёт. Может, начинает понимать, насколько не к месту редкая милость, которую он так бестолково растрачивает. — Как думаешь, от чего зависит исход — в смысле, превратишься ты в чудовище или просто перестанешь дышать? — вопрос ожидаемый, но Поэта его вовлеченность, по правде говоря, пугает. Пугает настолько, насколько вообще возможно напугать существо, скитающееся между жизнью и смертью бог знает сколько лет. Заставляет напрячься. Уж очень она ему знакома. Как и весь Володя вцелом — Поэт, кажется, знает о нём всё на свете по собственному горькому опыту, от которого спустя столетия осталось только тревожное послевкусие. — Понятия не имею. Одни говорят, что всё зависит от чистой удачи, если хоть один из вариантов вообще можно назвать удачным, конечно. Другие — что не умирают только с большой обидой в сердце, — объясняет он. — Так или иначе, мы все тут сами по себе. Каждый верит, во что вздумается. — Ну, обид я ни на кого не держу, — протягивает Володя, выцепив главное. Он не в том положении, чтобы выбирать, во что верить. Докуривает уже в гордом одиночестве. Пепел уносит течение. iii. — Всë думаешь о том, как влезть мне в голову и утопить? — почти буднично спрашивает Володя. Он непривычно, настораживающе бодрый, почти весёлый. Бледный силуэт по традиции вырисовывается по правую сторону от корабля и какое-то время следует за ним прежде, чем вынырнуть. — Ты, похоже, об этом побольше моего фантазируешь, — оскорблëнно мотает головой Поэт. — А я всё ещё даю тебе шанс вернуться на сушу, человек. — Говорил же: мне некуда возвращаться, — Володя улыбается почти виновато. И улыбается он в последнее время часто — чересчур смиренно, нехорошо. — Да и незачем. Теперь уже он увлечëнно вглядывается в спокойное могильно бледное лицо. Чем дольше Поэта остаётся в его поле зрения, тем меньше напоминает человека. В иссохших мëртвых глазах он встречает собственных чертей. Их голоса на разный лад выкрикивают его имя — они зовут его. — Поэтому, пожалуйста, забери меня, — мне здесь самое место. Держится долгая холодная пауза — Поэт пытается разглядеть в этом злую шутку, но Володя впервые с ним так решительно спокоен. С появлением Поэта в жизни у него вдруг открылись глаза, всё стало ясно как день — это конечная, он ликует в разгаре шторма, несясь на скалы. — Не надейся, что я откажусь из благородства, — но почему-то он не сомневается в Володиной серьёзности. — Просто хочу, чтобы ты знал: ты первый, когда я собирался пощадить. — И мне до сих пор интересно, почему. Поэт долго не отвечает, а потом всё-таки отводит голову в сторону неестественным прерывистым движением, обнажая рдеющий шрам. Он алой бороздой опоясывает шею. Верëвка, должно быть, намертво впивается в кожу, когда ты следуешь на дно за булыжником — думает Володя. Да, ужасно крепко. — Я правда признателен, — наконец выдыхает Володя. — Но, поверь, нет никакой трагедии в том, что я ищу спасения. Ты-то точно должен понять. Правда, здесь не о чем печалиться. Поэт — его роковое предзнаменование, его ангел смерти. Володя не знал тогда, но отчётливо понимает теперь. Должно быть, всё решилось ещё в самую первую их встречу. Звёзды наконец сложились так абсурдно правильно. — Уж мне можешь не рассказывать, — мрачно отмахивается чудовище. — Сотни до тебя и после тебя ищут и продолжат искать его здесь — это и есть величайшая трагедия. Он окидывает Володю непонятным отстранëнным взглядом на прощание — недолгое и странное. И в один момент становится так тихо. Володя даже к чудовищам внутри глохнет на мгновение. Неуютно. Интересно, вода, заполоняющая всё внутри и снаружи, ощущается так же? — Забери меня утром, — просит Володя у пустоты, зная, что его слышат. Поэт возвращается за ним на восходе без долгих церемоний, протестов и уговоров. — Ты, кстати, сам так и не представился, — только и всего. — У чудовищ нет имëн, — глухо отзывается Володя. Скользкие пальцы подхватывают открытую ладонь и утягивают в пучину. Над оставленным кораблëм отчаянно стонут чайки. Волны, баюкающие его в объятиях тем утром, непривычно милосердные.