Red Silk of Destiny【Красный шёлк судьбы】

Прошло уже почти четыре месяца с того дня, как красное покрывало впервые упало с лица Се Ляня на свадебной церемонии. Зима ещё не наступила по-настоящему, но её дыхание уже чувствовалось повсюду. По утрам над дворцом стелился густой, ледяной туман, ранние сумерки окрашивали небо в бледно-сиреневые тона, а лёгкий морозец по ночам покрывал черепицу крыш тонкой, сверкающей на солнце серебристой изморозью. Воздух стал острее, чище, и каждый вдох отдавался лёгкой болью в лёгких. Се Лянь сидел у большого окна в своём отдельном павильоне, завернувшись в тяжёлый белый меховой плащ. Несмотря на то, что в комнате горела жаровня, холод всё равно пробирался под одежду, словно хотел напомнить ему о том, как давно он не чувствовал настоящего тепла. На коленях лежало письмо от родителей — тонкий свиток с тяжёлой императорской печатью Сяньлэ. Печать была уже слегка потёртой по краям — видимо, письмо долго добиралось. Се Лянь прочитал его трижды, но слова всё равно продолжали жечь глаза, словно раскалённые угли. «Лянь-эр, Мы рады слышать, что ты здоров и что жизнь во дворце генерала не слишком тяжела для тебя. Однако время идёт, а от тебя до сих пор нет никаких вестей о наследнике. Генерал Хуа Чэн — могущественный и надёжный союзник, но наш долг перед народом Сяньлэ остаётся. Исполни супружеские обязанности, сын мой. Княжество нуждается в продолжении рода. Твоя мать.» Се Лянь медленно, почти механически сжал свиток в кулаке. Тонкая бумага жалобно хрустнула под пальцами. Он смотрел на смятый свиток и не мог понять, почему вместо злости в груди разливается только пустота и усталость. «Наследник…» — горько подумал он, закрывая глаза. «Как я могу дать наследника человеку, которого я даже не могу заставить себя увидеть как мужа? Как я могу лечь с ним в одну постель, когда каждый раз, закрывая глаза, вижу перед собой совсем другое лицо?» «Они обсуждают меня так, будто я уже перестал быть человеком и стал лишь сосудом для наследника». Он откинулся на спинку кресла, запрокинув голову и глядя в потолок. В голове, как всегда в последнее время, всплыло лицо Сан Лана — его тёплая, искренняя улыбка, мягкий, чуть хрипловатый смех, осторожное прикосновение пальцев, когда они случайно касались рук на рынке. «Я влюбляюсь не в того… — подумал Се Лянь, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы. — Я предаю мужа. Предаю народ. Предаю пророчество, о котором говорила мать. Я разрушаю всё, к чему меня готовили с детства.» Он резко встал, не в силах больше сидеть на месте. Плащ соскользнул с плеч и упал на пол тяжёлой белой волной. Се Лянь подошёл к окну и прижался лбом к прохладному стеклу. За окном медленно кружились первые снежинки — лёгкие, почти невесомые, как его собственные мысли. Где-то внутри, где была совесть, было невыносимо страшно. Потому что чем сильнее он пытался держаться подальше от мужа, тем ближе становился к человеку, которого не имел права любить. В дверь тихо, почти робко постучали. Се Лянь не сразу отреагировал — он всё ещё смотрел на смятый свиток в руке, словно надеялся, что, если достаточно долго смотреть, слова сами исчезнут. — Войдите, — наконец сказал он устало. Вошла одна из младших служанок — совсем юная девушка с заплетёнными в аккуратную косу волосами. Она низко поклонилась, сцепив руки перед собой так сильно, что костяшки побелели. — Ваше Высочество… — начала она неуверенно. — По дворцу ходят слухи. Се Лянь медленно поднял взгляд. Глаза были красными от усталости и сдерживаемых эмоций. — Какие ещё слухи? — спросил он равнодушно, почти без интереса. Девушка замялась, переминаясь с ноги на ногу. Ей явно было крайне неловко. — Говорят… — она понизила голос до шёпота, — что вы уже носите ребёнка генерала. Кто-то из слуг видел, как вы часто уходите из дворца по вечерам, и решил, что… что это для тайных встреч с супругом. Что вы… встречаете его где-то за пределами покоев, потому что… потому что не хотите, чтобы все знали. Се Лянь замер. На несколько долгих секунд в комнате повисла абсолютная тишина. Потом он очень медленно, почти механически, положил смятый свиток на стол. Пальцы слегка дрожали. — Что?.. Служанка ещё ниже опустила голову. — Слуги шепчутся по углам. Некоторые уже поздравляют друг друга. Говорят, что скоро будет радостная весть для всего княжества… что род Хуа Чэна наконец-то получит наследника. Се Лянь закрыл лицо ладонями. Из груди вырвался короткий, горький, совершенно безрадостный смех — сухой, как треснувшая бумага. Он смеялся тихо, почти беззвучно, но плечи дрожали. «Беременен…» — подумал он, и от этой мысли стало одновременно смешно и невыносимо больно. «От человека, которого я даже не знаю в лицо как мужа. От человека, которого я избегаю уже четыре месяца. А на самом деле я… я встречаюсь с другим. С тем, кого зову Сан Ланом.» Он резко встал. Тяжёлый белый плащ соскользнул с плеч и упал на пол бесформенной кучей. Се Лянь не стал его поднимать. — Спасибо. Можешь идти. Служанка быстро поклонилась и практически выскочила из комнаты, явно рада, что разговор окончен. Когда дверь за служанкой тихо закрылась, в комнате снова воцарилась тяжёлая, почти осязаемая тишина. Се Лянь ещё несколько секунд стоял неподвижно, глядя на то место, где она только что была, словно надеялся, что девушка вернётся и скажет, что всё это была просто глупая шутка. Но никто не вернулся. Он медленно подошёл к окну, ступая босыми ногами по студёному, деревянному полу. Каждый шаг отдавался лёгкой болью в ступнях. Остановившись у высокого окна, он упёрся лбом в ледяное стекло. Мороз мгновенно обжёг кожу, но Се Лянь даже не отстранился. Наоборот — он прижался сильнее, будто хотел, чтобы холод проник глубже и заморозил ту бурю, что бушевала внутри. За окном медленно, почти лениво кружились первые в этом году снежинки. Они падали невесомо, словно кто-то в небе очень осторожно и бережно ронял крошечные белые лепестки. Некоторые из них прилипали к стеклу прямо перед его лицом, таяли от тепла дыхания и оставляли за собой тонкие влажные дорожки. Всё рушилось. Он влюблялся в Сан Лана — в человека с тёплой улыбкой и мягким голосом, в человека, которого он не имел никакого права любить. Каждый раз, когда он вспоминал его смех, его осторожные касания, его взгляд, полный тихой нежности, внутри становилось одновременно тепло и невыносимо больно. Он предавал мужа — человека, которого даже не пытался узнать по-настоящему. Человека, которого боялся и избегал четыре долгих месяца. Человека, которого, по пророчеству, должен был принять всем сердцем. Он подводил своё княжество. Подводил народ, который ждал от него наследника и стабильности. Подводил пророчество, о котором мать говорила ему в день свадьбы дрожащим от страха голосом. А теперь ещё и эти слухи: лживые и жестокие. И такие ироничные, что хотелось кричать до хрипоты. Се Лянь закрыл глаза. Он вырвал тихий, почти беззвучный стон — не то всхлип, не то вздох отчаяния. Он прижал ладони к ледяному стеклу, словно пытался удержаться на ногах. — Что же мне теперь делать… — прошептал он в пустоту комнаты, глядя, как снег всё гуще покрывает двор за окном. Внутри него самого бушевала настоящая метель — морозная, беспощадная, сбивающая с ног и не дающая дышать. *** Снег уже несколько дней лежал на крышах дворца тонким, но уверенным белым покрывалом. Зима пришла тихо, почти незаметно — без резких морозов и яростных метелей, но с постоянным, пронизывающим холодом, который проникал под самую тёплую одежду и оседал где-то глубоко в грудной клетке, не желая уходить. Вместе с ней в душу Се Ляня поселился ноющий, тягучий озноб, который не отпускал ни днём, ни ночью, ни даже во сне. Они продолжали встречаться. Каждый раз, когда Се Лянь под покровом ранних сумерек или поздней ночи тайком выбирался из дворца под видом «обычной прогулки», он твёрдо говорил себе, что это последний раз. Что он не имеет права так поступать. Что нужно остановиться, пока ещё не поздно. И каждый раз нарушал своё обещание, едва завидев знакомую красную фигуру, ожидающую его у условленного места. Сегодня они сидели на краю старого каменного моста над медленно замерзающим ручьём. Вода уже покрылась тонкой, прозрачной коркой льда, сквозь которую ещё пробивалось слабое, ленивое течение. Воздух был кристально чистым и морозным — каждый вдох отдавался лёгкой, колющей болью в лёгких, а выдыхаемый пар тут же растворялся. Сан Лан, как всегда, был в своей простой красной одежде — без тяжёлых доспехов, без официального плаща, без всего того, что делало его похожим на грозного генерала. Он выглядел просто молодым человеком, решившим прогуляться по зимнему городу. В руке он вертел маленький плоский камешек, а потом небрежно бросал его на лёд. Камешек звонко ударялся о поверхность и скользил, оставляя за собой тонкую, паутинную трещину. Се Лянь сидел рядом, кутаясь в тёплый меховой плащ, и молча наблюдал за ним. В такие моменты ему всегда становилось немного легче на душе — будто весь мир с его долгом, пророчеством, тяжёлым браком и постоянным чувством вины оставался где-то далеко за высокими стенами дворца. Сан Лан вдруг перестал бросать камни. Он долго смотрел на замёрзший ручей, словно собирался с силами, а потом тихо, почти нехотя, заговорил, не поворачивая головы к Се Ляню: — Знаешь… иногда мне кажется, что я обманываю тебя. Се Лянь резко повернулся к нему, удивлённо подняв брови. Сердце сделало неровный, тяжёлый толчок где-то в груди. — Обманываешь? — переспросил он. — В чём? Сан Лан замолчал. Его пальцы сжали очередной камешек так сильно, что костяшки побелели. На лице появилось сложное, почти мучительное выражение — смесь глубокой вины, острой боли и какого-то отчаянного, сдерживаемого страха. Плечи слегка напряглись, будто ему было физически трудно говорить. Он открыл рот, словно собирался наконец сказать что-то очень важное, давно накипевшее. Губы дрогнули. — Я… — начал он низким, чуть хриплым голосом. — Я не совсем тот, за кого ты меня принимаешь, Се Лянь. В голове у Се Ляня пронеслась тысяча мыслей одновременно — тревожных, пугающих, но и странно сладких. Он хотел спросить — что это значит? Что он имеет в виду? Почему смотрит так серьёзно? Но Сан Лан уже закрыл глаза, глубоко вдохнул холодный воздух и натянуто улыбнулся — той самой знакомой, чуть грустной улыбкой, которая всегда заставляла Се Ляня забывать обо всём на свете. — Забудь, — тихо сказал он, качнув головой. — Это неважно. Правда. Он разжал пальцы и бросил камень. Тот звонко ударился об лёд, оставил тонкую трещину и медленно исчез под прозрачной коркой. Се Лянь смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается странная, тревожная теплота, смешанная с непонятным, липким страхом. «Что он хотел сказать? — думал он, не отводя взгляда от напряжённого профиля Сан Лана. — И почему у меня такое чувство, будто я вот-вот узнаю что-то, что перевернёт весь мой мир и сломает всё окончательно?» *** А в это же время, в другом конце города, в узком тёмном переулке, где даже редкие фонари горели тускло и неохотно, Хэ Сюань стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на своего генерала с откровенным, едва сдерживаемым раздражением. Когда Хуа Чэн наконец вернулся — один, без привычной лёгкой, почти мальчишеской улыбки на лице — Хэ Сюань не стал ждать ни секунды. Он резко шагнул вперёд, преграждая дорогу, и заговорил тихо, но жёстко, почти сквозь зубы: — Ты совсем с ума сошёл? Хуа Чэн остановился. Он стоял спиной к нему, тяжело опираясь одной рукой о покрытую инеем каменную стену. Красные одежды слегка трепетали на ночном ветру, словно живые. Долгое время он ничего не отвечал — просто стоял, опустив голову, и смотрел в землю. Хэ Сюань сделал ещё шаг ближе. Его голос дрожал от смеси злости, усталости и неподдельной тревоги — той самой, которую он очень редко позволял себе показывать даже перед своим генералом. — Я видел вас сегодня у речки. Ты смотрел на него так, будто готов был отдать весь мир за одну его улыбку. А он сидит рядом с тобой и спокойно рассказывает, какой у него «ужасный муж». Какой он боится даже видеть. Ты убиваешь себя этим спектаклем, Чэн. Каждый день. Каждый раз, когда позволяешь ему звать тебя «Сан Лан» и улыбаться тебе так, будто ты — просто случайный знакомый. Хуа Чэн не ответил. Только сильнее сжал кулак, опирающийся о стену. Ногти впились в ладонь так глубоко, что по коже потекла тонкая, тёмная струйка крови. Капли медленно падали на снег у его ног, оставляя маленькие алые точки. Он даже не заметил этого. Хэ Сюань тяжело выдохнул, проводя рукой по лицу. Его голос стал чуть тише, но в нём всё равно сквозила настоящая боль: — Я знаю, как сильно ты его любишь. Я видел это всё эти годы. Как ты ждал. Как терпел. Как собирал по крупицам каждую его улыбку. Но ты… ты играешь с огнём. Когда он узнает правду — а он обязательно узнает — он возненавидит тебя. По-настоящему. Не как «страшного генерала». А как человека, который обманывал его каждый день. Который смотрел ему в глаза и молчал. Ты готов к этому? Хуа Чэн наконец медленно повернулся. В его единственном алом глазу горел тёмный, почти отчаянный огонь — смесь глубокой, изматывающей тоски, безграничной любви и тяжёлой, давящей безысходности. Лицо было бледным, почти бескровным, а губы сжаты в тонкую, болезненную линию. — Я готов ко всему, — тихо, почти шёпотом ответил он. Голос звучал хрипло, надломленно, будто каждое слово давалось ему с огромным трудом. — Лишь бы он хоть немного… полюбил меня. Хоть чуть-чуть. Хоть на одно мгновение. Хэ Сюань смотрел на него долго, молча. В его глазах мелькнула острая, настоящая боль — та, которую он прятал даже от самого себя. Он хотел сказать ещё многое: что это безумие, что так нельзя, что Хуа Чэн разрушает не только себя, но и того, кого любит. Но вместо этого только тяжело, устало вздохнул и отвернулся, глядя в тёмный конец переулка. — Ты идиот, генерал… — тихо, почти с горечью произнёс он. — Самый большой идиот из всех, кого я знал. Он не стал добавлять ничего больше. Знал, что слова уже не помогут. Не сейчас. Не тогда, когда речь шла о Се Ляне. Хэ Сюань просто развернулся и ушёл в темноту, оставив своего генерала одного стоять у холодной, покрытой инеем стены. *** В ту же ночь Се Лянь так и не смог уснуть. Он лежал в своей постели, уставившись в тёмный потолок, и не мог сомкнуть глаз. Слова матери, древнее пророчество, письмо от родителей, слухи о беременности — всё это кружилось в голове тяжёлым, удушающим вихрем, не давая ни на минуту покоя. Каждая мысль возвращалась снова и снова, словно острый нож, который вонзался всё глубже. «Наследник… супружеские обязанности… пророчество… человек в красном…» Се Лянь перевернулся на бок, потом на спину, потом снова на бок. Одеяло казалось слишком тяжёлым, подушка — слишком горячей. Сердце стучало громко, неровно, отдаваясь в висках и в горле. В лёгких было тесно, будто кто-то сжимал рёбра железной рукой. Он резко сел на постели. Дыхание было частым и прерывистым. Руки слегка дрожали, когда он провёл ладонью по лицу. Озноб покрывал лоб. — Хватит… — тихо прошептал он сам себе, почти умоляюще. Се Лянь встал. Пол под босыми ногами был ледяным, но он даже не заметил этого. Накинул на плечи первый попавшийся тёплый плащ — тяжёлый, белый, с меховой оторочкой — и, даже не подумав обуться, тихо, почти бесшумно вышел из своего павильона. Двери закрылись за ним с мягким, едва слышным щелчком. Коридоры дворца были пусты и тёмны. Только редкие фонари на стенах отбрасывали дрожащие, слабые круги света. Тени казались живыми — они тянулись за ним по полу, по стенам, словно пытались удержать. Ноги Се Ляня ступали по застывшему камню и дереву почти беззвучно, но каждый шаг отдавался в душе тяжёлым, гулким ударом. Сердце колотилось где-то в горле. В голове крутилась одна-единственная мысль, которая не давала ему остановиться: «Я должен попробовать. Хотя бы раз. Ради пророчества. Ради княжества. Ради… всего.» Он шёл по длинным тёмным коридорам, кутаясь в плащ, словно тот мог защитить его от того, что он собирался сделать. В сердце смешались страх, стыд, отчаяние и странное, болезненное чувство долга. Ноги ступали по каменному полу почти бесшумно — он даже не обулся, и босые ступни ощущали каждый ледяной изъян плитки, каждую щель между камнями. Мороз поднимался по ногам выше, пробираясь под тонкую ткань штанов, но Се Лянь почти не замечал этого. Всё его внимание было сосредоточено внутри — на бешеном стуке сердца, которое колотилось где-то в горле, громко, неровно, отчаянно. Каждый шаг отдавался в груди тяжёлым, гулким ударом. Каждый вдох казался слишком громким в абсолютной тишине ночного дворца. Каждый выдох обжигал горло студёным воздухом. Се Лянь шёл, кутаясь в тяжёлый белый плащ, словно тот мог защитить его от того, что он собирался сделать. Руки, спрятанные в широких рукавах, были сжаты в кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони. Тени на стенах казались насмешливыми. Они вытягивались, изгибались, словно шептали ему: «Ты всё равно не сможешь». Но он продолжал идти — мимо закрытых дверей, мимо спящих служанок, мимо собственной трусости, которая пыталась удержать его на месте. Сердце стучало всё сильнее. Ноги становились всё тяжелее. А цель — покои мужа — становилась всё ближе. Наконец он остановился перед тяжёлыми, украшенными резьбой дверями покоев мужа. Они были слегка приоткрыты — узкая щель тёплого, золотистого света падала на мраморный пол коридора, словно приглашая и одновременно пугая. Изнутри не доносилось ни единого звука. Ни шагов, ни дыхания, ни шороха одежды. Се Лянь замер на несколько долгих, мучительных секунд. Тело дрожало так сильно, что он сжал руки в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, чтобы хоть немного унять эту дрожь. «Я должен. Хотя бы раз. Ради всего…» Он глубоко вдохнул, и толкнул дверь дрожащей ладонью. Дверь открылась почти беззвучно. Комната была пуста. Се Лянь сделал шаг внутрь. Ноги подкосились почти сразу — он едва успел удержаться, схватившись рукой за косяк. Пол под босыми ступнями был ледяным. На огромной кровати, аккуратно, почти торжественно сложенные, лежали знакомые красные одежды. Те самые, в которых Сан Лан всегда появлялся на рынке — простые, но до боли узнаваемые. Рядом, на тёмном покрывале, спокойно лежала серебряная бабочка — изящное украшение для волос, которое Се Лянь столько раз видел в чёрных волосах Сан Лана под светом рыночных фонарей. Всё встало на свои места, всё сразу: Сан Лан и Хуа Чэн. Один и тот же человек. Се Лянь медленно, почти не осознавая, что делает, опустился на колени посреди комнаты. Холодный пол обжёг кожу, но он не почувствовал этого. Глаза были прикованы к красному шёлку на кровати. Он смотрел на него так, будто видел впервые — яркий, тяжёлый, струящийся, словно живая кровь. Изнутри вырвался короткий, надломленный, почти животный звук — не то стон, не то всхлип, не то тихий, отчаянный крик, который он не смог удержать. Се Лянь закрыл лицо руками. Пальцы впились в волосы, сжимая их до боли, до скрипа. Слёзы, которые он так долго, так отчаянно сдерживал все эти месяцы, наконец прорвались — горячие, обжигающие, они текли по щекам безудержно, капали на пол, оставляя тёмные пятна. — Как… — прошептал он дрожащим, срывающимся голосом в пустоту комнаты. — Как долго ты… Как ты мог… Он вспоминал всё сразу. Улыбку Сан Лана на рынке. Его осторожные, тёплые касания. Его мягкий смех. Взгляд, полный тихой, почти благоговейной нежности. А потом — прохладные покои, страх перед мужем, красное покрывало на свадьбе, слова матери о пророчестве, письмо родителей, слухи о беременности… Всё это время. Всё это время это был он. Се Лянь согнулся, прижавшись лбом к жёсткому полу. Плечи дрожали, а короткие, болезненные всхлипы вырывались из груди. Красный шёлк на кровати казался ему теперь похожим на разлитую кровь — яркую, обвиняющую, невыносимую. — Почему… — прошептал он, почти не слыша собственного голоса, разбитого и хриплого. — Почему именно ты… Почему ты позволил мне… Почему не сказал… В комнате было тихо. Только лунный свет падал сквозь высокое окно на красный шёлк, делая его ещё ярче, ещё страшнее, ещё живее. А внутри Се Ляня бушевала настоящая буря — стыд, ярость, отчаяние, любовь и боль, смешанные в одно невыносимое, разрывающее на части чувство. Он не знал, сколько времени просидел так — на коленях, прижавшись лбом к полу, дрожа всем телом. Время потеряло смысл.