«Пьяные розы»

Пьяные розы Холодный ноябрьский дождь сеял колючую изморось, смешиваясь с первым снегом. Небо нависло низко, свинцовое и безучастное. Свежевырытая яма пахла сырой глиной и вечностью. Гроб уже опустили, и глухой стук комьев земли о крышку отдавался в утробе каждого, кто стоял у могилы. Жена, закутанная в чёрное, не просто сжимала платок, она впивалась в него пальцами, будто это была последняя нить, связывающая её с тем миром, где он ещё дышал. Её плечи содрогались от беззвучных рыданий. Она плакала не для вида, конечно. Женщина сокрушалась о тридцати годах совместной жизни, о смехе мужа на кухне за утренним кофе. О его храпе, который будил её ночью и который она теперь отдала бы всё, чтобы услышать его снова. Она правда любила его. Любила всю жизнь, с первого взгляда в институтской библиотеке до последнего поцелуя в больничной палате. И это была только её боль. Дети, уже взрослые, сейчас походили на потерянных ребят. Они стояли рядом, опустив головы, не в силах смотреть на согбенную спину матери. Родственники тихо переговаривались, бросая взгляды на часы; им было холодно, и они думали о поминках, о тёплой квартире и обязательных тостах. И тут появился странный парень. Он прошёл к могиле беззвучно, как тень, шаги по мокрой траве не были слышны. Очень странный юноша. Длинные, почти девичьи волосы, намокшие от дождя, чёрными прядями прилипли к щекам и шее. Лицо бледное, искажённое таким страданием, которое заставило даже священника замереть с пригоршней земли в руке. В руках парня был огромный букет. И это были не траурные гладиолусы, не дешёвые хризантемы, не белые лилии. Это были розы. Тёмно-красные, почти чёрные, с бархатными, отливающими багрянцем лепестками и длинными, жестокими шипами. Их еще называли «пьяные» розы. Те самые, что так любил тот, кто лежал теперь в ящике из полированного дуба. Парень сжимал стебли так сильно, что, казалось, сломает их. Острые шипы впивались в ладони, разрывая кожу. Капли крови смешивались с каплями дождя на его пальцах и стекали по тонким стеблям, окрашивая багровые лепестки в еще более зловещий, живой оттенок. Но он, казалось, не чувствовал этой физической боли, ведь она была лишь слабым эхом того, что разрывало его изнутри. Жена ахнула, прижав руку ко рту. Её глаза, полные собственных, ещё не выплаканных слёз, расширились от непонимания, а затем от острой, леденящей догадки. Она знала эти цветы. Знала, что он, её муж, всегда покупал именно такие, говорил, что они пахнут ночью и грехом. Она сама дарила ему такие однажды на юбилей. У неё в руках были обычные гвоздики, она выбрала их машинально, в оцепенении горя, потому что так делали все. Юноша подошёл к краю могилы, земляная груда была уже почти ровной. Он бессильно уронил на неё свой букет. Алые, почти чёрные пятна легли на сырую глину, и тут все увидели его руки. Исколотые, в кровавых ранах, с багровыми дорожками, стекавшими по запястьям. Тогда с ним случилось то, что вырвало тишину из самого её нутра: черноволосый громко разрыдался. Гортанные, хриплые рыдания вырывались из его груди, сотрясая его хрупкое тело. — Кто это? — прошептал кто-то из родни. —Смотрите, у него руки в крови… — Боже, что это с ним? Слышался тревожный шепоток, но юноша этого не слышал. Мир для него сузился до этого мокрого холма земли, он вдруг упал на колени, не обращая внимания на грязь и недоумение на лицах незнакомых людей. Его израненные ладони с размаху впились в холодную, липкую глину. Кровавые отпечатки остались на сырой земле и дождь тут же принялся смывать их, превращая в розоватые разводы. — Нет… — простонал он, прижимаясь окровавленными ладонями к холмику, будто пытаясь ощутить сквозь толщу земли тепло, которого уже не было. — Не может быть… Он приник лицом к сырой земле, обнял свежую могилу, как обнимал ночами того, кто лежал под ней. Его кровь смешивалась с дождём и глиной, впитываясь в ту самую землю, что только что поглотила его любовь. Казалось, он отдавал ей последнее, что у него осталось — свою плоть, свою боль и жизнь. Жене, застывшей в двух шагах, показалось, что она различала слова: «Прости… Любимый… Я не успел…» И её собственное горе, огромное и чистое, на миг отпрянуло, уступив место шоку от этого немого, кровавого отчаяния. Перед ней был живой человек, разрывавший себя в буквальном смысле шипами, которые он сам принёс. Его страдание было настолько физическим, таким осязаемым, что его кровь на земле казалась последним страшным даром тому, ушедшему. Жена оплакивала ушедшую любовь слезами, а незнакомец – своей кровью. Юноша поднял лицо залитое слезами и испачканное могильной грязью. Его глаза, тёмные и бездонные, встретились с её взглядом. В них не было вызова, злости, лишь бесконечная, всепоглощающая пустота. Он словно просил прощения. Вид его окровавленных, беззащитно лежащих на земле рук вызвал в женщине внезапный, материнский спазм жалости поверх всей боли и непонимания. Юноша встал, пошатываясь, с трудом разжал онемевшие, окровавленные пальцы. Перед этим последний раз проведя ладонью по земле, развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Капли крови с его кончиков пальцев падали на серые плиты дорожки, образуя на мгновение чёткие алые точки, прежде чем их растворяла вода. На могиле остались лежать две связки цветов. Скромные гвоздики и роскошные, трагические, «пьяные» розы, орошённые слезами и кровью другой, тайной любви. И как будто на глине ещё были видны розоватые разводы, призрачный след его рук, боли и прощания. Дождь лил и лил, пытаясь смыть эту последнюю метку, смешивая в земле слёзы и кровь, две разные любви, две разные жертвы под одним небом, на одной могиле, в одном безмолвном и бесконечном холоде.