Сборник ФФ по Лофд

--- Выбор, изменивший всё Часть первая: Миг истины В центре разрушенной залы, где воздух дрожал от перенапряжения, стояли трое. Лололошка сжимал в руке копьё Отца — древнее оружие, пульсирующее чужой, тёмной силой. Перед ним, застыв в фиолетовом сиянии, находились двое: Эграссель, чьё лицо под маской хранило спокойствие обречённого, и Тадмавриэль, чьи глаза горели безумным огнём ненависти и превосходства. — Ты видишь, Лололошка? — прошипел Тадмавриэль, его голос эхом разносился по зале, проникая в самые глубины сознания. — Этот «праведный» Сын, всё это время лишь питал меня. Он — слабость. Убей его, и печать падёт сама собой. Цепь, сковывающая нашу силу, разорвётся! Джон стоял чуть поодаль, сжав кулаки так, что костяшки побелели. Его глаза метались между тремя фигурами, а в груди колотилось сердце. — Ло, не слушай его! — крикнул Джон, делая шаг вперёд. — Эграссель говорил правду. Это единственный способ. Я знаю, что тебе тяжело, но... Но Лололошка не сводил взгляда с Тадмавриэля. Он вспоминал всё: разрушенный Эшхолд, искажённую историю, боль, которую этот «Отец» причинил своему сыну и всему Архею. Он видел в Тадмавриэле не благодетеля, а заразу, которая пыталась выдать свои тёмные делишки за божественное благо. Каждое слово, каждый жест этого существа пропитаны ложью — Лололошка чувствовал это каждой клеткой своего тела. — Ты прав, Тадмавриэль, — тихо сказал Лололошка, и на его губах появилась горькая усмешка. — Это всё был ты. Ты — источник этого кошмара. Копьё в его руке дрогнуло. Эграссель, увидев это, сделал шаг вперёд. В его глазах под маской — никакого страха. Только принятие. Только покой. — Брат, не надо, — тихо произнёс Эграссель. — Я готов. Я хочу, чтобы это закончилось. Тысячи лет, Лололошка. Тысячи лет я ждал этого момента. Позволь мне уйти. Но Лололошка покачал головой, глядя прямо на отца. В его взгляде вспыхнуло что-то новое — не гнев, не отчаяние. Понимание. Твёрдость. — Нет, Сын. Ты заслужил покой. А вот Отец… — он перевёл взгляд на Тадмавриэля, и в его голосе зазвенела сталь, — …заслужил справедливость. Мгновение. Взмах. И копьё, пронзившее воздух, вошло не в грудь Эграсселя, а в грудь Тадмавриэля. Отец захрипел, его тело, переполненное искажённой силой, начало стремительно рассыпаться на осколки света и тьмы. Из его рта вырвался последний, полный неверия крик: — Ты... ты не смеешь... я твой создатель... я... — Ты был моим кошмаром, — тихо ответил Лололошка. — Но кошмары заканчиваются. Связь, питавшая Тадмавриэля от сына, оборвалась с оглушительным треском. Фиолетовые всполохи заметались по зале, стены задрожали, а затем — тишина. Глубокая, звенящая тишина, в которой слышно было только дыхание троих выживших. Когда пыль и фиолетовая дымка рассеялись, перед Лололошкой и Джоном стоял только Эграссель. Он выглядел растерянным, но живым. С его плеч спала невидимая тяжесть тысячелетий. Маска на его лице треснула, и сквозь трещину виднелся бледный участок кожи — настоящий, живой. — Ты… — прошептал Эграссель, глядя на Лололошку. Его голос дрожал. — Ты спас меня. Я не должен был просить тебя… Но… ты это сделал не для меня. — Я сделал это потому, что так надо, — ответил Лололошка, опуская копьё. Оно выпало из его рук, и он даже не заметил. Он слабо улыбнулся. — У нас с Джоном был разговор. Никто больше не умрёт по воле безумца. Верно, Джон? Джон, подойдя ближе, хмыкнул и, неловко пожав плечами, протянул руку Эграсселю, чтобы помочь ему подняться. — Хватит с нас трагедий, — проворчал он, стараясь скрыть влагу в глазах. — Ло, конечно, тугодум, но иногда у него бывают хорошие идеи. Только один раз, — добавил он строго, в ответ на взгляд Лололошки. Эграссель, качнувшись, принял руку помощи. Его маска сверкнула в тусклом свете, а заострённые уши дёрнулись — нервный жест, которого Лололошка раньше не замечал. Он посмотрел сначала на Джона, затем на Лолошку. — Мои братья-междумирцы… — выдохнул он. Его голос, наконец, обрёл былую мягкость, лишённую отчаяния. — Вы подарили мне невозможное. Рассвет. Настоящий, новый рассвет. Они стояли втроём, посреди разрушенной залы поместья, где всё ещё витал запах скинта и древней магии. Позади них, в дверном проёме, маячили силуэты Первых, которые с удивлением смотрели на происходящее. Багрянник, встрепенувшись, заворчал, но никто не спешил вмешиваться. Джон, пытаясь сгладить неловкость момента, закатил глаза. — Так, прекращай эту поэзию, Эграсс. «Рассвет» — это хорошо, но мне нужно придумать, как объяснить Гуахе, почему мы не убили его хозяина. — Думаю, он и сам всё понял, — ответил Лололошка, кивая в сторону Тадмавриэля, от которого осталась лишь горстка фиолетовой пыли. — Всё кончено. Эграссель согласно кивнул, и в его взгляде, обращённом на друзей, отразилась благодарность и надежда. Канон был переписан, и в этот раз жертвой стал не Сын, а его безумное прошлое. --- Часть вторая: Разговор на пепле Они сидели на обломках разрушенной колонны в дальнем крыле поместья, куда не добрались Первые. Джон ушёл разбираться с Гуахой и остальными, оставив Лололошку и Эграсселя наедине. В воздухе всё ещё пахло гарью и озоном, но сквозь пролом в стене пробивался мягкий золотистый свет — настоящее солнце Архея, такое же, каким его помнили легенды. Эграссель снял маску — впервые за всё время. Под ней оказалось бледное, но молодое лицо с уставшими глазами цвета расплавленного серебра. Он держал маску в руках, разглядывая её, словно видел впервые. Тонкие пальцы дрожали — то ли от усталости, то ли от привычки касаться гладкого материала. — Я носил её так долго, что забыл, каково это — чувствовать ветер на лице, — тихо произнёс он. Лололошка сидел рядом, сжимая в руках пустую флягу, которую нашёл в завалах. Он не знал, что сказать. В его голове всё ещё звучал голос Тадмавриэля, искажённый и полный ненависти. Но здесь, в тишине, этот голос постепенно затихал, уступая место чему-то новому — странному, непривычному спокойствию. — Эграсс... — начал он, но осекся. — Можно просто Эграссель, — мягко улыбнулся тот. — Или, если хочешь... брат. Ты ведь теперь знаешь всё. Лололошка кивнул. Он действительно знал. Знал, что именно Тадмавриэль создал Хранителей, чтобы контролировать силу своего сына. Знал, что Эграссель был не палачом, а жертвой, вынужденной уничтожать собственные творения, чтобы они не достались отцу. Знал, что каждое убийство оставляло в нём шрам, который не заживал веками. — Я не понимал, — наконец сказал Лололошка, глядя в пол, испещрённый трещинами. — Когда ты говорил о цепи, о долге... я думал, ты просто оправдываешь жестокость. А ты... — А я просто устал, — закончил за него Эграссель. Его голос дрогнул, и он на мгновение прикрыл глаза. — Тысячи лет. Тысячи лиц, которых я отправлял в небытие, чтобы они не стали оружием в руках отца. И каждый раз я слышал их голоса. Каждый раз я помнил их имена. Он замолчал, и в этой тишине было слышно, как где-то далеко капает вода — возможно, прорвало трубу, а может быть, это плакал сам Архей, оплакивая своего мучителя и освободителя одновременно. — Я записывал их, — тихо добавил Эграссель. — Все имена. У меня есть книга. Толстая. Я перечитываю её каждую ночь. Чтобы не забыть, ради чего я это делал. Чтобы помнить, какой ценой даётся спокойствие. Лололошка поднял голову. В глазах у него блестела едва заметная влага, которую он пытался скрыть за нарочито равнодушным выражением лица. — Когда я держал то копьё, — сказал он, — я хотел убить тебя. Джон говорил, что это единственный выход. Что ты — бомба замедленного действия, и... — И он был прав, — перебил Эграссель. — Я был опасен. Я всегда был опасен. Моя сила — это проклятие, которое передаётся по крови. Тадмавриэль создал меня как оружие, и даже после его смерти я остаюсь... оружием. Но ты выбрал иначе. Почему? Лололошка замолчал. Он думал о доне, о таверне, о Джоне, который смотрел на него с надеждой и страхом одновременно. Он думал о всех тех мирах, которые они посетили, о всех тех людях, которых встретили. И о той другой реальности, о которой он никогда не рассказывал вслух. — Потому что я уже убивал однажды, — тихо сказал он. — Не здесь. В другой истории. И каждый раз, когда я вспоминаю это, мне кажется, что я теряю часть себя. Ты сказал, что помнишь имена всех, кого убил. Я тоже помню. И больше не хочу добавлять в этот список. Он замолчал, затем добавил, почти шёпотом: — Иногда мне кажется, что я помню даже тех, кого не убивал. Сны. Странные сны. Ты понимаешь, о чём я? Эграссель посмотрел на него с удивлением. В его серебряных глазах мелькнуло что-то похожее на узнавание, на родство душ. — Значит, ты понимаешь, — сказал он. — Понимаешь, каково это — нести груз, который тяжелее тебя самого. — Понимаю, — кивнул Лололошка. — Ты не злодей, Эграсс. Ты просто человек, который слишком долго был марионеткой в чужих руках. Эграссель усмехнулся, но в этой усмешке не было горечи. Только лёгкая, светлая печаль. — Человек? Я даже не уверен, что я человек. Отец называл меня ошибкой, которую нужно исправить. Мать... она пыталась защитить меня, но её убили, когда я был ребёнком. Я вырос в одиночестве, окружённый только масками, которые сам же и создавал. Он протянул руку Лолошке, на ладони лежала та самая маска. Теперь, в свете настоящего солнца, на ней были видны тончайшие трещины — словно паутина, оплетающая лицо невидимого существа. — Я создал их, чтобы скрыть свою боль. Но в итоге они стали моей тюрьмой. Ты сломал её, Лололошка. Не копьём, не силой. Своим выбором. Ты показал мне, что есть другой путь. Что не всегда нужно жертвовать собой, чтобы спасти других. Лололошка взял маску, повертел в руках. Она была холодной, гладкой, почти живой. Под пальцами она пульсировала — слабо, едва заметно, как сердце спящего зверя. — Что теперь? — спросил он. Эграссель пожал плечами и посмотрел в пролом, где свет становился всё ярче. Солнце Архея поднималось над руинами, окрашивая небо в розовые и золотые тона. — Я не знаю. Впервые за тысячу лет у меня нет плана. Нет врага. Нет долга. Есть только свобода. И есть двое, которые подарили мне её. Он повернулся к Лолошке, и на его лице появилась настоящая, светлая улыбка — такая, какой у него не было, наверное, с самого детства. Без масок, без притворства, без тяжести чужих жизней на плечах. — И я хочу, чтобы вы остались. Не как союзники, не как временные попутчики. Как... как семья, Лололошка. Лололошка хмыкнул и, пряча улыбку, поднялся с обломков. Он потянулся, хрустнув костями, и посмотрел на свет, заливающий залу. — Семья, говоришь? — он улыбнулся уголками губ. — Ну, придётся спросить у Джона. Хотя, судя по тому, как он сейчас размахивает руками перед Гуахой, он уже вписывает тебя в свои семейные списки. Эграссель тихо рассмеялся — впервые за многие века. Смех был тихим, хрипловатым, но в нём слышалась жизнь. Настоящая жизнь. — Тогда пойдём, — сказал он, вставая рядом. — Посмотрим, как Джон справляется с Первыми. Говорят, они не очень любят, когда им объясняют, что их бог был безумцем. Лололошка кивнул, и они вместе, плечом к плечу, направились к выходу из полуразрушенного крыла. Солнце Архея светило им в спины, отбрасывая длинные тени, и в этих тенях больше не было места для прошлого. Только для будущего — такого же яркого и неизведанного, как этот новый рассвет. --- Эпилог: Новый день В дверях их встретил Джон, который, судя по всему, только что объяснил Гуахе, что теперь его хозяин — это не Тадмавриэль, а «вот этот бледный парень с добрыми глазами и лучшей коллекцией масок во вселенной». Гуаха, огромное существо из камня и света, выглядел озадаченным, но, судя по тому, как он кивнул и отошёл в сторону, аргументация Джона оказалась убедительной. — Ну что, братья? — хмыкнул Джон, глядя на них. Его взгляд скользнул по лицу Эграсселя — впервые без маски — и на долю секунды задержался, но Джон быстро взял себя в руки. — Я слышал, у нас тут семейный совет намечается. А вы знаете, что я люблю только одно больше, чем спасать миры? Эграссель и Лололошка переглянулись. В этом взгляде было что-то новое — доверие, которое рождается только в самых трудных испытаниях. — Что? — спросили они почти одновременно. — Завтрак, — торжественно объявил Джон. — Жареный хлеб с сыром. У вас в Архее есть сыр, Эграсс? И вообще, я надеюсь, у вас тут есть нормальная еда, а не вот это всё? — он обвёл рукой руины и фиолетовую пыль Тадмавриэля. Эграссель улыбнулся, и в этой улыбке было всё: и боль, оставшаяся позади, и радость нового начала, и благодарность, которую невозможно выразить словами. — Найдём, — сказал он. — Я знаю одно место. Оно уцелело. Там даже есть вино. Старое. Настоящее. — Вино? — оживился Джон. — Ло, ты слышишь? Он сказал «вино»! Я уже начинаю думать, что мы не зря его спасли. — Ты хотел убить его три часа назад, — напомнил Лололошка, но в его голосе не было осуждения. — Да, но это было три часа назад! — Джон всплеснул руками. — Я имею право менять своё мнение, когда ситуация меняется. А ситуация изменилась. Теперь у нас есть брат, вино и, возможно, сыр. Что ещё нужно для счастья? И они пошли втроём, оставляя позади руины старого мира, чтобы строить новый — шаг за шагом, день за днём, с разговорами о важном и глупостях о сыре. За ними, в отдалении, стояли Первые. Гуаха смотрел вслед уходящим, и в его каменных глазах мерцало что-то похожее на уважение. Багрянник, припав к земле, тихо заворчал, но не зло — скорее, одобрительно. Солнце Архея поднималось всё выше, заливая светом разрушенный мир. И в этом свете было обещание — обещание того, что всё будет хорошо. Не сразу. Не просто. Но хорошо. Потому что даже в самой тёмной ночи всегда наступает рассвет. А иногда для этого достаточно одного правильного выбора. --- Конец.