Легенда о боге смерти

Глава 4.

  ~•~Пока еще не поздно ~•~

  И вот снова ночь. Густая, вязкая, до краёв пропитанная тишиной — такой плотной, что её, кажется, можно резать ножом. Лишь изредка где-то вдалеке ухает одинокая сова — надрывно, тоскливо, — да ветер скребёт голыми ветвями по окну, словно чьи-то костлявые пальцы просятся внутрь. Минхо, как обычно, погружён в работу — записывает имена умерших за всё то время, что он провёл с Джисоном. За те часы, что он был счастлив, кто-то другой испускал последний вздох. Длинный свиток испещрён бесчисленными строками, и чёрные чернила на пожелтевшем пергаменте кажутся застывшей кровью — густой, свернувшейся, навеки впитавшейся в бумагу. Настенные часы мерно, почти издевательски тикают, отмеряя секунды, утекающие сквозь пальцы, словно песок. Их монотонный, механический стук отдаётся в висках — тук-тук, тук-тук, — и с каждым ударом внутри что-то сжимается всё туже. Хо то и дело поправляет очки на переносице, уже почти стирая не только покрасневшую до болезненной красноты кожу, но и фаланги пальцев до крови из-за неудобной, старой перьевой ручки, которую он сжимает слишком сильно. На безымянном пальце алеет крохотная ранка — капелька крови, яркая, как рубин, — а на белоснежной манжете расплылось микроскопическое пятнышко. Почти незаметное. Почти. Всё шло сейчас неплохо. Всё так же, как и в начале, — пугающе, неестественно, подозрительно гладко. И с Джисоном, и с работой. Слишком гладко, чтобы быть правдой. И Минхо нутром чуял: затишье всегда бывает перед бурей.   — Скажи, Минхо...   Надоедливая тёмная фигура внезапно материализовалась из густого мрака — словно соткалась из теней, что прятались по углам комнаты, — и небрежно, по-хозяйски облокотилась о край стола. Длинные, неестественно бледные, почти полупрозрачные пальцы легли на драгоценный пергамент, едва не касаясь свежих, ещё не просохших записей. Этот скрипучий, вкрадчивый голос, возникший из ниоткуда, заставил Минхо напрячь все мышцы разом. Плечи окаменели, спина выпрямилась, желваки заходили под кожей. В голове вихрем пронеслась вся известная ему брань — от древних, забытых миром проклятий до самых грязных, сочных человеческих ругательств. Но он смолчал.   — Как долго эта игра в «невинную любовь» продлится? — каждое слово сочилось ядом, растягивалось в издевательской усмешке, обволакивало липкой, удушливой патокой.   В ответ фигура получила лишь гробовое молчание. И резкий, противный скрежет пера о бумагу — такой звук, от которого сводит зубы и хочется зажать уши. Скр-р-р-р.   — Ты ждёшь, когда и его имя ты запишешь в этот многотомник? — тёмный небрежно кивнул в сторону пухлых книг учёта, что громоздились на полках до самого потолка, тесня друг друга, словно надгробные плиты на забытом кладбище. Корешки книг, тёмные, потрёпанные временем, поблёскивали в неверном свете свечей золотым тиснением — имена, имена, имена. Миллионы имён.   Тиканье часов стало громче. Навязчивее. Оно словно пробралось внутрь черепной коробки и теперь било молоточком прямо по оголённым, воспалённым нервам. Минхо зажмурился — до белых кругов перед глазами, до лёгкого головокружения, — силясь избавиться и от мыслей, и от мерзкого собеседника, и от этого проклятого, сводящего с ума звука.   — Мы оба прекрасно знаем... что это скоро произойдёт, — фигура наклонилась ближе, почти вплотную, и Минхо ощутил на щеке ледяное, могильное дыхание. Так пахнет из разрытой земли. Так пахнет тлен. — Ты хочешь, чтобы паренёк сдох, не дожив хотя бы до двадцати лет? Подумай, Минхо. Подумай хорошенько. Включи свою бессмертную голову.   Бог медленно поднял на тёмного потяжелевший, свинцовый взгляд. Глаза его, обычно холодные и отстранённые, как зимнее небо, сейчас напоминали два тлеющих угля — глубоких, тёмно-красных, готовых вспыхнуть пожаром. Он молча, почти демонстративно снял очки, что до крови натёрли переносицу, и аккуратно, почти церемонно сложил их на столе — дужка к дужке. Тишина наэлектризовалась до предела. Казалось, даже часы на миг затихли.   — Или ты серьёзно надеешься, что он будет с тобой до самой глубокой старости? — не унимался голос, переходя на зловещий, интимный шёпот, от которого волоски на руках вставали дыбом. — Его семья будет против. Весь мир будет против. Да что там говорить — вся вселенная, весь ход бытия, само мироздание не примет вас... И в конце...   — Да заткнись же ты уже!!! — взревел Минхо так, что пламя свечей испуганно дрогнуло, едва не погаснув, а тени на стенах заплясали в безумном, хаотичном танце. В этом крике было всё: гнев, боль, отчаяние и смертельная усталость. Он в бешенстве швырнул ручку прямо в фигуру — та просвистела в воздухе, словно миниатюрное копьё, — но тёмный с ленивой, почти скучающей грацией избежал удара. На миг он рассеялся чёрной, клубящейся пеленой, стелясь по воздуху, словно дым на ветру, словно чернила в воде, — и тут же снова слился воедино, целый и невредимый. Ни царапины. Ни следа.   — Осталось совсем недолго, Минхо... одумайся, — произнесла фигура почти ласково, с фальшивым, приторным сочувствием, от которого тошнота подкатывала к горлу. — Пока ещё не поздно.   После этих слов тьма схлопнулась в одну точку — резко, беззвучно, — и исчезла, оставив после себя лишь запах серы и горькое, разъедающее душу послевкусие безысходности. Минхо остался один — в окружении мёртвых имён, в гнетущей тишине, нарушаемой лишь беспощадным, методичным тиканьем часов. Тик-так. Тик-так. Тик-так. Будто капельница отсчитывает последние минуты.   «Почему так сложно... быть просто счастливым? Несмотря на своё проклятое предназначение...» — взвыло где-то глубоко внутри, в той части души, которую он считал давно отмершей, выжженной, похороненной под слоем вечного льда. Хо уронил голову на скрещённые руки и до боли, до хруста, до белых искр перед глазами сжал пряди волос, будто пытаясь физически выдавить из себя все эти мысли — липкие, ядовитые, спутанные в тугой узел. Пальцы дрожали. Грудь сдавило невидимым обручем. А часы всё тикали — размеренно, безжалостно, неумолимо отсчитывая время. Время, которого у них с Джисоном оставалось всё меньше и меньше. И с каждым ударом маятника эта истина вбивалась в сознание, словно гвоздь в крышку гроба.