В пламени сгорающие

      С каждым новым шагом шум, смыкающийся вокруг Дилюка коконом, становится громче. Не самые широкие дорожки ломятся от множества пришедших людей — они сталкиваются плечами, толпятся у небольших лавчонок, галдят стаями голодных чаек. Ежегодная ярмарка, проводимая в честь праздника ветряных цветов, дышит волей, кружащей голову, и нежно поёт ветром о свободе; рассказывает старые, старые истории, ныне остающиеся лишь на пожелтевших страницах в книжках.       Нос трогает соцветие запахов — сладость яблок в карамели мешается с заморскими приправами, от которых приходится потереть кончиком пальца переносицу, чтобы не чихнуть.       Сумрак мягко ложится на землю, заглатывает свет, повиснув высоко в чернеющей бездне неба луной. Она симпатично округляется с каждыми минувшими сутками сильнее, роняет вниз полупрозрачный платок серебристого света — и он звёздной накидкой укрывает обнажённую вырезом спину идущего чуть впереди принца Кэйи; тянется мягкими шелками — переливами драгоценностей, но стоит только моргнуть — и волшебство морока рассыпается водными осколками. Или, может, это — не иллюзия вовсе, а магия, бурлящая в чужих жилах?       Дилюк ощущает на себе липкость чужих взглядов: восторженных, удивлённых, непонимающих — и самую малость испуганных, словно в ворота с минуты на минуту ворвётся целая армия, воинственно сжимающая мечи. Только Кэйа, кажется, этого совсем не замечает — или попросту искусно игнорирует. Наверняка за свою долгую жизнь он успевает привыкнуть к разного рода вниманию, держа в руках бремя венценосной крови. Стоя на стороне детей страны ветров, Дилюк понимает всеобщий интерес, прикованный к Кэйе — народ Неблагого Двора весьма редко можно увидеть вне их богатых лесов, а уж самого наследника Зимней королевы — тем более. И что побудило выйти его в этот год – загадка.       Только ноги слегка начинают ныть от долгой ходьбы. Они здесь с самого открытия — с ослепительно яркого заката, чью алую ржавчину поглощал надвигающийся сумрак. Пухлые губы Кэйи изломаны в лёгкости спокойной улыбки — как убаюкивающий прибой, шепчущий о морских красотах, — но он восторженно разглядывает всё вокруг, изучает с лучащимся любопытством. Как малое дитя, которое впервые вывели за пределы отчего дома.       Праздничные ярмарки Мондштадта известны всему миру богатым размахом и доброй волей Барбатоса, с чьих рук срывается ласкающий ветер: приветствует каждого, подгоняет призрачным переливом струн лиры.       Дилюк не помнит ни разу, чтобы праздники проходили тихо: всегда с размахом, всегда с гулом и смехом. Сам он, привыкший к красоте развешанных гирлянд с малого детства, предпочитает обычно отсиживаться в более спокойных местах. В толпу же всегда загоняет только работа: раз платят деньги — значит, нужно голову сложить, но выполнить. Благо с Кэйей, несмотря на некую его несносность и удивительную способность доводить любого до дёргающегося глаза, достаточно интересно проводить время — иногда так, что даже про долг службы удаётся напрочь забыть. На считанные мгновения, но выбросить из головы, идя рядом, как давний-давний друг и боевой товарищ.       Он бросает ещё один взгляд на гордо плывущего Кэйю, прежде чем проницательно впиться в толпу. Чем глубже они уходят, тем больше начинает встречаться гуляк, многие из которых уже едва стоят на ногах и ищут опору в таких же опасно покачивающихся товарищах. Любой из пьянчужек запросто может поддаться хмельной голове и натворить дел – всё же, люди не очень жалуют Неблагой Двор, считая фейри истинными вестниками хаоса и несчастий.       Но через пару улочек, лабиринтом убегающих в ярмачную глубинку, должна быть вытоптанная тропинка. Хороший шанс, чтобы улизнуть от посторонних глаз, но не испортить себе праздник.       — Ваше Высочество, — вполголоса обращается Дилюк к Кэйе, от которого веет горной свежестью и лесной пряностью, — тут недалеко есть место, с которого открывается чудный вид. Если желаете посмотреть на фейерверки в первых рядах, то настоятельно рекомендую.       Выражение чужого лица не меняется, оставаясь таким же поражающе спокойным, но в прищуренных глазах всплывает искрящееся любопытство.       — Ты просто знаешь, что я не откажусь, верно? — мягким бархатом срывается ответ. — И что за такое место? — Кэйа делает изящный взмах ладонью, словно просто поправляет полупрозрачный рукав-фонарик, но Дилюк улавливает немую просьбу отвести туда.       — Думаю, вам должно понравиться, — задумывается он. — Если свернём сейчас направо, то выйдем как раз к тонкой тропинке, ведущей на холм. Там нет ни торговых лавок, ни прочих развлечений. Разве что зажимающиеся парочки и красивый вид на Сидровое озеро.       — Ничего себе, — Кэйа не сдерживает лукавой ухмылки. — Предлагаешь такие вещи — и даже не краснеешь.       Дилюк вопросительно вскидывает бровь. Фонари, нанизанные на нить гирлянды, бликами играют на золотой крошке, мелкой пылью рассыпанной по бронзовой коже: перемолотыми драгоценностями высекают линию острых скул, а с них, как с горных хребтов, падают на губы — оседают благородной золотинкой.       Смысл чужих слов доходит не сразу, но заставляет тяжело вздохнуть. Дилюк нанят ему в охрану и сопровождение почти сразу, как только принц и его весьма скромная свита пересекла мондштадтские границы. Недели бок о бок хватает, чтобы с лихвой понять несколько вещей: Кэйа — чернеющая морская глубина. Такой же гордый и такой же непредсказуемый; способный быть мягкой волной, а в другое мгновение — разящим клинком.       — Я не... — Дилюк замолкает на полуслове, понимая, что его всего лишь беззастенчиво дразнят. Старается не поддаваться, глухо прокашлявшись в кулак. — Кроме прочего, из-за безлюдности там безопаснее, чем в толпе. Плотной давкой могут воспользоваться ваши же недоброжелатели.       Не так давно — около двух-трёх дней назад — на Кэйю уже пытались напасть. Дилюк успешно отбил мечом ядовитую стрелу, летящую аккурат в венценосную спину, а затем окропил землю кровью несостоявшихся убийц. И тоже наёмных, судя по той чёрной одежде, в какую двое павших мужчин были закованы по носы. Всегда стоит думать наперёд, чтобы не попасться в ловко расставленную ловушку.       — А вдруг, — не теряет шутливого запала Кэйа, — это ты пытаешься меня заманить в тёмную глушь?       — Да, — поддакивает Дилюк, — вынашиваю гнусный план. И как вы только поняли?       — Признаёшься, то есть? — тихо, низко смеётся. — Так я, может быть, совсем не против заманиться.       Дилюк моргает. Непонятливо, удивлённо, пока грудная клетка не сжимается от чужой шкодливой улыбки – лучистой.       — Душой не кривите хотя бы, — чешет в затылке, сильнее взлохматив густоту медных локонов.       — Фейри не могут лгать, — пожимает Кэйа плечами.       Ещё один вздох сам собой рвётся из груди. Кэйа играет, искусно дёргает за нити и пьёт живость горячих эмоций, пульсирующим комом зарождающихся прямо под рёбрами — там, где сердце бьётся до оглушающего громко. Притяжение.       — Лгать вы, возможно, и не можете, — пытается отмахнуться Дилюк, но не замечает, как тонет глубже; как то, что обитает на дне, утягивает ниже и ниже. — А вот искусно переворачивать всё на свой лад — весьма даже очень. Хотя бы один из нас должен думать о вашей безопасности.       — Ты слишком серьёзен, — они наконец сворачивают на тропинку, залитую слабой полутьмой. — Будешь так хмурить брови — появятся морщины.       Дилюк смиряет его сложным, выразительным взглядом.       — Будете таким беспечным — окажетесь насаженным на кол.       Кэйа чуть отворачивается, чтобы скрыть зарождающийся в горле смех. Хриплый, мурчащий.       — Боюсь, Зимняя королева удостоит моих убийц той же участи. Но в народе много дураков, — пожимает плечами. — Пусть рискнут.       Дилюк вяло хмыкает. Точно — королеве Неблагого Двора фантазии не занимать. Про её казни уже далеко не первое столетие бродят самые разные небылицы, которыми частенько пугают непослушных детей. И даже он, с детских годков размахивающий мечом, не хочет знать, что из этого вороха — придуманные сказки, а что — правда.       Но лёгкость Кэйи – маска, под которой скрывается острый взгляд и воинская гордость; он умелый боец и талантливый стратег. Сошлись они вчерашним вечером в дружеском поединке — и не на деревянных мечах, а на настоящих, высекая из клинков фонтаны искр. Плясали в огненных водопадах до изнеможения, до дрожащих от усталости мышц, не давая друг другу поблажек. А потом свалились — упали прямо на тренировочной площадке, тяжело дыша, и очарованно глядели в синеву звёздного неба.       Дилюк точно знает: Кэйа опасный противник, пусть таковым на первый взгляд совсем не выглядит.       Они медленно поднимаются на холм. Какофония из десятков разных голосов стихает, доносится издалека, как из-под толщи воды. Больше не вгрызается в чуткий слух, а обнимает облачной мякотью. Нет ни фонариков, ни огня — только темнота, сочащаяся с открытой пасти бездны над головой.       Тонкое плетение цепочек, серпами покачивающихся у поясницы, тихо перезванивает песнями густых лесов, но поступь Кэйи — лёгкая, как взмахи птичьих крыльев, невесомая совсем. Деревья смыкаются вокруг кольцом, запирают, отрезая пути к отступлению. И в действительности кажется, что заманивают и ловят именно Дилюка, покорно кладущего голову на плаху.       — Вижу, мы тут одни, — ловко замечает Кэйа, заправив выбившуюся прядку за острое ухо. Гул человеческих голосов сменяется звонким стрёкотом насекомых, боязливо попрятавшихся в траве.       Дилюк наконец делает вдох.       — Вы приносите удачу, — кивает он, осторожно подойдя к обрыву. Крутому, скалистому, острому. Сорваться — неминуемо погибнуть. Сидровое озеро тихо плещется внизу, расходится тонкими полосами ряби, когда над лазурной гладью проносятся потоки ветра. — Обычно к часу фейерверков подобные места оказываются заняты, — Дилюк оборачивается через плечо к Кэйе, застывшему позади. И, сам того не понимая, протягивает ему руку. — Идите сюда, Ваше Высочество.       Свободное падение.       Касание проносится искрами, жалящими иголочками впитывается под кожу и просачивается магией в вены. Чужая ладонь — узкая, но с длинными пальцами, какими впору играть на музыкальных инструментах и высекать из них чарующие мелодии. Дилюк мягко сжимает его руку, аккуратно тянет ближе, позабыв, что весь после будет усеян золотыми блёстками; Кэйа делает шаг вперёд, словно бросается хищным зверем из засады, но не кусается, а встаёт рядом. Близко. Глядит в ответ, изучает раз за разом черты лица, окроплённого мазками солнечных поцелуев.       — Здесь будет видно всё, как на ладони, — Дилюк прочищает горло хриплым кашлем. В груди горячо пульсирует.       Мгновение — и воздух громко взрывается. Крохотную полянку на холме накрывает разноцветными бликами-всполохами, чтобы сразу после окунуть обратно в прохладу мглы. Кэйа сглатывает, сводит долгий взгляд с Дилюка и поднимает голову к небу — туда, где искры сыплются сгорающим водопадом. Мандариновые краски — такие близкие и одновременно невозможно далёкие — ложатся на его бронзовую кожу мазками-бликами. Пылающие цветы, чья жизнь — чарующие красотой секунды.       — И правда, — голос Кэйи — мягкий, мягкий песок, — отличный вид.       Огненные шары, распадающиеся на мелких светлячков, смешиваются между собой — становятся танцующим морем огней. Дыхание замирает, глупо перехваченное.       Дилюк не может заставить себя отвернуться и отвести взгляд, словно магия фейри, кружащаяся вокруг, — цепи, ложащиеся вдоль его тела негнущимися прутьями. Остаётся только смотреть — впитывать чужой образ до тех пор, пока он не будет клеймом отпечатан прямо под веками.       Ветер тут, на холме, совсем нежный и тёплый, как материнские объятия; его потоки – юркая кошачья лапка, играющаяся с вьющейся тёмной прядкой. Дилюк не замечает ни своей же одежды, уже запачканной в солнечных крошках пыльцы, ни хитрой улыбки, мимолётной тенью скользнувшей по лицу Кэйи.       Он вдруг отступает на крохотный шаг назад и, заложив одну руку себе за спину, протягивает Дилюку ладонь.       — Не желаешь ли, — вдруг спрашивает Кэйа, когда умирающие, но слепящие абрикосовые соцветия бликами играют с сапфирами его тиары, — разделить со мной один танец?       Магия вокруг — везде и во всём, вьётся и кружится, такая буйная и непокорная. Дилюк не замечает, как уголки губ тянутся вверх – как эмоции, всегда прочно запертые внутри, сами срывают замки-оковы. На лице появляется улыбка – глупая совсем, смеющаяся, а колотящееся сердце внутри — лёгкое трепыхание крыльев парящей бабочки. Околдованное.       Он отчаянно тянется навстречу, тянется закружиться под музыку из перезвона золотых цепочек. Новое касание становится обжигающим – расходится тёплой пульсацией от ладони, растекается жаром по венам.       — Неужто приказываете, Ваше Высочество?       Кэйа — плут из плутов, царские драгоценности и морские глубины, а искры в его глазах — сущая хитрость и та же пьяная очарованность.       — Нисколько, — плавно поднимает их руки, притягивая к себе. — Я прошу.       И знает, что Дилюк не откажет — наоборот, усмехнётся мягко, но пламенно, положит руку на чужое плечо — крепкое и острое; утянет назад — туда, где темнота мягко обволакивает их, словно прикрывает полупрозрачной вуалью. Скрывая от всего мира, пряча. Давая драгоценность застывающих мгновений. Секунды — канареечная желтизна пыльцы, плавно кружащейся вокруг.       Взрывы фейерверков сотрясают воздух, рвут его, как тряпку, на части. Взгляд потемневшего кармина прикипает к воздушной улыбке на смуглом лице; Дилюк чувствует, как бока касаются холодные пальцы — как Кэйа, медленно крадучись, добирается до поясницы.       Непозволительная близость.       Непозволительная, но манящая так сильно, что ни у кого нет сил противиться.       Дилюк позволяет Кэйе вести; плавная грация соприкасается с воинственной грузностью и приноравливается, подстраивается в ответ. Не нужны музыканты, вырывающие умелыми руками из своих инструментов певучие звуки, музыка во всём и сразу — в огнях, что умирающей рыжиной растекаются в небе, в тонком перезвоне золотых цепочек, в пьянящей густоте магии.       Иллюзорность — словно вокруг на целые мили нет больше никого, кроме них, отдающихся гулу сердец, колотящихся в груди; словно солнечные крошки пыльцы превращаются в светлячков, прогоняющих ночную темноту, а под ногами — изумрудные ковры из свежей травы, какие устилают Неблагие земли.       Дилюк кружится — делает крупный шаг вперёд, словно кидается после невыносимо долгой разлуки, грудью вжимается в чужую, а позвоночник прошибает мощная электрическая волна; он выдыхает тёплое облако прямо в губы Кэйи, прежде чем вновь отступить назад. Отступить, но не вырваться; отступить, но остаться. Он чувствует себя совсем охмелевшим, а магические руны, выжженные на его коже под рубахой, призрачно горят. Распаляют.       Чужие глаза — разноцветное марево, забирающееся пламенем под кожу; кобальтовое море и вязкое золото янтаря. Упасть с крутого обрыва — увы, не разбиться, а с солёными брызгами уйти на самое тёмное дно. Отдаться стихии.       От Кэйи пахнет густотой хвойных лесов, древними сказаниями и морозной свежестью, какая спускается с высоких гор. Дилюку кажется, что он горит изнутри; что грудная клетка наполняется расплавленными искрами, а затем жжение превращается в обжигающее тепло, растекающееся от макушки до пят. Приятное, влекущее, до невероятного опасное. Престолонаследник Зимней королевы — не добрый фейри из сказочной страны; это — тайна, окутанная морозными туманами, это — шаг за грань человеческого; ледяные шипы и густые леса.       Но Дилюк сжимает его узкую, длинную ладонь в своей. Не отпускает, двигаясь в ритме неспешного вальса, окутанного ночной прохладой и взрывами рыжих огней.       Кэйа улыбается так искренне, что дыхание перехватывает. И, покружившись ещё раз, рывком притягивает Дилюка ближе к себе — вплотную, сталкиваясь носами и низко посмеиваясь от головокружительной нелепости.       А в венах — в венах кипящее пламя.