The Lion, the Ships, and the Swordthrone | Лев, Корабли и Железный Трон

Первое, что я помнил, была смерть. Она приходила обрывками, как осколки разбитого зеркала. Там была больница, свет люминесцентных ламп, запах лекарств. А потом ничего — просто черное ничто, которое могло длиться мгновение, а могло растянуться в вечность. А после этого появились плюшевые львы, игрушечные олени и ползание по детской. Я открыл глаза, а перед ними престал ало-золотой балдахин — шелковые полотнища, расшитые коронованными оленями. Кровать подо мной была огромной, почти неприлично большой, мягкой и глубокой, как облако. Какое-то время я просто лежал, моргая на знакомо-незнакомый потолок, пока мой мозг совершал медленную, мучительную работу по сборке реальности из составных частей. Где. Я посмотрел на свою руку — детскую руку. Маленькие пальцы, пухлые на костяшках, тянулись вверх к шелку. Это была та же рука, что всегда была у меня, но совсем не похожая на взрослую руку, которую я тоже знал как свою. Теперь, когда я осознал другие свои воспоминания, совместить всё это было сложно. Кажется, у меня всегда были оба набора. Просто раньше они не имели смысла. Это было как дать младенцу знание высшей математики. Что бы он с ним делал? На самом деле именно так всё и было, только вместо математики — естественные науки, литература и целая жизнь опыта. Думаю, мой крошечный детский мозг только сейчас достаточно развился, чтобы наконец понять, что всё это значит. Я был мужчиной, который умер в больнице. И я также был мальчиком трех лет, принцем по имени… Ох, — подумал я. — О нет. Раздался испуганный крик. Моя нянька стояла в дверях, прижимая руки к груди. Очевидно, потому что созерцание младенцем собственной руки в безмолвном экзистенциальном ужасе было тревожным зрелищем. Справедливо. — Ваша Милость, — выдохнула она. — Вы меня так напугали. Вы были такой неподвижный… — Я в порядке, — сказал я. Мой голос звучал неправильно. Он звучал правильно. К этому придется привыкать. Я прочистил горло. — Я задумался. Она уставилась на меня. Точно. Трехлетние так не разговаривают. Урок первый, усвоенный мгновенно, еще до того, как я сел в этой нелепой кровати: будь осторожен. — Извините, — добавил я. К тому моменту мое лицо уже что-то сделало. Я не знал, что именно. Появились слезы, настоящие. Я отстраненно заметил это — жаркое покалывание в уголках глаз, инстинктивное дрожание губ ребенка, который испугался. Я ничего этого не выбирал. Тело справилось само, не советуясь со мной, и я не был уверен, как к этому относиться. Плечи Марты опустились. Хорошо, — сказала часть меня, которая всё каталогизировала. Я отложил это знание вместе со всем остальным: тело умело быть трехлетним. Вопрос был в том, смогу ли я помешать другой части — той, что провела целую жизнь, выстраивая тщательный нейтралитет, — вмешиваться в неподходящие моменты. Лицо уже было подходящим инструментом. Мне просто нужно было научиться не перебивать его. Я взглянул в зеркало через комнату, и на меня уставился малыш, малыш с очень старыми глазами.

***

У меня была почти целая часть дня, прежде чем потребовалось взаимодействовать с кем-то из важных персон. Я пролежал час или два в той огромной кровати. Потом поковылял по детской под нервным наблюдением женщины, чье имя, как я вспомнил, было Марта. Я ел мягкую пищу и пил медовое молоко, и отчаянно, яростно пытался вспомнить и расставить по полочкам всё, что знал. Джоффри Баратеон, впоследствии первый своего имени. Пока что — Наследный Принц Семи Королевств. Сын Роберта Баратеона, Первого Своего Имени, и Серсеи Ланнистер. Вот только… Вот только. Я был сыном Серсеи Ланнистер и Джейме Ланнистера, ее брата-близнеца, а это был тот самый секрет, из-за которого в моем новом мире убивали людей. Это означало, что я жил взаймы с самого рождения. Вопрос был лишь в том, хочу ли я провести это время, бесполезно крича на стены, или сделать с этим что-то. А кричать на стены я не собираюсь. Хронология была достаточно ясной. Я знал всех главных игроков. И, что важнее всего, я знал форму грядущей катастрофы. Я методично перебирал ее в уме, выискивая точки опоры. Долги Железного Трона Ланнистерам и Железному Банку. Расследование Джона Аррена и его смерть. Прибытие Старков. Смерть Неда. Война Робба. Багровая Свадьба, которая изначально была моей свадьбой, — значит, где-то в возможном будущем существовала версия меня, умершая лицом вниз на возвышении с кубком вина в руке. Это было не идеально. У меня было примерно десять лет до того, как мир начнет разваливаться по швам. Десять лет, чтобы построить нечто, способное пережить разрушение. Ладно, — подумал я, глядя на алый балдахин. — Ты хотел второй шанс? Он у тебя есть. Не упусти его.

***

Первым настоящим испытанием стала Серсея. Она пришла с визитом вечером, вплыв в детскую в алом платье. Ее волосы были золотыми, а глаза — примечательного зеленого оттенка, того же цвета, что и мои новые глаза. Она смотрела на меня с обожанием — той бесхитростной любовью, на которую способна только мать. Но там было и нечто большее — оценивающее, собственническое, гордое. В этом мире единственный способ для женщины быть амбициозной — это успехи ее сына. Я был ее ребенком. Но я был также, для нее, оружием и наследием. Мне нужно было быть осторожным. — Мой львенок, — сказала она и протянула руки. Я пошел к ней, — потому что, а что еще я мог сделать? — и позволил обнять меня, прижался головой к ее плечу и тихо сказал: — Мама. Ее руки сжались крепче. Что-то изменилось в ее позе. Она смягчилась, искренне и беззащитно. Серсея Ланнистер, при всех ее многочисленных недостатках, была способна любить своих детей с яростью, граничащей по силе с чем-то природным, первобытным. Это было по-настоящему. Это было то, с чем я мог работать. Ты для нее в каком-то смысле инструмент, — напомнил я себе. — Но и она для тебя — в каком-то смысле инструмент. Это не делает никого из вас плохими людьми. Просто делает вас участниками игры с очень высокими ставками. — Ты испугался? — спросила она. — Марта сказала, у тебя была трудная ночь. — Мне приснились странные сны, — сказал я, что было в общем-то правдой, но достаточно расплывчато для трехлетнего. — Но теперь все в порядке. Она откинула волосы с моего лба и изучила мое лицо своими острыми зелеными глазами. На мгновение стало не по себе от чувства, будто на тебя смотрит хищник. Серсея Ланнистер не была глупой. У нее было много недостатков — тщеславие, параноидальность, толкающая на катастрофические ошибки, — но не глупость. — Ты кажешься другим, — медленно сказала она. — Я же сказал, — ответил я. — Странные сны. Она издала тихий звук — не совсем убежденный, не совсем подозрительный, — подержала меня еще немного, а затем опустила на пол. Надо отложить это в памяти. С ней нужно было быть осторожнее, чем с кем-либо еще, а это о многом говорило, учитывая компанию, в которой мне предстояло находиться.

***

Вторым испытанием стал мой отец. Роберт Баратеон ворвался, как буря: громкий, огромный и пахнущий лесом. Он был все еще красив — по-своему, грубовато и помято. Он был все еще силен. Это был Роберт «прежний», тот, который еще не растворился полностью в осадке мирного времени. Меня неожиданно тронуло это зрелище, несмотря на всё, что я знал о его огромных недостатках. Он будет трудным. Но он был также, как я подозревал, способен на большее, чем тот человек, которым он стал в будущем. Роберт легко поднял меня. Я прильнул к его груди, наслаждаясь ощущением полной защищенности. Прошли десятилетия — или, может быть, дни — с тех пор, как я чувствовал что-то подобное. Затем он оглядел меня оценивающим взглядом человека, проверяющего скот. — Растешь, — сказал он, по-видимому, комплиментом. — Да, Ваше Величество, — сказал я. Он моргнул. Посмотрел на Серсею, потом снова на меня. — Ваше Величество? — повторил он. Я слегка расширил глаза и выдержал паузу. Затем медленно, как будто исправляя ужасную социальную ошибку: — Простите, отец. Что-то в выражении Роберта изменилось — удивление, а затем тихое удовольствие. Он был мужчиной, который любил, когда его любили, и он был женат на женщине, которая давно перестала притворяться. Это был тот момент, который такой отец запомнит: ребенок говорит «Ваше Величество» по наитию, а затем поправляется с очевидным смущением. — Так лучше, — сказал он. И затем, неожиданно, улыбнулся. Это была хорошая улыбка. — Умный мальчик. — Я стараюсь, — ответил я и вложил в это гораздо больше смысла, чем он когда-либо узнает.

***

К тому времени, как свечи догорели, у меня сформировалось начало рабочей гипотезы о моей ситуации. Хорошая новость заключалась в том, что я начинаю достаточно молодым, и у меня есть время что-то построить. Десятилетие — это долгий срок. Королевства перестраивались и за меньшее время. Плохая новость заключалась в том, что я ребенок. У меня не было формальной власти, своих денег и социального капитала, сравнимого с особо ценным предметом мебели. Всё, чего я хотел достичь в ближайшей перспективе, нужно было делать через других людей. Это означало, что я должен понимать людей — чего они хотят, чего боятся, чему не могут сопротивляться — лучше, чем они понимают себя. Я лежал в темноте и слушал, как крепость затихает вокруг меня. Я слышал, как меняются далекие шаги стражи, как ветер находит щель в каменной кладке, как Марта сопит во сне в кресле у двери. Она настояла на том, чтобы остаться рядом — всё еще волновалась, думаю, из-за того, что увидела во мне тем утром. Я позволил ей. Это было проще, чем объяснять. Я думал о Джоне Аррене. Честный, серьезный, верный долгу. Человек, который понимал тяжесть ответственности и не искал способов сбросить ее. Я думал о Станнисе — праведном, непреклонном и таком глубоко, саморазрушительно правом во всем, хронически лишенном какого-либо признания этого. Я думал о Тирионе — блестящем, растраченном впустую и голодном до того, чтобы кто-то относился к нему как к человеку, а не как к посмешищу. Были люди, которых нужно было найти. Были вещи, которые нужно было построить. У меня было время, если я буду осторожен. У меня были годы, хоть и почти наверняка недостаточно. Моя рука лежала на покрывале. Я медленно сжал ее, наблюдая, как двигаются сухожилия под мягкой кожей. Это была моя новая рука. Это была та же рука, что была у меня всегда. По одному, — подумал я. — Начинай с малого. Не бери на себя слишком много. Я закрыл глаза, и впервые с тех пор, как проснулся в этой жизни, я уснул.