Сломанное солнце

Тот, кого назвали Междумирцем, готовился стереть собственную ветку. Грусти не было, лишь горечь совершённых ошибок. Он не жалел свой дом, за сотни лет Архей перестал быть таковым. А его любовь... О нём Междумирец старался не думать. "Когда-нибудь один из нас найдёт ту самую ветку". Тогда и он будет счастлив вместе с Эграсселем. Не он, конечно, а будущий Междумирец из другой ветки. И не с его Эграсселем, а с Эграсселем из идеальной ветки. Тяжело вздохнув, Междумирец стёр не просто свой дом. Он стёр последнюю возможность иметь место, куда можно было вернуться. Это была точка невозврата. Уже ничего нельзя было изменить. Осталось только послать работников, чтобы те избавили бессмертных существ от страданий. Междумирец отдыхал, сидя в кресле. Луиза восторженно ему о чём-то говорила, но уставший Первый слушал её в пол уха. Она давала отчёт о проделанной работе. — В мире под названием "Архей" осталось только два живых существа. Группа ликвидаторов уже выехала на место. Лололошка резко вскочил с места. Как он мог забыть, что Эграссель не мёртв? Под недоумевающий и слегка оробевший взгляд Луизы он принялся ходить туда-сюда, размышляя, что же ему делать. Ответ был очевиден — просто дождаться, пока ликвидаторы не выполнят свою работу, но.... Разве мог тот, кто носил когда-то имя Лололошка, просто позволить Эграсселю умереть?.. Нет, конечно нет! Не тратя драгоценное время, которого должно было быть достаточно, но которого катастрофически не хватало, на объяснения, Междумирец стремглав бросился в вагон-телепорт. Наконец-то он смог сюда попасть, но был ли смысл?.. На место он прибыл раньше ликвидаторов, дистанционно заблокировав им телепортацию в это место. Никто не должен был видеть его любовь в таком плачевном виде. Наконец-то Эграссель перестал передавать силы Тадмавриэлю. Оба эльфа сидели на земле, сжимая голову руками в бесполезной попытке унять невыносимую боль. Тадмавриэль рычал, ругался и кряхтел, дрожа всем телом и плюясь от злобы. Эграссель же не издавал ни звука, лишь его плечи мелко дрожали. Глаза он зажмурил, вероятно, чтобы его взгляд не бегал в поисках спасения от боли, потому что умный эльф знал — спасения нет. Лололошка на секунду застыл, смотря на своё сломанное солнце. На Тадмавриэля ему было откровенно плевать. Старый эльф заслужил куда бо́льших мук. Подскочив к Эграссе, Ло взял его за руки, и, оторвав их от его головы, положил себе на спину, обнимая дрожащего эльфа. Руки первого мироходца тут же до боли сжали чужую спину, но Междумирец не шелохнулся. Он гладил Эграсселя по спине и голове, шепча ему на ухо, что всё скоро закончится, что терпеть осталось совсем чуть-чуть. Сам же он лихорадочно соображал, как переправить друга в Синклит, чтобы провести процедуру отвязки от времени. Услышав над ухом родной голос, Эграссель не поверил ему. Точнее, не поверил в него. Эльф считал, что это его воображение решило так поддержать его перед смертью, чтобы он не сошёл с ума от боли. И эльф был очень благодарен своему воображению. И если бы сейчас Эграсселю сказали загадать любое желание, он бы не задумываясь попросил, чтобы Лололошка не испытывал на себе боль конца времени. Несмотря на все уверения такого родного, почти забытого голоса, боль не проходила, скорее становилась сильнее. Слёзы уже лились из глаз эльфа, но кто-то вытирал их заботливой рукой. Кто же это был? Боль настолько заполнила всё существо эльфа, чел он не мог понять, кто же его обнимает, кто шепчет ему на ухо и что именно шепчет. Это уже было не в его власти. Наконец Лололошка понял, что не получится просто взять и переправить друга в Синклит, что необходимо провести операцию здесь и желательно прямо сейчас. Но у него не было с собой препарата... Как теперь ему оставить Эграсселя? — Эграсса, Эграссочка! Шептал он на ухо своего друга. — Потерпи чуточку, Эграссочка! Я скоро вернусь, буквально туда и обратно, ты огочнуться не успеешь, как всё пройдёт... Он аккуратно уложил эльфа на холодный пол. Эграссель обнял сам себя, свернувшись на земле и трясясь. Он не слышал, как над ним его старый друг суетится, приговаривая: "Сейчас всё закончится, сейчас.. сейчас... Чуть-чуть потерпеть осталось, скоро всё пройдёт". Ло быстро переместился в Синклит, забрал необходимые препараты, прихватив вату и спирт для оббезараживария места укола, и поспешно вернулся к своей любви. Он прижал руку эльфа к полу, держа её так крепко, чтобы она не тряслась. Костяшки его пальцев побелели, а на нежной коже Эграссы появились красные пятна. Задрав рукав, Лололошка протёр спиртом вену друга, после чего ввёл препарат. Эграссель после этого забился сильнее, а потом затих, тяжело и редко дыша — довольно плохой знак. Междумирец переместил их двоих в Синклит, сразу направившись в больничный вагон с эльфом на руках. Работники были удивлены, увидев ген директора, но Ло только отмахнулся от них, положив друга на койку и прося врачей заняться отвязанным. Организация работала без перебоев, каждый винтик стоял на своём месте. Самые опытные врачи Синклита следили за здоровьем первого мироходца. Но тот всё не просыпался. Кажется, прошло сотни две километров, а Междумирец всё сидел у постели друга, смотря в стену и думая не весть о чём. Усталость дала о себе знать — генеральный детектор заснул прямо там, в больничной палате. И, конечно же, по закону подлости, Эграссель пришёл в себя именно в этот момент. Ну, как пришёл... Глаза он открывал, по сторонам смотрел, но.... Что-то в нём было сломано, сломано навсегда. Эграссель лишился разума. Этого стоило ожидать — чем сильнее мироходец, тем опаснее для него отвязка. Междумирец теперь не отходил от своего подопечного и на пол шага. А тот никуда и не ходил, лишь лежал или сидел на месте, на котором его положат или на которое его посадят. Он постоянно молчал, лишь глаза его грустно смотрели вокруг. "Я снова ошибся... Сново по моей вине страдает тот, кто мне очень дорог..." — прокручивал в своей голове Междумирец, крепко обнимая Эграсселя, прижимая его к себе. Радовало то, что эльф обнимал его в ответ, хотя это лишь увеличивало груз вины на сердце Лололошки. Так и сидел он в обнимку со своим другом, пока конечности не затекут, пока Эграссель не уснёт, о чём будет свидетельствовать расслабленное тело. Тогда Междумирец положит его в кровать, накроет одеялом и будет сидеть рядом ещё около часа, чтобы уделиться, что сну дорогого друга ничего не угрожает. Потом он пойдёт работать, ведь никто работы не отменял. А потом он вновь вернётся к постели друга, ожидая его пробуждения. После того, как Эграссель проснётся, Междумирец умоет его, накормит и опять сядет, обнимая. В какой-то момент он решит вслух вспоминать счастливые события давно прошедших дней. Но не получит ответа от некогда самого дорогого существа в своей жизни. И уткнётся Ло в плечо Эграссе, не зная, что тот, слушая его, улыбается. Искренне улыбается. И станет это зацикленным кругом без конца и края. Когда-нибудь сам Междумирец сойдёт от этого с ума. От молчаливого безучастия своего друга. Ведь Эграссель страдает больше него самого, разве нет? В этом сломанном солнце навсегда остался отголосок той боли. Ведь так?.. В конце концов Междумирец решил избавить друга от страданий раз и навсегда. Подготовив в стёртой ветке специальное пространство, куда не проникает концентрированное время, он принёс туда Эграсселя. Через некоторое время эльф вновь привязался ко времени, что позволило Междумирцу сврешить свой план. Он убил его, он действительно убил его..... Обнимая окровавленное тело, тот, кого раньше звали Лололошка, начинал всё больше и больше себя ненавидеть. Неужели он снова ошибся?.. Как он мог так поступить?.. Похоронив своего первого друга, Междумирец вернулся в Синклит. Всё его существо сквозило пустотой, тёмной и сырой. Его больше ничего не освещало. Своё сломанное солнце он похоронил там, в стёртой им же самим ветке. Спокойно раздав Луизе свои последние указания, Междумирец отправился в пансионат, чтобы уснуть и больше никогда не проснуться.