Сборничек

Сыновья Студеного потока особенной красотой не отличались - во всяком случае, в человеческой ипостаси. Когда глава рода соизволял одарить высокомерным взглядом одного или всех сразу своих отпрысков, на лице его отчетливо читалась презрительное “И это вот произошло из моих чресел!” Впрочем, глава рода Студеного потока презирал всех и вся. Старший его сын обладал прекрасным чувством юмора, средний так и лучился харизмой и покорял окружающих прекрасными манерами, но их отец все равно был недоволен. Младшего же из рода Студеного потока не любил никто, за исключением, может быть, матери, но та покинула сей бренный мир - по слухам, не без стариной со стороны дражайшего супруга. Не то чтобы глава рода стал бы пачкать свои руки… или лапы. Он прекрасно обходился без физического насилия, способный почти любого стереть в порошок одной только силой своего презрения. Старший и средний наследники уверены были, что их отец в принципе не способен любить никого и ничего, кроме денег. Если существовал в мире дракон, словно вышедший из древних и дремучих людских легенд, то им являлся глава рода Студеного потока. Что касается младшего сына, то он, не одаренный ни особым умом, ни внешностью, ни обаянием, с ранних лет начал проявлять себя на несколько ином поприще. Как-то раз, пробравшись в комнаты среднего с бутылкой химической отравы, украденной с тележки горничной, младший вылил эту самую отраву в аквариум брата, после чего чуть не со сладострастием наблюдал за результатом. Рыбкам было больно, и младший, раздув ноздри, впитывал в себя боль и непонимающий ужас безответных созданий. Ещё бы они кричали - но увы, если рыбки и производили какие-либо звуки, слышать из мог только их рыбий бог, если такой существовал. Средний застал младшего, прижавшегося лицом и ладонями к толстому стеклу, чуть ли не пускающим слюни от возбуждения. Средний взвыл, ведь дурацкий аквариум подарила ему мать, каким-то чудом сэкономив на собственном содержании. Повалив младшего на пол и молотя кулаками куда придется, средний захлебывался слезами и соплями. Эту боль младший тоже впитал до самой последней капли. Оба заработали нагоняй от отца: младший - за то, что попался, средний - за то, что посмел распустить нюни. - Меньше станет расходов на бесполезные глупости, - резюмировал глава Студеного потока. Хотя рыбий корм и прочее оплачивалось не из личных отцовских денег, а из содержания среднего. После этого старший и средний приобрели привычку тщательно запирать свои комнаты; младший же усвоил урок и не попадался довольно долгое время. Потом случился совсем ещё юный внук из садовника, и все бы ничего, но старый козёл имел наглость нажаловаться прямиком главе рода. - Наша семья верой и правдой служит роду Студеного потока четыреста лет, - брюзжал садовник, - и вот, получается, какова благодарность… Мальчишку устали в какую-то дыру к родственникам; отец вызвал младшего в кабинет и, обдав волной арктического презрения, озвучил сумму компенсации, каковую следовало передать семейству садовника. Естественно, из его, младшего, средств на содержание. Но хуже всего было, когда, вдохновившись примером старого пердуна, осмелились подать голос некоторые из горничных, которых младший изволил осчастливить своим вниманием. Не то чтобы главу Студеного потока волновали переживания разных плебеев; но скандал плохо сказался бы на семейной репутации. Почти год младший жил практически впроголодь, сильно похудел - что, причем, не прибавило ему ни красоты, ни обаяния. Средний меж тем выбил, благодаря пресловутой харизме, должность в региональном филиале не самого крупного министерства, приобрел квартиру и в поместье почти не появлялся. Младший уверен был, что этот кретин поставил в своей конуре аквариум прежде, чем озаботился приобретением обыкновенного дивана. Старший так и вовсе отчебучил: официально отрекся от родового наследия, предпочтя прозябать в горах с какой-то ведьмой. Младший скучал в своем отделе по незначительному имуществу, размышлял о том, что отец понемногу стареет, и о том, как бы половчей убрать с дороги среднего. Для удовлетворения своих аппетитов он пользовался услугами заведений определенного толка, причем не так часто, как ему хотелось - отец все ещё контролировал его счета. Внезапно свалившееся на них новое имущество Короны оказалось для младшего настоящим подарком судьбы. Вот уж где он дал волю своим наклонностям - не переходя, впрочем, определенной границы, потому что глава Студеного потока и Главный инспектор по надзору за королевским имуществом терпеть не мог, когда это самое имущество приводили в негодность безо всякой пользы. Младший наслаждался свалившейся на него властью; младший исподволь наблюдал за главой рода Студеного потока; младший выжидал. Вышколенные волфлинги провернули несколько изящных операций, о которых младший не помтавил отца в известность. Ему до смерти надоело, что глава рода до сих пор контролирует его счета, он жаждал денег и власти, власти и денег. Потом появился Мрак - любимая игрушка, почти наваждение. Сколько образов, восхитительно-болезненных, непристойно-возбуждающих запечатлел младший в своем сознании! Образы наполняли те его ночи, когда приходилось оставаться в поместье. Вызывая на поверхность, погружаясь вновь и вновь в омут драгоценных воспоминаний, младший заранее предвкушал новое свидание. Он любил представлять, как оставленные без его присмотра волфлинги чуть ли не рвут друг другу глотки, борясь за право, нет, за великую честь оказаться в следующий раз в его спальне. Они обязаны были, эти презренные псы. Они числились имуществом Короны; они были его имуществом. Когда Мрак вернулся с задания полумертвым, Отец ясно дал младшему понять, что это имущество можно бы и списать. Слишком уж возомнил о себе волфлинг, строптивым стал, чуть ли не гордость отрастил, откуда только что взялось. Младший навестил его там, в коттедже. Взмахом руки прогнал женщину и мальчишку, мимолётно облизнувшись на свежее мясо, склонился к изучающему волны вкуснейшей боли волфлингу. - Прощай, мой маленький Мрак, - прошептал он, упиваясь заполнившим комнату изысканным ароматом. - Увы, любые игрушки со временем ломаются. Но тебя я буду вспоминать очень, очень часто… Стремясь впитать от Мрака все, что возможно, младший едва не потерял сознание, кончив внезапно и сильно, как в почти позабытой юности . Игрушка оказалась на диво прочной: спустя две недели Мрак все ещё дышал, хотя назвать его живым было сложно. В итоге младший позволил отослать волфлинга в больницу. Решил: если Мрак продержится ещё столько же, он, так и быть, отдаст распоряжение насчет необходимых лекарств. Строптивому следовало преподать хороший урок. Власть над чужой смертью пьянила не хуже крепчайшего вина. Младший подумывал даже навестить Мрака в больнице, ещё раз вдоволь надышаться. Как гром среди ясного неба: сперва бравые мальчики из ведомства принца Февраля, почти след в след за ними - серьезные мальчики из ведомства старого Рикса… И унизительная поездка в королевский кабинет. “Вот и вы попались, папенька”, - думал младший, пока это ходячее недоразумение, это недодракон, требовал каких-то там ответов. Младший даже наслаждался в какой-то мере происходящим. Приятно было видеть замешательство отца; но младший уверен был, что великий и ужасный глава рода Студеного потока и тут выкрутится. Задавит их ледяным презрением. Наслаждался ровно до того момента, как услышал имя. Мрак. Снова Мрак. Любимая игрушка, почти наваждение. Ревнивое бешенство плеснуло через край. Снова этот волфлинг умудрился, даже находясь одной ногой в могиле… Ревность затмила даже мимолётный страх от того, что царственный недомерок молниеносно проделал с отцом. Ядовитые фразы, вмпыхнувая прямо на телах одежда. Вызов. Когда младший воочию узрел маленького янтарного дракона - едва не расхохотался от облегчения. Не позволяла драконья пасть. Снова он ощутил себя почти всемогущим. Отец, судя по всему, выбыл из игры, со средним он как-нибудь разберётся; только и осталось, что раздавить козявку, что путается сейчас под лапами… А потом придется таки разобраться и с волфлингом. Он просто обязан заплатить. За все. Ах, да, недомерок упоминал какого-то докторишку? Ему тоже преподать урок, чтобы не совал нос в чужие дела… Младший следил за мельтешениями янтарного, отмахивался чуть ли не лениво, готовясь к последнему удару. И вдруг все изменилось. Резко, как вспышка, хотя никакой вспышки, собственно, не было: некая сила, незнакомая, и от того пугающая, заполняла окружающее пространство. Младший бросил злой взгляд на янтарного: тот припал к полу совсем как собака. Позади мелкого дракона сгущались, искрились нездешней темнотой некие тени. У теней этих были руки, которыми тянулись они к янтарному, будто желая погладить. А ещё у теней были лица, и каждое из них было младшему хорошо знакомо. И вот теперь-то он запаниковал “Вас не бывает, - визжал младший мысленно. - Вас не может быть, вы давно сдохли, тела ваши сожжены и развеяны или гниют неведомо где; вас нет, нет, нет…” Неизвестная сила росла. Янтарный напрягся всем телом. Тени все так же тянулись руками к нему, но глаза их, бездонные колодцы клубящейся тьмы, не отрывались от исходящего смертным ужасом младшего. Они просто смотрели на него. И улыбались.