Сборничек

Студеный поток окинул ее оценивающим взглядом, зыркнул с опаской в спину главного инспектора, шагавшего по коридору, и вдруг толкнул к стене, прижимаясь рыхлым горячим телом, по-хозяйски стиснул грудь, шумно дыхнув ей в лицо вином и тяжелым мясным духом. Сумерки замерла совсем как несчастный зверёк, застигнутый врасплох голодным удавом. Она прекрасно знала, для чего комиссар тащил старших в комнаты наверху; а теперь, получается, пришел и ее черед. Он ещё потискал ее, причиняя боль, потерся о живот затвердевшим членом, чуть ли не игриво куснул за ухо. Если бы главный инспектор не окликнул недовольно своего мерзкого сыночка, все могло случиться и там, в полутемном коридоре. Но в тот день закончилось лишь самодовольным оскалом да издевательским полупоклоном в ее сторону. Сумерки заперлась в ванной и тихо ревела примерно час. Не было выхода: им крепко вбили в головы, что бежать бесполезно, что никому они не нужны, никто не пожалеет и не поможет. Оставалось смириться с неизбежным. В конце концов, не она первая. Кое-как успокоившись, она тщательно умылась, не желая, чтобы остальные заметили. Но, кажется, старшие поняли, чем она в ванной занималась, а может и кто из охраны подглядел там, в коридоре, и рассказал. Ночь с ними неплохо ладила. Как бы там ни было, когда драконы убрались восвояси, угомонилась охрана и коттедж погрузился в темноту и тишину, Ночь бесшумно скользнула к ней под одеяло, прижалась голым горячим боком. - Не бойся, девочка. Сумерки и не боялась - не Ночи уж точно. Не ее ухоженных тонких пальцев, почти невесомо скользящих по коже. От виска вниз по щеке, к приоткрывшимся навстречу ласке губам, по линии подбородка и шее - к вырезу ночной сорочки. Нет, этого Сумерки совсем не боялась. А очень скоро позабыла и о страхе перед тем, что неизбежно произойдет если не завтра, то очень скоро. - Помни, как это бывает. Помни, как должно быть. Тягучая нежность, полуночная истома, чистейший восторг - и некая незавершённость. Четыре дня спустя Сумерки поняла, почему к ней тогда пришла именно Ночь, а не Мор. Студеный поток сделал больно, так больно, что Сумерки не сумела сдержать слез, к величайшей радости этого… И после того, как он обслюнявил ее щеки, тщательно слизав каждую слезинку, Студеный поток на полном серьёзе полез проверять. Чуть не обнюхивал там, лез пальцами, на вкус пробовал. Наверняка, окажись Сумерки не девственницей, закатил бы истерику, а потом устроил бы им всем. С утра ее, выползающую из спальни по стеночке, подхватили под руки Мор и Чума, успели дотащить до уборной, где ее долго рвало желчью от отвращения. Ночь снова пришла; пришел и Мор, но поначалу Сумерки трясло от мужских прикосновений. Мор не настаивал, конечно же. Никто из них никогда не настаивал и не принуждал. Они всего лишь искали и дарили друг другу утешение, как уж могли. Какое-то время Сумерки утешалась с Ночью, иногда с Чумой; если кому-то из них хотелось побыть с Мором - и не думала ревновать или обижаться. Через год или около того Сумерки все же решилась - в конце концов, это же Мор, такой терпеливый, такой заботливый. В другой жизни он стал бы, наверное, воспитателем или учителем. Так радовался, когда привозили очередного мелкого, возился, играл, сказки придумывал какие-то. Буквы с ними учил, хотя для этого имелись преподаватели приходящие. Когда пришла очередь Мрака, даже охранники сообразили, что с ним у Студеного потока не просто дежурные развлечения. То была самая настоящая одержимость, комиссар даже остальных почти оставил в покое, тащил наверх раз в год, да и то для того исключительно, чтобы не забывали, кто тут хозяин. Сумерки испытывала облегчение, ненавидела себя за это чувство, но избавиться от него не могла. Оставалось лишь делать для Мрака то, что делали для нее старшие. Правда, очень скоро выяснилось, что женщины Мрака в определенном смысле не волнуют соасем, здесь он довольствовался крепким, почти материнским объятием и ласковыми поглаживаниями по голове. Умерла Чума; ушел Мор. Одержимость Студеного потока выходила уже за всякие рамки. Он не стеснялся закатывать Мраку сцены ревности даже и при свидетелях. Чего стоила хотя бы истерика из-за несчастных газетных вырезок! Этот психопат матрас изорвал когтями, а потом ещё пламенем дыхнул. Единственную фотографию не заметил, выпорхнувшую на пол; Тьма уличил момент, поднял на свой страх и риск, чтобы хоть эта у Мрака осталась. В какой-то момент Сумерки стала замечать за Мраком. Как замирал он порой, словно бы погружаясь в очень важные мысли, как взгляд его затуманивался, а губы сжимались в тонкую линию. В какой-то момент до нее дошло. И сколько бессонных ночей провела она, вслушиваясь в тишину мужской спальни, надеясь, что успеет в случае чего. Хотя, это ведь тоже был бы своего рода побег. Но не могла она такого допустить. Быть может, имеется у нее дар ясновидения? Ведь сделай она, как просил Мрак, прояви гребаное милосердие, заполучил бы он своего принца? Вот именно. Разлетелся бы пеплом над островами, а не светил бы везде рожей своей счастливой. А Сумерки и Тень так и остались бы драконьим игрушками. Не то чтобы она была категорически против. Она беспокоится просто. Слишком уж стремительно Мрак взлетел, как бы не расшибся насмерть, если падать придется. А может, и завидует. Даже наверняка. Ей личное счастье уж точно не светит. Красивая она там или нет. Все весна эта дурацкая. Вокруг цветет и пахнет, птички, бабочки, оживление в природе. А Сумерки вспоминает ту нежность тягучую, и оборотнем выть хочется. Да хотя бы потому, что та, с которой так радостно было бы нежность эту разделить, едва ли на такую, как Сумерки посмотрит. Поговорить, признаться, а там будь что будет? Ну вот признается она. Так сказать, явка с повиной. Вещи сейчас собирать, или до утра все же потерпит? Почему это “никудышный психолог”?! Ах, этика… Позволит ли Сумерки себя обнять? Ох, ну что за вопросы глупые, Сумерки все позволит, если только не схлопочет сердечный приступ от счастья…