Третья лишняя

***

Вечер в небольшом баре неподалеку от ФЭС был в самом разгаре. Громкая музыка перекрывала гул голосов, но Рите, Юле и Тане это ничуть не мешало. После тяжелой недели, наполненной выездами и бесконечными экспертизами, это было именно то, что нужно. Девушки смеялись, вспоминая нелепые оправдания задержанных, и пару раз даже выходили на танцпол, на время забыв о строгом дресс-коде и серьезности своих должностей. Когда Таня, извинившись, отошла в сторону, чтобы ответить на настойчивый звонок, Юля придвинулась ближе к подруге. — Рит, а у вас со Стёпой как? — спросила она, кивнув на полупустой бокал Власовой. — Вроде затишье какое-то. Рита слегка улыбнулась, хотя в глазах промелькнула тень усталости. — Да всё нормально, Юль. Работаем много. Он сегодня поздно будет, они с Майским на бокс пошли, мужской вечер у них, — она легко пожала плечами и, не дожидаясь тоста, опрокинула в себя стопку текилы. В этот момент за столик вернулась Таня. Лицо её было слегка раскрасневшимся от алкоголя и духоты, а взгляд — немного рассеянным. Она присела на край стула и, глядя прямо на Риту, вдруг спросила: — Рит, а вы со Стёпой… всё? Расстались окончательно? Смех Юли оборвался. Рита замерла с новой рюмкой в руке, чувствуя, как холодная волна пробежала по позвоночнику. — В каком смысле «расстались»? С чего ты это взяла? — голос Риты прозвучал подозрительно ровно. Она залпом выпила спиртное, чувствуя, как обжигает горло. Таня, не заметив перемены в настроении подруги, вздохнула: — Ну… Пару дней назад он стоял с какой-то красоткой в фойе, а вчера пригласил меня на этих выходных за город. Сказал, будет небольшой праздник в честь их помолвки. Я думала, вы уже давно… Мир вокруг Риты словно схлопнулся. Звуки музыки превратились в невнятный гул, а яркие огни бара расплылись в грязные пятна. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. Соколова замерла, переводя ошарашенный взгляд с Белой на Власову, не зная, что сказать. Рита механически потянулась к бутылке, налила еще и выпила, даже не поморщившись. Затем резким движением выхватила сумочку со свободного стула. — Рита! — окликнула её Юля, вскакивая следом, когда Власова, не прощаясь, направилась к выходу. Холодный ночной воздух ударил в лицо, но не принес облегчения. Рита шла быстрым, рваным шагом, пока Юля не нагнала её, перехватив за локоть. — Стой! Подожди! — Юля развернула её к себе. — Ты куда в таком состоянии? Давай поговорим, может, Таня что-то напутала… Рита посмотрела на подругу. В её взгляде не было слез — только ледяная, звенящая пустота, которая пугала больше любой истерики. — Юль, не надо, — тихо, но твердо произнесла она, высвобождая руку. — Я взрослая девочка. Концертов не будет. Бить посуду и караулить их у подъезда я не собираюсь. — Что ты собираешься делать? — прошептала Соколова. — Просто соберу вещи. Пока они там «на боксе» с Майским празднуют, — Рита горько усмехнулась и зашагала в сторону стоявшей неподалеку машины такси. — Уйду до того, как он вернется. Так будет проще всем. Она села в машину, не оборачиваясь, и такси скрылось в темноте московских улиц, оставляя Юлю одну на тротуаре.

***

Такси доехало до дома быстро. Рита, словно в тумане, выскочила из машины, дрожащими руками открыла дверь квартиры, в которой они жили уже не первый год. Каждый предмет здесь казался ей теперь чужим, будто подменённым. В душе было больно — острая, колючая боль, от которой перехватывало дыхание. Почему он не сказал, что нашёл другую? Почему позволил ей улыбаться утром, верить, что всё как прежде? Этот вопрос снова и снова бился в висках, не давая собраться с мыслями. Рита резко вбежала в спальню. Комната хранила следы их утренней близости: смятая простыня, брошенная на спинку стула футболка Стёпы, едва уловимый запах его одеколона… Всё это теперь резало по живому. Она на секунду замерла, чувствуя, как к горлу подступает ком, но тут же стиснула зубы. Нельзя раскисать. Нельзя дать себе хоть минуту на то, чтобы вспомнить, как было хорошо. Схватив чемодан, она начала сгребать вещи — беспорядочно, торопливо, не разбирая, что летит в сумку: футболки, джинсы, любимые носки, которые он всегда подшучивал, что она носит даже летом. Пальцы дрожали, и от этого всё валилось из рук, но она не останавливалась. Пусть это выглядит нелепо, пусть потом придётся перебирать каждую вещь — сейчас главное было уйти. Уйти прежде, чем он вернётся и начнёт объяснять, прежде чем она услышит слова, которые окончательно сломают её. Оглянувшись, Рита на мгновение задержала взгляд на их общей фотографии на полке — они смеялись, стояли обнявшись, и казалось, что так будет всегда. Она хотела схватить снимок, швырнуть его в стену, разбить стекло вдребезги, но вместо этого лишь резко отвернулась. Пусть остаётся. Пусть напоминает ему о том, кого он потерял. Убедившись, что ничего не забыла, Рита выбежала прочь, громко хлопнув дверью. В подъезде пахло сыростью и свежей краской, и этот запах вдруг показался ей спасительным — он не имел ничего общего с их квартирой, с их прошлой жизнью. Лифт ехал мучительно медленно, и она, не выдержав, бросилась вниз по лестнице, будто пытаясь убежать не только из дома, но и от собственных мыслей. На улице уже окончательно стемнело. Город шумел, жил своей обычной жизнью, и это равнодушие огромного мегаполиса странным образом придавало сил. Рита достала телефон, чтобы вызвать новое такси, и вдруг заметила непрочитанное сообщение от Юли: «Ты где? Я переживаю». На секунду глаза защипало, но она быстро смахнула непрошеную слезу и набрала короткий ответ: «Всё нормально. Еду домой». И пусть «нормально» сейчас было самой большой ложью на свете, ведь она не в первый раз сталкивается с такой проблемой. А значит, сможет пережить и эту боль.

***

Стёпа попрощался с Майским, хлопнув его по плечу, и вышел на улицу. Холодный ночной воздух резанул по лёгким, будто напоминая, что пора возвращаться домой. Время перевалило за полночь — фонари отбрасывали длинные тени, а редкие прохожие спешили по своим делам, кутаясь в куртки. Он знал, что Рита сейчас отдыхает в баре с Таней и Юлей. В последнее время у них образовалась своего рода традиция: он с друзьями — в зал, она с подругами — в любимый бар, где им всегда оставляли столик у окна. Он не стал звонить. Не хотел нарываться на скандал. Знал: Рита может и послать, если почувствует в его голосе хоть намёк на упрёк или ревность. И не потому, что ей всё равно, а как раз наоборот — потому что слишком много всего накопилось, и любое слово могло стать искрой. Молча сел в такси, уставившись в окно на мелькающие огни города, и пытался убедить себя, что всё в порядке. Просто они оба устали. Просто нужно немного времени. Войдя в квартиру, Стёпа кинул ключи на небольшой стеллаж в прихожей — звук получился непривычно громким в тишине. На секунду он задержал на нём взгляд: «А где ключи от её квартиры? Обычно они лежали рядом с его экземпляром, чуть наискосок, будто Рита всегда бросала их в спешке, на ходу скидывая куртку. Но даже его экземпляра не было. А где блеск для губ, который всегда лежал здесь, чтобы не рыться вечно в сумке? А где браслет, подаренный Глебом ей на Новый год, который они отмечали на даче, — тонкий, с крошечными подвесками, который она то и дело крутила на запястье, когда нервничала?» На мгновение стало трудно дышать. Словно воздух переменился — стал гуще, тяжелее, будто в комнате повисло что-то невысказанное. Он прошёл в спальню, машинально отметив, что свет из коридора ложится на пол неровной полосой. Распахнутые дверцы шкафов ударили по глазам, как пощёчина. Вещей не было. Ни любимых джинсов, которые она вечно оставляла на стуле, ни стопки футболок в ящике, ни даже той самой пижамы с котиками, над которой он подшучивал, но втайне обожал, потому что в ней она выглядела особенно беззащитной. «Что произошло?» — подумал он про себя, и эта простая фраза вдруг показалась самой страшной на свете, потому что ответа на неё не было. Он ударил себя ладонью по лицу — не сильно, но достаточно, чтобы почувствовать резкую, отрезвляющую боль. Чтобы понять, что ему не снится это. Чтобы убедиться, что он здесь, в этой пустой квартире, и что всё это — реальность. Достав мобильник из кармана, он набрал Риту. Гудки тянулись бесконечно, а потом — короткое: «Абонент временно недоступен». Он стиснул телефон в руке, будто мог силой заставить его соединиться. Набрал Соколову. Тоже не берёт. В груди что-то сжалось, а потом взорвалось паникой, горячей и острой, как разряд тока. Не раздумывая, он кинулся к входной двери, едва не сбив стеллаж, схватил куртку на ходу и выбежал из дома. Лестница пролетела мимо в каком‑то безумном вихре, дверь подъезда хлопнула за ним, и он замер на секунду, оглядываясь по сторонам. Улица была пуста, только ветер гнал по асфальту уже облетевшие листья, и этот нелепый, будничный звук казался издевательски спокойным на фоне того, что творилось у него внутри. Стёпа достал телефон снова, пальцы дрожали, и он чуть не выронил его. В голове всплыло её лицо — такое, каким оно было утром: сонное, улыбающееся, с этими смешными завитками волос, которые она вечно пыталась пригладить. Покурил, вызвал такси и поехал по уже знакомому адресу, надеясь выяснить в чём дело.

***

Стёпа стремительно поднялся на нужный этаж и нажал на звонок. Тишина. Ещё раз. Снова тишина. Он сорвался на крик: — Рита, открой! Внезапно открылась дверь напротив, и из квартиры вышла Серафима Ивановна, соседка Риты, которая часто пекла для неё вкусные пироги. Она скосилась на Стёпу и строго спросила: — Чего трезвонишь? Ночь на дворе! Нет её. Уехала. — Куда? — выдохнул он, будто от этого слова зависела вся его жизнь. Серафима Ивановна поставила руки по бокам, покачала головой и с укором бросила: — Дел натворил, а теперь спрашиваешь, куда уехала? Тьфу! — и вошла к себе домой, громко хлопнув дверью. Стёпа ошарашенно посмотрел на её бордовую дверь, будто надеялся разглядеть сквозь неё хоть какой‑то ответ. Ещё раз прокрутил в голове её слова, и каждое из них било по вискам, как тяжёлый молот. Спустился по лестнице, не чувствуя ступеней, и сел у подъезда на скамейку. Августовский холод пробирался под куртку, но он его не замечал. «Куда её понесло на ночь глядя? И что я натворил?» — эти мысли просто убивали, сверлились в мозгу, не давая ни секунды покоя. Он снова и снова прокручивал в памяти вчерашний день: как ворвался домой, взвинченный после сложного дела, как искал в Рите опору, как она крепко прижала его к себе и тихонько промурлыкала, что любит. Он достал телефон, в который раз уставился на чёрный экран, будто тот мог вдруг подсказать, где она. Десять пропущенных, три сообщения без ответа. Пальцы сами потянулись написать ещё одно: «Рит… Пожалуйста, скажи, где ты». Но он так и не нажал «отправить». Боялся, что слово «пожалуйста» теперь звучит слишком поздно. Двор был тихим, почти неживым — только редкие капли падали с козырька, отбивая медленный, тягучий ритм. В окнах Ритиной квартиры не горел свет, и эта темнота казалась ему самым страшным приговором. Где‑то вдалеке проехала машина, фары на мгновение выхватили из темноты мокрый асфальт, скамейку, его самого — одинокую фигуру, сжавшуюся от холода и вины. Стёпа обхватил голову руками, пытаясь собрать мысли, которые разлетались, как испуганные птицы. «Что я натворил…» — прошептал он, и этот шёпот утонул в ночной тишине, никем не услышанный.

***

Стёпа не спал всю ночь. Сходил с ума. Где она? Куда уехала? Эти мысли просто убивали, впивались в сознание, не давая ни секунды передышки. Он мерил шагами пустую квартиру, периодически выходил во двор покурить, будто надеялся, что за ночь что‑то изменится. Он приехал в ФЭС рано утром, ещё когда город только просыпался, а улицы были полупустыми. Приехал с одной-единственной надеждой: перехватить её здесь. Ведь у неё сегодня должна быть смена с Олегом — это он помнил чётко, как и всё, что касалось её графика. В голове уже складывался этот короткий, но такой нужный разговор. Но её в конторе не оказалось. Время шло, а он всё ходил по коридорам ФЭС как призрак — мимо знакомых дверей, мимо кабинетов, где все уже привычно кивали, здоровались, спрашивали «как дела», а он отвечал на автомате, не слыша собственных слов. Каждый шаг отдавался внутри тупой, нарастающей тревогой. Он заглядывал в лабораторию, в переговорную, даже в комнату отдыха — везде было не то, везде была пустота вместо неё. В какой‑то момент он остановился у стеклянной двери лаборатории, прислонился к ней лбом, чувствуя холод стекла, и на секунду закрыл глаза. Хотелось просто выключить этот бесконечный поток мыслей, хотя бы на минуту. И тут на его плечо легла рука. Стёпа резко обернулся. Ломов. Толя смотрел на него внимательно, без привычной иронии, будто сразу понял: что‑то не так. — Что случилось, Стёп? — спросил он тихо, негромко, но так, что это прозвучало не как дежурный вопрос, а как готовность помочь. Стёпа сжал кулаки, на секунду задержал дыхание, а потом выпалил, не подбирая слов: — Пробей местоположение Власовой. Пожалуйста. Толя моргнул, чуть нахмурился, но вопросов задавать не стал. Молча развернулся, вошёл в лабораторию, сел за монитор, пальцы быстро забегали по клавиатуре. Пара минут тишины, в которой Стёпа чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой узел. Наконец Ломов медленно покачал головой и произнёс то самое, самое страшное: — Неизвестно. Телефон пропал из сети у её дома. Стёпа почувствовал, как земля уходит из‑под ног. Не «не отвечает», не «вне зоны доступа», а именно «пропал из сети» — будто она стёрла себя из реальности. — А звонки? — голос прозвучал хрипло, почти чужим. — Пробей её последние звонки. Ломов снова покопался в системе, не задавая лишних вопросов, не пытаясь сейчас лезть в душу. Ещё пара минут, и он снова поднял глаза: — Последняя, кому она звонила, — Рогозина. Эти слова ударили, как разряд тока. Стёпа на секунду замер, а потом резко выпрямился, будто внутри щёлкнул какой‑то внутренний переключатель. Не раздумывая, он рванул по коридору в кабинет начальства, не замечая ничего вокруг. Если Рита звонила Рогозиной, значит, есть шанс, что Галина Николаевна знает, где она. Значит, есть хоть какая‑то ниточка, за которую можно ухватиться.

***

Стёпа постучался в кабинет: — Можно? Галина Николаевна? Рогозина отложила стопку бумаг и жестом пригласила его войти. Он шагнул внутрь, будто через невидимую границу, за которой должна была быть правда, и сел напротив, сжимая и разжимая пальцы. Мялся, не зная, как спросить, чтобы голос не дрогнул, чтобы не выдать, насколько всё это для него важно. Рогозина посмотрела на него исподлобья, внимательно, цепко — так, как умела только она, будто считывала не слова, а то, что прячется между ними. — В чём дело, Степан? — голос у неё был ровный, но в нём уже звенела настороженность. Он поднял глаза, встретился с её взглядом — и выпалил, не сумев подобрать более аккуратных слов: — Галина Николаевна, а куда Рита делась? Рогозина чуть нахмурилась, на секунду задержала взгляд, словно взвешивая, что можно сказать, а что лучше оставить при себе. Потом спокойно, без лишних эмоций, произнесла: — Она взяла отпуск. Внутри у Стёпы что-то оборвалось. Отпуск. Простое, будничное слово, которое вдруг ударило сильнее любого крика. Он даже не сразу понял смысл, будто мозг отказывался принимать эту информацию. Какой отпуск? В середине рабочей недели, без предупреждения? Это не про Риту. Рита не брала отпусков просто так. Рита жила работой, жила ФЭС, жила… ими. Он медленно встал из-за стола, чувствуя, как ноги становятся ватными, и вышел из кабинета, словно в прострации. Коридоры плыли перед глазами, голоса сотрудников доносились будто сквозь толщу воды, чужие и далёкие. Он брёл, не разбирая дороги, пока ноги сами не привели его к тиру. Вошёл. Воздух здесь был особенный — сухой, пахнущий металлом и порохом, привычный, почти родной. Он подошёл к стеллажу с пистолетами, машинально скользнул взглядом по подписям. И вдруг увидел внизу, под одним из ПМ, аккуратную надпись: «Власова». Его будто ударило током. Он протянул руку и взял оружие — её любимый пистолет. Подержал в ладонях, ощущая знакомый вес, привычную балансировку, будто через эту холодную сталь мог дотянуться до неё. Покрутил в руках, вспоминая, как она стояла у мишеней — сосредоточенная, собранная, спокойная. Как учила его: «Дыши. Не торопись. Целься в центр». Стёпа медленно прошёл к рубежу, встал в стойку, поднял пистолет. Выпустил всю обойму, не глядя, почти на автомате. Пули ложились куда-то в середину, но он не смотрел на мишень. Ему не нужно было попадать. Ему нужно было просто что‑то делать, чтобы не рассыпаться прямо здесь, на бетонном полу тира. Когда затвор щёлкнул, оставаясь в заднем положении, он замер на секунду, потом медленно опустил оружие, снял наушники и вернулся к стеллажу. Аккуратно поставил ПМ на место, под табличку «Власова», будто возвращая на законное место часть её самой. Работать сегодня не получится. Да и вообще непонятно, получится ли когда‑нибудь снова делать вид, что всё как прежде.

***

Рита сидела на небольшой чуть обшарпанной кухне. Она была для неё родным местом. Здесь, в этом доме, она часто бывала маленькой, потом приезжала сюда с Глебом на каникулы, когда бабушка ещё была жива. А потом всё замерло. Долгое время после похорон Рита не могла ступить на порог этого уютного и родного дома — каждый скрип половиц, каждый запах будто кричал о том, что самое тёплое и дорогое ушло навсегда. Сейчас эти воспоминания вдруг показались ей спасительными — они были настоящими, не обманули, не предали. В отличие от того, что случилось теперь. Она сидела, всматриваясь в одну точку — в потёртую столешницу, на которой бабушка когда-то раскатывала тесто, в старую синюю чашку, которую Рита разбила в восемь лет и которую бабушка всё равно берегла. Словно в этих мелочах, в трещинах и пятнах, можно было отыскать ответы на вопросы, которых в голове было примерно миллион. «Зачем жили вместе с ним? Зачем будущее планировали — говорили про дом, про собаку, про то, как будут встречать вместе старость, даже шутили, что и в восемьдесят будут спорить, кто сегодня моет посуду? Зачем признавались ежеминутно в чувствах, если он решил жениться на другой?» И даже не сообщил ей об этом. Не нашёл в себе сил посмотреть в глаза, не смог произнести эти слова, а просто позволил ей узнать всё случайно, через третьих лиц, как какую-то сплетню, а не как перелом всей её жизни. Эти вопросы донимали, выжигали дотла все приятные воспоминания, связанные с ним, превращали их в пепел, который оседал где-то под рёбрами и мешал дышать. Ей нужно прийти в себя. Отвлечься. Успокоиться. И только потом, в здравом уме, решить, что делать дальше. Может, бросить всё и уехать в Питер к двоюродному брату? Он давно звал её и Стёпу в гости, присылал фотографии набережной, смеялся, что научит их есть корюшку и гулять так, чтобы забыть обо всех проблемах хотя бы на один день. Только ехать теперь, если и придётся, то одной. Рита провела ладонью по прохладной поверхности стола, будто пытаясь удержать тепло прошлого, и тихо выдохнула. Сейчас нельзя было принимать решений — мысли путались, а сердце всё ещё кричало громче разума. Нужно просто посидеть здесь, в тишине этого старого дома, где даже боль казалась не такой острой, потому что тут её любили когда-то так искренне и просто, без условий и предательств. Телефон Рита держала выключенным. Для чего он ей теперь? Чтобы копаться в фотоплёнке и смотреть на них — счастливых, смеющихся, не подозревающих, что всё это однажды рассыплется на мелкие осколки? Или сидеть часами в мессенджере и перечитывать их переписки, где каждое слово теперь будто обжигало, а от фраз, когда-то казавшихся такими родными, кровь бурлила чуть больше, чем обычно, только уже не от радости, а от боли? Рита встала из‑за стола, медленно прошлась по дому, прислушиваясь к тишине, которая раньше казалась уютной, а теперь звучала слишком громко, будто подчёркивала пустоту внутри. Подумав про себя, она решила навести порядок — не потому, что хотела отвлечься, а потому, что хаос вокруг мешал дышать ещё сильнее, чем хаос в голове. Она разобрала вещи, кинутые второпях в чемодан, аккуратно складывая футболки и свитера, будто этим могла вернуть хоть какую‑то ясность в жизнь. Потом прошлась по саду — сорвала несколько увядших цветов, поправила покосившуюся скамейку, провела рукой по шершавой коре старой яблони, под которой когда‑то сидела с бабушкой. Спустя несколько часов Рита, переодевшись в старый спортивный костюм, вышла с участка и направилась в сторону речушки, к своему месту силы — к небольшому мостику над рекой, где любила сидеть, свесив ноги в воду. В этом месте всегда были самые красивые летние закаты, и казалось, что река уносит с собой все тревоги, оставляя после себя лишь лёгкую прохладу и тишину. Август выдался нежарким, и вода, наверное, уже успела остыть, но ей хотелось почувствовать этот холод — словно он мог смыть с неё остатки наваждения, вернуть ощущение реальности. Она молча шла вдоль лесной тропинки, заросшей высокой травой, вдыхая запах влажной земли и увядающих трав. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в мягкие золотисто‑розовые тона, и тени от деревьев становились длиннее, будто пытались укрыть её от всего мира. По пути Рита встретила давнего друга своей бабушки — Георгия Валентиновича. Он шёл с рыбалки, неся удочку и небольшой улов, и, увидев Риту, расплылся в доброй улыбке. Крепко обнял её, прижав к себе на мгновение, как когда‑то обнимала её бабушка, и снова, как в детстве, сказал, что она очень похожа на свою мать — в том же изгибе бровей, в той же спокойной силе взгляда. Рита едва заметно улыбнулась в ответ, чувствуя, как от этих простых слов внутри что‑то чуть‑чуть оттаивает. Георгий Валентинович ещё немного поболтал, вспоминая какие‑то старые истории, потом, похлопав её по плечу, побрёл в сторону своего дома, оставив после себя ощущение чего‑то настоящего, нерушимого. Рита молча дошла до мостика, тихонько опустилась на доски, тёплые от дневного солнца, и просто смотрела на тихую водную гладь. Река неспешно текла вперёд, не оглядываясь назад, не сожалея о пройденном пути. И в этом её спокойствии Рита вдруг почувствовала что‑то похожее на надежду — не яркую, не кричащую, а тихую, едва уловимую, как отблеск заката на воде. Может быть, и ей стоило просто позволить себе течь дальше, шаг за шагом, не пытаясь сразу всё понять и исправить. Она смотрела вдаль, на тонкую полоску горизонта, где небо сливалось с лесом, и в какой‑то момент представила, как они со Стёпой сидят здесь, на этом мостике, соединяющем две небольшие деревеньки. Он бы, как всегда, болтал без умолку — про какую‑нибудь нелепую историю с работы, про то, как Майский опять всех переполошил, или просто про то, что солнце сегодня светит как‑то особенно. А она бы слушала, иногда закатывая глаза, но на самом деле ловя каждое слово, потому что рядом с ним даже самые обычные вещи становились чуть ярче, чуть важнее. Слёзы навернулись на глаза, горячие и тяжёлые, и она впервые в жизни не стала их останавливать. Не стала вытирать, не стала прятать взгляд, не стала делать вид, что всё в порядке. Здесь, в этом месте, она могла быть той самой девочкой Ритой — не капитаном ФЭС, не сильной и собранной, а просто человеком, которому больно и которому нужно дать эмоциям выйти наружу, чтобы не разорвало изнутри. Перед глазами то и дело всплывал Стёпа. Его карие глаза, в которых она тонула, стоило только заглянуть чуть глубже. Его ямочки на щеках, появлявшиеся каждый раз, когда он улыбался — даже если пытался казаться серьёзным. Его щетина, которая порой бесила её до зубного скрежета, когда он не брился несколько дней и лез целоваться, а она ворчала, но всё равно тянулась навстречу. Все эти мелочи, из которых складывался его образ, теперь отдавались ноющей болью в груди — острой, тягучей, такой, что хотелось прижать ладонь к сердцу, будто это могло хоть немного унять эту тяжесть. Ни одни отношения не были так важны для неё. Ни с кем она не чувствовала себя настолько собой — и настолько нужной. Она уходила без сожалений, потому что не умела цепляться за то, что уже рассыпалось в руках. Но, сидя на этом небольшом мостике, под тихий шёпот реки и шелест листвы, Рита вдруг поняла одну вещь — никого не любила так сильно, как Стёпу. И разлюбить, наверное, вряд ли когда‑нибудь сможет: не потому, что не захочет, а потому, что такие чувства не стираются, не растворяются, не исчезают бесследно. Они оседают где‑то глубоко, становятся частью тебя — и даже если впереди будет новая жизнь, новые рассветы и новые люди, этот свет всё равно будет гореть где‑то внутри, тихий, но неугасаемый.

***

Два дня спустя.

Стёпа сидел в буфете, сжимая в пальцах кружку с уже остывшим кофе. Её кружку. Он даже не заметил, как потянулся именно к ней. День близился к концу, но желания идти домой не было. Потому что не к кому. Квартира ждала его тишиной, которая теперь казалась не покоем, а зияющей пустотой. Неизвестность сводила с ума — он до сих пор не знал, что произошло. Каждый раз, когда он пытался собрать мысли в кучу, перед глазами вставала картина: пустой коридор, отсутствие вещей, и тишина, в которой не звучало её «я сейчас, только кофту возьму». В этот момент он услышал знакомый голос — Соколова. Она всегда была шумной, весёлой, будто несла с собой кусочек солнца даже в самый хмурый день. Юля влетела в буфет как фурия, размахивая пакетом со сладостями. За ней неторопливо зашёл Лёня, на ходу рассказывая очередной нелепый анекдот. Увидев одиноко сидевшего в углу Данилова, они замерли, будто наткнулись на что‑то непривычное, неправильное. Лёня первым опомнился — наклонился, упёрся ладонями в стол и спросил: — Ты чего тут? Домой не идёшь? Решил в две смены пахать? Стёпа не поднимал глаз. Просто качнул головой и глухо бросил: — Дома меня никто не ждёт. Юля резко поставила пакет на стол, шуршание фантиков прозвучало в этой тишине почти оглушающе. Она кивнула Лёне, взглядом попросив его выйти. Тот, хоть и явно сгорал от любопытства, молча развернулся и исчез за дверью. Майор опустилась на диванчик рядом со Стёпой, чуть подвинувшись, чтобы быть ближе, но не вторгаться слишком резко. Осторожно, почти шёпотом, она поинтересовалась: — Рита? Он коротко кивнул, так и не подняв взгляда. В груди всё сжалось, стоило только услышать её имя из чужих уст. А потом спросил, голос его звучал хрипло, будто слова царапали горло: — Юля, вы в баре вместе были… Что произошло? Юля сглотнула. В её глазах вспыхнул огонь — яркий, обжигающий, как факел. Она чуть подалась вперёд и, повысив голос, выпалила: — Ты сейчас серьёзно? Помолвка у тебя, о которой ни Рита, ни я не знаем! Знает Белая зато! Молодец, ничего не скажешь! Стёпа скосился на неё, будто пытался осознать, что она вообще говорит, а потом шумно выдохнул, словно из него разом выбили весь воздух. — Таня ей рассказала? — прохрипел он. Юля снова кивнула, и в этом движении было столько горечи, что Стёпе стало не по себе. Он резко вскочил, едва не опрокинув столик, схватился за голову, пальцы впились в волосы, будто так можно было удержать рассыпающиеся мысли. А потом рванул к двери, не глядя по сторонам. Ноги сами несли его к кабинету Рогозиной — туда, где, возможно, ещё можно было найти хоть какой‑то смысл в этом хаосе, где кто‑то должен был знать, как теперь собрать всё обратно. Или хотя бы сказать, что делать, когда ты сам стал причиной того, что всё рухнуло.