Контроль, дисциплина и… творческий хаос

— Вообще-то, я гей! — Вообще-то, я знаю! Вообще-то, в обычное время Хенджин до трясущихся поджилок боится свою будущую жену и мечтает найти безопасный для всех способ сбежать от Минсу. Но сегодня отчаяние взяло верх, и к моменту, когда он со своим отцом прибыл в ресторан на итоговую встречу с невестой, он уже был знатно заправлен почти литром «эликсира храбрости». А тут: вышколенный официант услужливо наполняет красненьким бокал за бокалом — смелость копится, страх окончательно растворяется, язык развязывается. В противном случае он не посмел бы и слова сказать Ли Минсу — главе одного из двух мафиозных кланов Кореи. Он бы просто грустно молчал, тяжко вздыхал и печально взирал своими красивыми глазами на родного отца, в надежде, что сердце Ли Чонсока дрогнет, он внемлет немой мольбе, найдёт способ всё уладить иначе и даст своей кровинушке — своему единственному сыну — и дальше жить свою беззаботную гейскую жизнь.  — И тебя ничего не смущает?! — Нет. У нас будут красивые дети, — ласково улыбается женщина, явно забавляясь дерзостью своего юного без пяти минут мужа. Хенджин взрослый человек, поэтому он не вступает в бессмысленные споры и просто обиженно надувает губы, хотя его так и подмывает выдать по-детски капризное: «А почему сразу я?!». Нет, вот правда: ей тридцать четыре — ему двадцать пять. Джинни хоть и не ценитель женской красоты, но, объективности ради, готов признать, что выглядит она просто шикарно. Но он всё ещё не в том легионе. Хотя, правильнее будет сказать: в том же, что и она… И, ну, эээ?.. Если ей так важен генофонд, то почему бы не присмотреться к отцу своей жертвы? Она же видит, какие от него получаются славные малыши — образец буквально сидит перед ней и… не хочет на ней жениться. Тем более, Ли Чонсок — политик, унаследовавший от родителей крупный строительный бизнес — красив и по возрасту ей больше подходит — ему сорок четыре. А ещё, она ему, очевидно, симпатизирует, иначе бы он не доверил ей собственного ребёнка.

***

В том, что отец его любит, Хенджин никогда не сомневался. Ему было шесть, когда родители развелись: громко, но быстро. Вроде, речь шла о садовнике, измене и о том, что глава семейства интересуется только работой. Папа не хотел отдавать бывшей жене сына, мама за сына бороться и не собиралась. Маленький Джинни ревел белугой, отец обнимал и обещал любить за двоих. Ли Чонсок всегда держит слово. В тринадцать Хенджин почувствовал, что с ним что-то не так… Точнее — всё так, но молодой садовник, только заступивший на службу в их особняк, оказался ну очень привлекательным. Это был обычный завтрак на летней террасе, с которой открывался прекрасный вид на семейный сад и… парня лет двадцати, подрезающего кусты самшита. Юный Джинни тогда и не осознал толком, что произошло: он просто впаялся зрачками в рельефную спину в облегающей серой футболке так, что ложкой впечатался в собственную щеку, промахнувшись мимо раскрытого рта. В то утро он надеялся, что не спалился, а сейчас точно знает, что смешки отца и фраза про генетический баг были не случайны. В шестнадцать Хенджин почувствовал, что он уже взрослый и самостоятельный человек — пора отстаивать свои мнения и границы. Проблема была только в том, что Чонсок, умудрялся эти самые границы уважать и мнение сына никогда не игнорировал. Но пубертатная душа подростка требовала какой-то активности, чего-то наподобие бунта. Джинни решил, что настало время настоящего большого признания, от которого, если верить общественности, родители с катушек слетают. Он не хотел расстраивать любимого папу, но заставил себя быть сильным — каким и должен быть взрослый человек. Воображение рисовало картинку драматичного скандала с криками, битьем посуды, упреками и запретами. Он, вот если честно, своему воображению не очень-то верил, но несколько дней усердно готовил и репетировал перед зеркалом торжественный каминг-аут. После ужина, взяв себя в руки, Джинни с вызовом посмотрел на родителя и с запалом в голосе объявил: — Отец, я не гетеросексуал и даже не бисексуал! — Сынок, я знаю и очень ценю то, что ты смог рассказать мне об этом прямо. В лице Чонсока читается искреннее принятие и даже гордость за свое смелое чадушко. Хенджин же, стараясь не заострять внимание на приятной мысли: «Меня папочка похвалил», предпринимает следующую попытку, не до конца понимая, чего добивается: — Я буду водить в дом парней! — Конечно, это же и твой дом тоже. Но не могу обещать, что я претендентов на твоё сердце не проверю со всем пристрастием. И вот на этом моменте Джинни окончательно теряет интерес к запланированному подростковому мятежу — как ни крути, ну ни его это случай. Можно, конечно, было бы возмутиться контролю? Но он ведь прекрасно осведомлён, что если бы отец не сказал то, что сказал, то врожденный драматизм очень быстро подвёл бы его к иррациональной, болезненной мысли: «Папе плевать, что со мной будет!». Чонсок никогда не давал ему поводов думать о себе в подобном ключе, бережно взращивая в своём нежном ребенке уверенность в том, что он для него важен и нужен. Он старался дать ему не только всю свою отцовскую любовь, но и восполнить недостаток материнской заботы: никогда не отказывая сыну в ласковых объятиях и родительской мягкости. Вместе с ним стал посещать школу танцев, лично возил на курсы художественного мастерства, поддерживал любые творческие начинания, искренне восхищался успехами и крепко держал, если сын терпел неудачи. Но, видимо, какой-то надлом произошел ещё десять лет назад, когда маленький Хенджин столкнулся с тем, что безусловная материнская любовь оказалась не безусловной, а любимой маме он оказался не нужен. Она, к слову, за всё это время обозначила своё существование в его жизни всего двумя телефонными звонками — чтобы поздравить с днём рождения. Второй раз с опозданием в месяц. Лучше бы не напоминала о себе вовсе. Парней домой, по итогу, он и не водил толком. Разве что Ян Чонина — друга, с которым пути разошлись после окончания школы, и Хан Джисона, с которым он познакомился на вступительных экзаменах в институт культуры и тесно, но исключительно по-дружески, общается до сих пор. На момент выпуска Хван Хенджин был уже относительно востребованным художником, чьи полотна неплохо продавались, и вынужденным носителем фамилии матери: чтобы злые языки не так усердно связывали его творческий успех с семейным благосостоянием, скрипя сердцем, было принято решение отказаться от родного и любимого «Ли». Он ведь никогда не был классическим голодным творцом, чей романтический образ так нравится обществу, скорее наоборот — Джинни из тех, кому даже в общих чертах незнакомы материальные трудности, он привык получать всё, чего пожелает, и может тратить больше, чем зарабатывает. Он тот, кто до последнего времени никогда и ни в чём не знал отказа. Проблемы появились, когда отец открыл для себя карьеру политика. Популярность неподкупного, харизматичного, красивого мужчины быстро росла. Так же быстро Ли Чонсок осознал, какие риски идут в комплекте с любовью народа — он стал получать угрозы от «коллег», осуждающих его несговорчивость. И всё бы ничего — он считал, что был готов к трудностям. Но, оказалось, не ко всем. По-настоящему он испугался только тогда, когда ему прямым текстом напомнили, что у него нет запасного сына. Своим Хенджином он никак не мог рисковать, поэтому крепко задумался о том, чтобы подвести свой электорат и покинуть политический ринг. Однако, неожиданное решение проблемы, позволяющее и в строю остаться, и жизнь дорогого человека обезопасить, буквально само к нему пришло… С грацией хищной, вальяжной кошки Ли Минсу вошла в его кабинет и с порога почти довела до инфаркта, доверительно поделившись информацией о том, что её «подразделение чрезвычайных мер» получило заказ на молодого художника по фамилии Хван. Чонсок готов был стоять перед ней на коленях, чтобы она отказалась от заказа, но этого и не потребовалось — женщина была настроена удивительно благосклонно к нему. Её предложение для улаживания «ситуации» было таким, от которого не отказываются, ведь в их стране быть мужем мафиози намного безопаснее, чем быть сыном политика. Чонсок получал гарантии, что его ребёнок будет под защитой и ни в чём не будет нуждаться. Немного смущал его в этой истории только тот факт, что Минсу, не взирая на нетрадиционную ориентацию выбранного ею супруга, хотела от него детей и требовала, нет, не взаимности, но верности. Но его гетеро-натура, глядя на обворожительную невестку, посчитала это незначительным пустяком, с которым его сын сможет смириться. Он сам точно бы смог. Легко.

***

Если рассуждать здраво, Хенджин всё понимает. Серьезно: его брак не только упростит жизнь дорогому родителю, но и наверняка подкинет «плюшек» на его карьерном поприще. По отношению к нему самому будущая жена более чем заботлива и лояльна, делает ему неприлично дорогие подарки, улыбается ласково и смотрит зачарованно. А её внешность для него, как для художника, по-настоящему притягательна, такая, которую хочется перенести на холст: большие, проницательные глаза; острый, аристократичный нос; выразительные, четкие скулы; а чувственные губы с капризно чуть вздернутой верхней добавляют всему её образу мягкости. Уже совсем хмельной мозг подсказывает: ей бы плечи пошире, руки мощнее, да член, тогда можно было бы и забыть о своём животном страхе перед представителем мафии, без единого сожаления подмахнуть подпись в лежащем на столе брачном договоре и отправиться с ним… с ней?.. делать детишек. Первенца они назвали бы Минджин, в честь папы и эээ… «Блять». Перед Хенджином всё ещё Минсу, которая носит шпильки и у которой грудь не меньше третьего размера. Она кокетливо подмигивает и подбадривающе кивает на документы, намекая, что оттягивать неизбежное больше некуда. Если честно, он до последнего надеялся, что медлит не просто так, что таким образом он выигрывает время и себе, и этим серьёзным взрослым. Казалось, вот буквально ещё чуть-чуть, ещё немного — и они прекратят своё праздное воркование о впечатлениях от поездок в разные страны и вместо этого начнут интенсивный мозговой штурм, в результате которого обязательно придумают такое решение, при котором ему, маленькому, двадцати пяти лет отроду, ничем жертвовать не придётся. Но нет. Прав был Джисон, когда, выслушав жалобы Джинни о перспективе жениться, резюмировал лаконичным: «Тебе пизда». Как не посмотри — она самая. Очень хочется в туалет. Всё-таки бутылка вина, употреблённая перед выходом из дома, и ещё одна уже в ресторане дают о себе знать не только храбростью и светлыми мыслями. — Яяп попудрить носик-ик! — объявляет Хенджин, шатко поднимаясь на ноги из-за стола. — С тобой сходить? — встревоженно спрашивает Чонсок. — Я сам! — категорично фыркает и закатывает глаза, тут же понимая, что вот так с глазами лучше пока не делать. А то окружающее пространство и так не особо стабильно, а из-за этого действия и пол пытается сместить своё расположение. — Боже, он даже когда пьяный — абсолютно миленький, — восторгается Минсу вслед нетвёрдо шагающему жениху. В тишине уборной Хенджин ловит своё отражение в зеркале и тянет губы в дурную ухмылку, перерастающую в смешки: ведь правда забавно — он напился, как скот, а эта женщина всё равно находит его миленьким. А самое потешное во всём этом — то, что в теневом бизнесе в основном верховодят мужчины. И надо же было, именно на него клюнул такой редкий в этих кругах алмаз — Ли Минсу. Считай, джекпот выпал. На самом деле своё такое вот состояние Джинни очень не любит. Это сейчас ему весело, но ещё буквально минут пять — десять, и, если срочно ничего не предпринять, он перейдёт на следующую, финальную стадию хмельного прогресса — ту, на которой сначала он рыдает, как сука, даже если повода нет, а потом отрубается. Позориться слезами очень не хочется, но память уже услужливо подкидывает эпизод из дорамы, в которой персонаж погибает. О! А ещё он однажды видел, как машина раздавила ежа. А ведь этот кроха никому не мешал, он просто хотел жить, бегать по травке, лопать ягодки… Ёжики, они же такие чудесные, у них маленькие лапки, маленький носик, а ещё они очаровательные фыр-фыр… «Ччёрт! Так не пойдёт!» Звучно всхлипнув, Хенджин смаргивает влажность из глаз и выкручивает кран с холодной водой. Вообще, умывание ему никогда особо не помогало. Тут нужно что-то существеннее, что-то, что напрочь переключит внимание настолько, что ни о каких пушистых Хатико даже не вспомнится. Но он в пустой уборной, в которой взгляду не за что зацепиться, разве что за своё неинтересное отражение. «А Хатико так любил своего папочку, он так ждал и надеялся!» В отчаянной попытке справиться с надвигающимся штормом, до того как его потеряют отец и невеста, Хенджин покидает уборную, и ноги сами выносят его на улицу. Свежий, прохладный воздух должен же отрезвлять? Главное, чтобы на пути не попался кто-то сердобольный или неравнодушный — в данный момент любая попытка его успокоить только подтолкнёт к урагану из слёз и соплей. Потому что Хатико жалко до разрыва сердечной мышцы. Швейцар в форменной ливрее ресторана поглядывает обеспокоенно и всем своим видом показывает свою готовность помочь дорогому гостю, но не вполне понимает, что в данном случае от него может потребоваться. Хенджин отрицательно взмахивает рукой, мол: «Всё нормально» и, в надежде, что теперь станет легче, делает глубокий вдох вечерней прохлады. Мужчина ещё какое-то время всматривается в него недоверчиво, но переключается на выходящего человека. Шмыгнув носом, Джинни присматривается и узнаёт в покинувшем ресторан господине Ким Джунхана — чиновника из госсовета. Лично он с ним не знаком, но заочно они друг другу не нравятся. Один — открытый гей, второй — скорее всего, латентный, уже много лет безуспешно пытающийся объявить нетрадиционную ориентацию вне закона. Киму бы на пенсию, да к психиатру. Хенджин вроде бы только моргнул, но неожиданно события начинают развиваться как в остросюжетном кино: Джунхан не успевает дойти до своего «Ауди» буквально три метра. Из рядом припаркованного тонированного минивэна выскакивает троица в масках, хватает чиновника и тянет его в салон своего авто. Ким пытается вырваться и совсем по-свински визжит, портье кричит, какая-то здоровая дворняга крутится рядом, подбадривающе лает и задорно виляет хвостом — в этом увлекательном мероприятии она явно на стороне бандитов. А в Джинни отчётливо вскипает негодование — такое чувство, словно у него из-под носа наглым образом пытаются такси увести. В ресторане его ждёт Минсу с договором и планами на детей — её правильнее не обижать. Но он ведь никого не обидел бы, если бы был похищен? С одной стороны, где-то на задворках своей адекватности, он догадывается, что его логикой сейчас руководит алкоголь, безысходность и потерявший рассудок инстинкт самосохранения. Но с другой стороны: Ким Джунхан старый — у него, того и гляди, сердце не выдержит. Ещё он просто мерзкий гомофоб, и уступать ему совершенно не хочется… — Эээй! Подождите меня!! Хенджин врывается в эпицентр событий так неожиданно, что все участники действия ошарашенно замирают на пару мгновений. А ему, чтобы оттолкнуть соперника и нырнуть в минивэн, большего и не надо. Двое в масках отвлекаются на сбежавшую жертву, третий пытается выдернуть Джинни из машины, потянув его за ногу. Но тот вцепился в обивку сиденья и отбивается с той ловкостью, которая может быть только случайной. В нем сейчас бурлит адская смесь из адреналина, ужаса от перспективы оплодотворения яйцеклетки и упрямого нежелания отдавать свой шанс Киму. Он готов биться за своё право быть похищенным до победного, но сирена приближающейся полиции всё упрощает. Дверь захлопывается, мотор взрыкивает, Хенджин оказывается в окружении трёх матерящихся, злющих мужчин. С переднего оборачивается водитель — его лицо скрыто только козырьком бейсболки, но его скулы и губы хорошо видны и выглядят будто знакомо. Есть смутное ощущение, что он рисовал их с натуры. — Джинни?! Изумлённый голос подтверждает догадку — он абсолютно точно знает этого человека. — Чонинни?! — Блять! Погнали! Потом поздороваетесь! — рявкает один из активной троицы.