Кровавый протокол

Сакура резко распахнула глаза. В нос ударил едкий, стерильный запах антисептика, который мгновенно трансформировался в памяти в тот самый удушливый хлорный газ на «ферме». Она рванулась вверх, инстинктивно пытаясь сорвать маску, но железная хватка Темари впечатала её обратно в кушетку. — Куда погнала, герой боевиков?! Лежать, я сказала! — прикрикнула Темари, подавляя её порыв. Сакура зашипела от боли. Плечо пульсировало, а в вену уходила трубка капельницы, подающая обезбол, который казался слишком слабым для того, что она чувствовала. — Да ну вас! Вытаскивайте из меня это дерьмо! — голос Сакуры был хриплым, как у курильщика после марафона, но командирская ярость в нём никуда не делась. — Где девчонки? Та малая, шестнадцати лет... она жива? Дверь палаты распахнулась с таким грохотом, будто её вышибли штурмовым тараном. Хидан и Сасори выглядели как призраки: одежда в копоти, лица серые от пыли и порохового нагара, но глаза… в них светилось дикое, невыразимое облегчение. — Ожила, чертовка! — Хидан в три прыжка преодолел расстояние до кровати и, забыв о субординации, сгреб Сакуру в такие медвежьи объятия, что у неё хрустнули ребра. — Хидан, придурок, ты её доломаешь! — Сасори оттолкнул его плечом, сам приобнимая Сакуру. Его обычно холодные, точные пальцы заметно подрагивали. — С девочкой всё хорошо. Мы довезли всех. До единой. Темари хмыкнула, глядя на этот хаос, и нажала кнопку на пульте, включая телевизор. — Поздравляю, Харуно. Мы теперь официально «супергерои новостей». Весь город забыл про твой «моральный облик» в суде. Теперь они молятся на твоё окровавленное лицо. На экране шел экстренный выпуск. Кадры с вертолета выглядели как фрагмент из блокбастера класса «А»: черный внедорожник ФБР, снопы искр, вылетающие из-под колёс, и Сакура, высунувшаяся из окна машины, с методичностью автомата подавляющая огонь нападавших. «...Агенты ФБР, только что спасшие десятки жертв из секс-рабства, вступили в бой с преступностью прямо на хайвее, — надрывался репортер. — Начальница отдела Сакура Харуно, несмотря на тяжелые ранения, лично руководила обороной!» — Глянь на свою рожу, — Хидан ухмыльнулся, указывая на стоп-кадр, где Сакура сплевывала алую пену и тут же снова нажимала на курок. — Учиха завтра в суде может просто не приходить. Присяжные уже канонизировали тебя в святые. Сакура смотрела на свои руки, которые даже сейчас, под одеялом, инстинктивно сжимались в кулаки. — Учиха... — прошептала она. — Он где? Сасори и Хидан переглянулись. В их взглядах читалось то же замешательство, которое она испытывала сама. — Исчез сразу, — сухо ответил Сасори. — Но его люди передали через курьера: он будет в суде ровно в десять. Сакура, ты понимаешь, что он сделал? Если бы тот седан не перекрыл дорогу на мосту… нас бы просто стерли в порошок. Он ведь работает на «L'Unione». Он их адвокат! Сакура откинулась на подушки, чувствуя, как лекарство начинает мягко размывать границы реальности. В памяти всплыл его холодный, непроницаемый профиль на фоне прожекторов. — Он не нас спасал, — пробормотала она, закрывая глаза. — Он спасал свою шахматную партию. Если бы нас убили его же люди, процесс был бы уничтожен. Судья бы закрыл дело в пользу федералов, и он бы потерял своего клиента. Он просто… убрал помеху на пути своего «законного» процесса. Она проваливалась в сон, но последней мыслью было не облегчение, а ледяное предчувствие. Учиха не был героем. Он был игроком, который начал ставить на кон всё, даже жизни своих нанимателей. И она всё еще не знала, кто для него она — пешка, которую нужно убрать, или ферзь, которого он хочет сделать своей фигурой. — Десять утра, — тихо сказала она в пустоту палаты. — Посмотрим, какая маска у него будет завтра. Сакура пришла в себя в предрассветный час, когда больничный коридор окончательно погрузился в мертвую тишину. В палате царила стерильная полутьма, прерываемая лишь размеренным, как удары сердца, пиканьем кардиомонитора. Воздух в легких больше не напоминал раскаленный свинец — кислородная маска исправно делала свою работу, хотя каждое движение грудной клетки отзывалось в ребрах тупой, ноющей пульсацией. Она медленно повернула голову. На прикроватной тумбочке, рядом с пластиковым стаканом воды и стопкой медицинских отчетов, произошло нечто неуместное. Там стояла высокая хрустальная ваза. В ней, вопреки всем санитарным протоколам и здравому смыслу, красовался букет безупречно белых камелий. Цветы казались фарфоровыми в мертвенно-бледном лунном свете, пробивающемся сквозь жалюзи. Они выглядели так, словно выросли в вакууме — ни пылинки, ни увядшего края, лишь холодная, совершенная форма. Сакура протянула дрожащую руку и коснулась прохладного лепестка. Он был влажным и тяжелым. Среди стеблей, перехваченных черной шелковой лентой, она заметила небольшую карточку из плотной серой бумаги с тиснением герба семьи Учиха. Она поднесла её к глазам. Каллиграфический почерк, острые, как клинок, буквы, которые невозможно было спутать ни с чьим другим: «Шах и мат, Харуно. Ваша партия была... убедительной. Впрочем, не спешите с выводами. Мы еще не закончили. С.» Сакура стиснула карточку в пальцах. Камелии... Символ гордости, чистоты и... скорой смерти. Его визитка пахла не больницей, а дорогим табаком, кожей салона его седана и тем самым ветивером, который она ощущала на парковке, когда он вторгался в её личное пространство. Он был здесь. В этой палате, охраняемой федералами, среди детекторов движения и камер наблюдения, он оставил этот букет так, словно прошел сквозь стены. Сакура почувствовала, как по спине пробежал холодок, не имеющий отношения к болезни. Он не просто следил за ней — он был в её тылу, в самом центре её «безопасности». Она посмотрела на мониторы: цифры пульса начали расти. — Ну давай, Учиха, — прошептала она в пустоту палаты, и её голос прозвучал удивительно твердо для человека, еще вчера выплевывавшего кровь в грязь. — Если ты думаешь, что камелии — это конец, ты плохо меня изучил. Она аккуратно вытащила один цветок из вазы и поднесла его к лицу. Он не пах ничем. Абсолютная стерильность, прикрытая красотой. Сакура понимала: это не подарок. Это приглашение на второй акт, где правила изменились. Он признал её силу, но это признание было лишь способом затянуть петлю. Она откинулась на подушку, глядя на белые лепестки, и в голове впервые за долгое время возник план, который не имел ничего общего с уставом ФБР. Если он хочет играть в шахматы, она сделает так, чтобы доска загорелась у него под пальцами. Завтра в суде он увидит не жертву, не капитана ФБР и не «супергероиню из новостей». Он увидит того, кто готов сжечь ради победы всё, включая саму себя. Белая камелия медленно осыпалась на простыню, оставляя на белоснежной ткани крошечный, почти невидимый след от влаги, похожий на слезу. Или на каплю крови. Сакура закрыла глаза, но усталость не принесла спасения. Мозг мгновенно, без предупреждения, выдал картинку из туннеля. Тупой удар. Сбитое, тяжелое дыхание у самого уха. Звук рвущейся ткани. И влага на собственных щеках, которую она тогда не смогла остановить. Кардиомонитор у кровати отреагировал на скачок пульса коротким писком. Как заставить себя вернуться к работе, если тело реагирует паникой на одно лишь воспоминание? «Чего я хочу?» — пронеслось в голове. В палате пахло хлоркой и медикаментами — едкий, стерильный запах, от которого мутило. Ей хотелось оказаться в своей квартире в «Маджестике», где тихо и безопасно. Взгляд снова зацепился за белые камелии в стеклянной вазе. Откуда Учиха узнал о них? Ответ лежал на поверхности. Сторона защиты всегда запрашивает расширенные досье, включая медицинские и психологические карточки свидетелей обвинения. Для корпоративного юриста нет тайн — есть только данные, которые можно использовать для дестабилизации. Завтра слушание. Крейн продолжит давать показания. Ей нужно было продумать алгоритм действий, чтобы снова не отключиться. То, что она потеряла сознание прямо во время заседания — и буквально упала в руки адвокату защиты, — было катастрофической ошибкой. Она сама, на глазах у присяжных, дала ему доказательство своей ментальной нестабильности. — Черт, Харуно… — хрипло выдохнула она. Сакура глухо застонала и накрыла лицо рукой. Пластыри, фиксирующие иглы катетеров на тыльной стороне ладони, неприятно стянули кожу. В горле стоял ком. Она рисковала жизнью ради соблюдения закона, а в итоге высокооплачиваемый юрист методично разрушал ее показания. Он не делал ничего сверхъестественного — он просто брал факты и выстраивал из них логичную для присяжных цепочку: агент спровоцировала конфликт, а теперь прикрывается статусом жертвы. Сакура с силой надавила пальцами на закрытые веки, давя до тех пор, пока перед глазами не поплыли цветные круги. Физический дискомфорт помогал отвлечься от подступающей истерики. Плакать было нельзя. Если завтра она не сможет ровным, сухим тоном отвечать на вопросы защиты, Крейн выйдет на свободу. Нужно уходить. Запах хлорки и антисептика был слишком резким. Он заполнял легкие, и мозг, реагируя на триггер, снова и снова подкидывал картинки из туннеля. Монитор монотонно фиксировал учащенный пульс. Нужен ли ей психолог? Возможно. Но штатным мозгоправам она не доверяла. Их алгоритмы всегда сводились к одному: ты приходишь с конкретным травматичным эпизодом, а через пару сеансов слушаешь лекцию о том, как во всем виноваты детские травмы, родители или твое искаженное восприятие мира. Ей не нужны были разговоры о детстве, ей нужно было функционировать завтра в суде. Сакура посмотрела на левую руку. Пальцы подцепили край медицинского пластыря, фиксирующего катетер. Она потянула. Кожа натянулась, волосы на запястье болезненно дернулись. Когда она вытянула иглу из вены, на простыню тут же выступила крупная капля крови. Сакура прижала ранку большим пальцем, игнорируя жжение. Затем принялась отрывать круглые датчики мониторинга от груди. Ее обклеили проводами и трубками так, словно она попала под гусеницы танка, а не надышалась токсичным газом. Дверь палаты приоткрылась. Вошедшая медсестра замерла, переводя взгляд с отброшенных проводов на Сакуру, а затем — на вазу с белыми камелиями. — Что вы делаете? — возмутилась она, делая быстрый шаг к кровати. — Немедленно прекратите! Иначе я скажу вашему молодому человеку! Сакура замерла, так и не отклеив последний датчик с ребер. — Что? — переспросила она, сведя брови на переносице. Пытаясь понять, не начались ли у нее галлюцинации от препаратов. — Мужчина, который принес эти цветы, — пояснила медсестра, скрестив руки на груди. — Он сказал, что он ваш молодой человек. И добавил, что если мы его не пропустим в палату, он затаскает наше отделение по судам. Сакура уставилась на женщину. Пауза затянулась. А затем грудная клетка содрогнулась от хриплого смеха. Это было настолько абсурдно, что не вписывалось ни в какие рамки. Учиха. Представился ее парнем, чтобы обойти протоколы безопасности больницы, прикрывшись угрозой судебного иска. Смех оборвался резким спазмом в обожженных легких. Сакура вытерла губы тыльной стороной ладони, на которой уже размазалась кровь от катетера, и посмотрела на медсестру совершенно серьезно. — Он вам наврал, — ровным, жестким голосом сказала она. Сакура спустила босые ноги на холодный линолеум. Голова тут же закружилась от резкой смены положения, но она вцепилась пальцами в край матраса, удерживая равновесие. — Немедленно готовьте бумаги на выписку. Под мою ответственность. — Но доктор… — А эти цветы заберите себе на пост, — перебила Сакура, игнорируя слабость в ногах. — Или через минуту я выброшу их в мусорное ведро. — Я не могу вас выписать без… — Выполнять, — машинально бросила Сакура тоном, которым обычно отдавала команды штурмовой группе. — Что за балаган? — голос от двери заставил Сакуру слегка поморщиться. В палату вошел мужчина в белом халате, наброшенном поверх хирургического костюма. Сакура машинально, несмотря на туман в голове и шум в ушах, оценила его: молод, держится уверенно, плечи расслаблены. — Доктор Инузука, пациентка отказывается от лечения! — медсестра указала на вырванный катетер и капли крови на линолеуме. — Она сорвала мониторинг. Мужчина подошел к изножью кровати, засунув руки в карманы. Он смотрел на Сакуру не как на героя из телевизора, а как на упрямый клинический случай, с которым нужно разобраться до конца смены. — Капитан Харуно, — ровным тоном произнес он. — Я Киба Инузука, ваш лечащий врач. Могу я узнать, что здесь происходит? — Я еду домой, — Сакура заставила себя выпрямить спину, хотя ребра тут же отозвались резкой, колющей болью. — Ненавижу больницы. Готовьте бумаги на выписку, доктор. Иначе я вызову сюда дежурную группу ФБР и оформлю ваше упрямство как незаконное удержание. Инузука даже не моргнул. Он скрестил руки на груди, слегка наклонив голову, и в его глазах появилось выражение профессионального терпения. — Вы думаете напугать врача скорой помощи федералами, капитан? — в его голосе скользнула короткая усмешка. — Попробуйте. Но без моей подписи охрана вас даже в лифт не пустит. Сакура рефлекторно хлопнула ладонью по бедру — туда, где на тактическом поясе обычно висела кобура или лежал телефон. Пальцы скользнули по тонкой, застиранной ткани. Только в этот момент до нее окончательно дошло: на ней нет ничего, кроме этой дешевой больничной рубашки на завязках. Вся ее экипировка, бронежилет, одежда — все это осталось где-то в приемном покое. Она сжала челюсти. Тактический контроль над ситуацией рухнул, оставив лишь острую физическую уязвимость. — Где мои вещи? — голос Сакуры стал тише, но жестче. — Вы не имеете права их удерживать. Я не под арестом. — Вы пациент с химическим ожогом дыхательных путей и подозрением на трещину в ребре. В данный момент это хуже, чем арест, — сухо констатировал Киба, не меняя позы. — Ваши вещи спокойно лежат в камере хранения. Сакура инстинктивно свела края больничной рубашки на груди, пальцы крепко вцепились в тонкую ткань. Головокружение накатывало волнами, заставляя цепляться за край матраса, чтобы не пошатнуться. — Очень смешно, — она перевела взгляд на медсестру, проигнорировав выпад врача. — Телефон. Принесите мой телефон. Сейчас же. Иначе я найду способ позвонить своему адвокату прямо с поста дежурной. Киба не стал спорить. Он молча достал из кармана хирургических брюк свой смартфон и протянул ей. — Пожалуйста. Звоните кому хотите. Сакура на мгновение замерла. Она ожидала сопротивления, стандартных медицинских нотаций, с которыми можно было бы бороться, но не этого спокойного согласия. Взяв гаджет, она оставила на темном стекле слабый кровавый след от сорванного катетера. — Только хорошо подумайте, прежде чем делать этот звонок, — добавил Инузука. В его тоне не было ни угрозы, ни насмешки. Только холодная уверенность человека, который знает, что пациент блефует. Сакура проигнорировала предупреждение. Пальцы по памяти набрали номер. — Директор Хатаке, — попыталась отчеканить она, как только линия соединилась. Но голос подвел — сорвался на сухой, болезненный сип, разрушая всю иллюзию оперативного контроля. Сакура сглотнула, игнорируя резь в обожженном горле. — Это капитан Харуно. Меня удерживают в медицинском центре. Оценка моего физического состояния — восемь из десяти. Прошу содействия в выписке. На секунду она замолчала. Адреналиновый импульс, заставивший ее встать с кровати, начал стремительно угасать, уступая место тупой, изматывающей слабости. Плечи под тонкой тканью рубашки опустились. — Вытащите меня из этого белого ада, шеф, — добавила она гораздо тише, почти шепотом, и сбросила вызов. Она положила телефон на тумбочку, стараясь не смотреть на чертовы камелии. Ноги мелко дрожали. — Восемь из десяти, Харуно? — Киба скептически поднял бровь, глядя на ее побелевшие костяшки пальцев, вцепившиеся в матрас. — У вас химический ожог гортани и трахеи. Отек может развиться в любую минуту, и вы просто задохнетесь во сне. Зачем вам этот риск? Вы не в том состоянии, чтобы торговаться. Сакура подняла на него воспаленные глаза. Сквозь пульсирующую головную боль она машинально, с профессиональной привычкой оценивать людей, отметила резкие черты его лица и упрямую линию подбородка. Объективно привлекательный, уверенный в себе мужчина. Но сейчас он был для нее лишь препятствием на пути в безопасное место. — Потому что я не переношу больницы, — хрипло ответила она, заставляя себя стоять ровно. — Что там нужно делать? Пшикать из баллончика, как при астме? Глотать стероиды? Напишите протокол лечения и выпишите рецепт. Я справлюсь дома. — Капитан Харуно, — раздался из динамика спокойный голос директора Хатаке, искаженный помехами сотовой связи. — Передайте трубку вашему лечащему врачу. Сакура попыталась выпрямиться, чтобы ответить, но вестибулярный аппарат внезапно дал сбой. Пространство палаты совершило резкий кульбит, пол накренился. Мышцы ног дрогнули, отказавшись держать вес тела, и ей пришлось тяжело осесть обратно на жесткий матрас кушетки. — Только не верьте ему на слово, шеф, — прохрипела она, пытаясь замаскировать подкатывающую дурноту неуместным сарказмом. — Он просто держит меня здесь из-за страховки. Знаете, сколько стоят сутки в этой палате? Мне выставят такой счет, что придется заложить квартиру. Слова слипались в сухом горле и звучали жалко. Адреналин, который еще пять минут назад толкал ее на конфликт, окончательно выгорел, оставив после себя лишь тошноту и ломоту в ребрах. — Я вас услышал, Харуно, — безэмоционально отозвался Хатаке. Киба Инузука шагнул ближе и спокойно, без резких движений забрал телефон из ее ослабевших пальцев. Сакура даже не попыталась сопротивляться — на это просто не осталось сил. Врач отключил громкую связь, приложив аппарат к уху. — Доктор Инузука, — представился он, глядя на Сакуру сверху вниз суровым, клиническим взглядом, в котором не было ни капли сочувствия. — Если быть предельно откровенным, пациентке необходимо провести в стационаре минимум четыре дня. Риск вторичного спазма дыхательных путей слишком высок. Сакура вскинула голову, хватаясь рукой за край матраса. Боль в поврежденной шее тут же отдалась пульсацией в висках. — У меня завтра суд! — возмутилась она. Она хотела, чтобы это прозвучало как приказ, как жесткий аргумент, но из обожженной гортани вырвался лишь надтреснутый сип. Киба проигнорировал ее выпад. Он даже не посмотрел в ее сторону, просто отвернулся к окну, продолжая ровным голосом обсуждать с директором ФБР ее медицинские показатели. В этот момент она ясно осознала свою уязвимость: здесь, в этих стенах, ее статус и звание не имели никакого веса. Для этого врача она была просто нестабильным пациентом, который мешает ему выполнять свою работу. — Итак, — Киба сбросил вызов и сунул телефон обратно в карман хирургических брюк. — Ваш директор со мной согласен. Вы остаетесь в стационаре до завтрашнего утра. Сакура сжала челюсти так, что напряглись скулы. Еще сутки в этой палате. — Черт, — прохрипела она. Внутри разливался пожар — каждый вдох царапал обожженную трахею, словно там застряло битое стекло. Она старалась дышать поверхностно, но это не помогало. И все же перспектива оставаться под надзором раздражала ее больше, чем физический дискомфорт. Она выжила в туннеле, выжила в газовом облаке на складе — неужели не протянет до утра в своей квартире? Инузука тяжело вздохнул и подошел вплотную к кушетке. — А теперь, капитан, ложитесь нормально. Мне нужно заново ставить катетер и подключать мониторы. Решили добавить мне работы перед обедом? — в его голосе не было ни злости, ни сочувствия, только рутинная усталость врача, чья смена длится слишком долго. — Да, — буркнула Сакура, неохотно откидываясь на жесткую подушку. Сейчас от начальницы спецотдела не осталось и следа. Она была просто измотанной, проблемной пациенткой. Горло саднило, шея, обмотанная бинтами там, где пуля прошла по касательной, пульсировала тупой болью, а старые синяки на ребрах напоминали о себе при каждой попытке пошевелиться. — Сейчас пойдете пить свой кофеек с печеньем, — пробормотала она, глядя, как Инузука распаковывает новую иглу. — А я должна лежать тут и дышать вашим хлором. — Медсестра принесет вам кофе, — спокойно ответил Киба, перетягивая ее предплечье жгутом. Он работал быстро и механически. — Но, учитывая термический ожог гортани, только холодный. Лед поможет немного снять отек. Он закрепил катетер свежим пластырем и потянулся за проводами датчиков. — И уберите эти цветы, — сухо добавила Сакура, кивнув в сторону тумбочки. Она задержала взгляд на белых лепестках чуть дольше, чем планировала. Камелии были безупречными. Но в их появлении здесь не было ни жеста доброй воли, ни банальной издевки. Это была четкая тактическая демонстрация. Учиха показал, что для него не существует закрытых дверей и охраняемых зон, даже если это федеральная палата. Это была игра на истощение. Он прощупывал ее границы, пытался заставить ее нервничать, оглядываться по сторонам в месте, где она должна чувствовать себя в безопасности. Сакура отвернулась к стене, чувствуя, как по венам начинает разливаться холодный физический раствор. Завтра в суде Учиха будет ждать ее ошибки. Значит, ей придется сделать так, чтобы он не дождался. Киба наклонился, чтобы закрепить очередной датчик ЭКГ чуть ниже ключицы. Когда он оказался так близко, Сакура уловила слабый запах его парфюма. Что-то свежее, с нотами морской соли, едва пробивающееся сквозь тяжелую больничную вонь хлора. Ее мозг, слегка поплывший от введенных в катетер препаратов, автоматически зафиксировал деталь: а доктор объективно хорош собой. Усталость и обезболивающие немного притупили ее обычный жесткий фильтр. — Доктор, вам часто говорят, что вы симпатичный? — спросила Сакура в лоб. Из-за обожженной гортани фраза прозвучала хрипло, но интонация осталась привычно прямой. Киба даже не сбился с ритма. Он плотно прижал края пластыря к коже, выпрямился и бросил короткий взгляд на прозрачный пакет капельницы. — Отлично. Препарат начал действовать, — усмехнулся он, делая пометку в планшете. Стоявшая позади него медсестра резко отвела взгляд и сделала вид, что очень занята проверкой кислородной трубки, хотя по красным пятнам на ее шее было очевидно: она с оценкой пациентки согласна. Но для Сакуры, привыкшей работать в мужском коллективе, подобные разговоры были нормой. — Я серьезно, — она попыталась пожать плечами, но левое тут же стрельнуло тупой болью. — Считайте, что неловкий этап знакомства мы проскочили. Учитывая, что вы уже видели мою голую задницу, я имею полное право пригласить вас на кофе. Когда выпишусь, разумеется. Киба положил планшет на край тумбочки и посмотрел на нее. В его взгляде не было смущения — только спокойная, профессиональная ирония. — У вас очень красивая татуировка. Детализация впечатляет, — произнес он. Сакура скосила глаза на свою левую руку. Из-под нелепого короткого рукава больничной рубашки в мелкий цветочек выглядывал плотный рукав японской иредзуми. Чешуйчатое тело черного дракона обвивало предплечье, теряясь в ярких бутонах алых хризантем, лепестки которых спускались почти до самого запястья. На фоне бледной кожи и стерильных простыней рисунок смотрелся агрессивно и чужеродно. — Татуировка на руке, Инузука, — заметила она, приподняв бровь. — Верно, — Киба позволил себе легкую, почти незаметную улыбку. — А переодевали вас в приемном покое дежурные медсестры. Я занимался вашими легкими. Сакура прикусила язык. Попытка вернуть себе привычный контроль через браваду с треском провалилась, разбившись о банальную врачебную этику. Она почувствовала себя глупо. — Что ж. Ладно, — буркнула она. Сакура упрямо скрестила руки на груди и тут же поморщилась, когда натянулись бинты на ребрах. Киба сделал вид, что не заметил этой гримасы боли, и просто вернулся к настройке монитора. Заигрывать с врачом, чтобы доказать самой себе, что она все еще держит ситуацию в руках, было плохой идеей. Остаток дня превратился в вязкую, изматывающую пытку временем. Сакура через курьера организовала доставку чистого костюма для завтрашнего слушания, и теперь ей оставалось только лежать в палате. Но стоило ей сомкнуть веки хотя бы на минуту, как мозг безжалостно возвращал её назад. Темнота туннеля. Запах сырости. Тяжесть чужого тела, придавливающая к бетону. Отчетливый звук рвущейся ткани. Она резко открывала глаза, уставляясь в белый потолок, и слушала, как ритм на кардиомониторе медленно возвращается в норму. Спать было невозможно. Тем временем в пентхаусе «Сентрал Парк Тауэр» на сто двадцатом этаже царила идеальная звукоизоляция. Город внизу казался лишь россыпью беззвучных огней. — Ты серьезно послал ей цветы? — Итачи стоял у панорамного окна, сцепив руки за спиной. В его голосе не было эмоций, только сухой расчет человека, привыкшего оценивать риски. — Это тактический ход, — не поднимая головы, ответил Саске. — Психологический рычаг. Он сидел за массивным столом. Пиджак висел на спинке кресла, рукава черной рубашки были закатаны до локтей. Перед ним лежали стопки документов. Саске методично просматривал контракты, делая пометки на полях. — Кроме Крейна, у нас в этом квартале еще серия процессов, — добавил он, перелистывая страницу. — Что там? — Итачи отошел от окна. — Рутина, — Саске отложил одну папку в сторону. — Легализация активов картеля через транспортные компании. — Он взял следующую. — Налоговые махинации и отмывание денег бизнесмена из строительного сектора. Черные глаза быстро сканировали сухие юридические формулировки. — Что скажешь о Харуно? — спросил Итачи. — Не думаешь, что она станет проблемой? Саске издал короткий, лишенный веселья смешок. — Эта правильная до тошноты законница? — он перевернул лист. — Я загнал ее в угол на перекрестном допросе. К концу заседания она едва держалась на ногах. Она предсказуема, Итачи. — Была предсказуема, — поправил брат. — Пока вчера вечером не стала героиней прайм-тайма. Ты, видимо, еще не видел утренних сводок. По всем новостным каналам крутят кадры, как она отбивает атаку на хайвее. Пальцы Саске остановились. Он с такой силой сжал край документа, что плотная бумага с хрустом смялась. — И это исключительно твоя недоработка, — голос адвоката стал холодным и жестким. Он поднял взгляд на брата. — Мне пришлось лично ехать на этот мост, потому что ты не умеешь держать на привязи цепных псов «L'Unione». Саске отбросил смятый контракт на стол и откинулся в кресле, потирая переносицу. — Я выстраивал линию защиты на том, что она — нестабильная, истеричная женщина, превышающая свои полномочия. Я готовил присяжных к тому, чтобы они увидели в ней провокатора, а не жертву. А твои придурки с автоматами всё испортили. Они дали ей сцену. Он посмотрел на Итачи со скрытым раздражением профессионала, чью кропотливую работу разрушили дилетанты. — Теперь присяжные будут смотреть на нее не как на некомпетентного агента, а как на мученицу, которая истекает кровью ради этого города. Какого черта, Итачи? У меня впереди еще серия допросов. А теперь мне придется ломать в суде не просто федерала, а национального героя. И за эту усложненную задачу платить будете вы. — Я уверен, ты найдешь нужный аргумент, — спокойно произнес Итачи, глядя на смятый контракт. — Но соглашусь, исполнители сработали... поспешно. — Поспешно? — Саске отбросил ручку. Она глухо стукнула по полированному дереву столешницы. — Они испортили мне пул присяжных. Теперь каждый из них видел эти кадры. Ты хоть понимаешь, сколько ходатайств об отводе мне придется заявить завтра утром, чтобы отсеять тех, кто уже проникся к ней симпатией? Он отодвинул тяжелое кресло и поднялся на ноги. — Тебе платят именно за то, чтобы ты решал подобные проблемы, — голос Итачи стал суше. В нем не было угрозы, только жесткое напоминание о финансовых обязательствах и субординации. Саске остановился напротив брата. Зрительный контакт длился несколько секунд — два прагматика оценивали ущерб от чужой ошибки. — Уходи, — ровно сказал Саске. — Мне нужно полностью переписывать стратегию перекрестного допроса. Благодаря твоим людям я потерял тайминг. — Обращайся, — коротко бросил Итачи. Он развернулся и направился к дверям. Звук его шагов быстро растворился в идеальной звукоизоляции пентхауса. Саске остался один. Он постоял несколько секунд в тишине, затем взял со стола пульт и включил плазменную панель на стене. Новостные каналы крутили один и тот же сюжет. Экстренный выпуск. На экране замелькали зернистые кадры, снятые в режиме ночного видения с полицейского вертолета. Вспышки выстрелов. Искореженный металл. И черный внедорожник ФБР, пробивающийся сквозь заграждение. Саске сделал шаг ближе к экрану. Камера взяла крупный план. Капитан Харуно. Лицо перепачкано кровью и грязью, одежда разорвана на плече. Она не выглядела героиней боевика — она выглядела как измотанный, раненый человек, который действует исключительно на мышечной памяти и адреналине. Она перезаряжала оружие тяжело, с заметной задержкой, но продолжала стрелять. «...беспрецедентная слаженность группы "Альфа", — вещал диктор строгим, поставленным голосом. — Оперативники под командованием Сакуры Харуно не только успешно освободили четырнадцать заложниц с так называемой "фермы", но и смогли отбить скоординированную атаку вооруженной группировки на 95-й трассе. Представители департамента полиции уже назвали действия капитана Харуно примером исключительной самоотверженности...» Саске нажал на кнопку, убавляя звук почти до минимума. Он смотрел на лицо Сакуры на экране. Мозг адвоката автоматически переводил эту картинку в юридические последствия. Общественное мнение только что совершило разворот на сто восемьдесят градусов. Завтра присяжные займут свои места в ложе. Они посмотрят на Харуно и увидят не агрессивную стерву, спровоцировавшую подзащитного Крейна. Они увидят женщину, которая спасает людей из секс-рабства, рискуя собственной жизнью. Тот факт, что она потеряла сознание в зале суда, теперь будет трактоваться не как признак ее нестабильности, а как следствие колоссального переутомления на службе обществу. Нарратив, который Саске выстраивал неделями, рухнул из-за одной вооруженной стычки. Он выключил телевизор. Экран погас, оставив в комнате лишь отражение ночного города. Саске вернулся к столу, сгреб в сторону папки с контрактами картеля и достал чистый блокнот. Завтрашний допрос придется менять. Ему нужно найти процессуальную ошибку в ее действиях на складе. Отделить инцидент с Крейном от сегодняшнего спасения заложников. Заставить ее злиться, вывести из равновесия, чтобы разрушить этот новый образ мученицы. Завтрашний день обещал быть долгим. ### Глава 31. Вырвано из контекста Утром в палате пахло озоном от открытого окна и свежесваренным кофе, к которому Сакура так и не притронулась. Она стояла перед узким зеркалом над раковиной, заканчивая одеваться. Темно-серый, почти черный брючный костюм строгого кроя скрывал бинты на ребрах. Белоснежная рубашка, застегнутая на все пуговицы, плотно прилегала к шее, скрывая пластырь от пулевой царапины, но жесткий воротник болезненно натирал обожженную кожу. Черный узкий галстук добавлял образу формальности. Ее длинные розовые волосы, еще слегка влажные после душа, тяжелыми волнами рассыпались по плечам — на сложную прическу не было ни сил, ни времени. Она взяла в руки черную кожаную папку с документами. — Всё, доктор. Я выписываюсь, — ровно произнесла Сакура, глядя на свое отражение. Пальцы машинально потянулись к узлу галстука, слегка ослабляя его, а затем снова затягивая. Киба Инузука стоял в дверях, скрестив руки на груди. Он оценивающе посмотрел на нее. — Выглядите убедительно, капитан, — сухо констатировал он. — Но с медицинской точки зрения вы все еще в зоне риска. Отек гортани может вернуться от перенапряжения голосовых связок. Я бы настоятельно рекомендовал пропустить сегодняшнее слушание. — Это вы в зоне риска, если не подпишете бумаги, Инузука, — Сакура снова поправила воротник пиджака. Она сделала это резче, чем следовало, и тут же поморщилась от боли в плече. — А у меня работа. Сторона защиты хочет выпустить под залог человека, который годами выстраивал сеть по торговле людьми. Она снова потянулась к галстуку. Это был уже четвертый раз за последние три минуты — механический жест, выдающий нервное напряжение, которое она пыталась скрыть за строгим фасадом. Федерал-Плаза, 500 Перл-Стрит. В зале суда было прохладно. Гудение кондиционеров смешивалось с приглушенным гулом голосов, пока судья не ударил молотком. Сакура сидела за столом обвинения, сцепив руки в замок перед собой. Каждое сглатывание отдавалось резью в горле. — Продолжается слушание по делу «Штат Нью-Йорк против Артура Крейна», — объявил судебный секретарь. Саске Учиха поднялся из-за стола защиты. Его темно-синий костюм сидел безупречно. На лице не было ни следа вчерашнего раздражения — только холодная сосредоточенность профессионала, который полностью перестроил свою стратегию за одну ночь. — Защита вызывает Артура Крейна, — ровным тоном произнес Саске. Судья кивнул. Крейн, в строгом костюме, который делал его похожим на обычного банковского клерка, занял место на свидетельской трибуне и принял присягу. — Мистер Крейн, — начал Саске, подходя к трибуне. — Прошлый раз мы остановились на инциденте в туннеле. Сторона обвинения утверждает, что записи с нагрудной камеры капитана Харуно отсутствуют, потому что вы повредили устройство, когда нанесли ей удар по лицу. Саске выдержал паузу, позволяя присяжным сфокусироваться на вопросе. — Вы признаете факт нанесения этого удара? — Да, — коротко и четко ответил Крейн. Они репетировали этот момент десятки раз. По залу пронесся тихий шепоток. Сакура почувствовала фантомную боль в скуле. Ее пальцы на столе дернулись, инстинктивно желая прикоснуться к лицу, но она заставила себя сжать их еще крепче, впиваясь ногтями в ладони. Учиха не стал отрицать очевидное. Он пошел в обход. — Вы ударили федерального агента, — Саске слегка наклонил голову. — Почему вы это сделали, мистер Крейн? — Потому что я не знал, что она агент, — Крейн посмотрел на присяжных. — И потому что до этого, в баре, она сама дала мне понять, что ей это нравится. Сакура замерла. Внутри всё похолодело. — Поясните, — попросил Саске, возвращаясь к своему столу. — В баре мы флиртовали, — продолжил Крейн уверенным, поставленным голосом. — Она выпила. Сказала, что любит пожестче. Что заводится, когда проявляют силу... придушивают, бьют. Я воспринял ее поведение в туннеле как продолжение этой игры. — Протестую! — прокурор резко поднялся с места. — Ваша честь, это безосновательные заявления, порочащие характер свидетеля! — Ваша честь, — спокойно перебил Саске, не глядя на прокурора. — У защиты есть основания. Прошу приобщить к делу и воспроизвести вещественное доказательство номер двадцать девять. Это фрагмент скрытой аудиозаписи из бара, сделанной до инцидента. Судья нахмурился, но кивнул: — Протест отклонен. Защита может представить доказательство. Секретарь включил запись. Из динамиков раздался приглушенный шум бара: звон бокалов, джазовая музыка на фоне. И голос Сакуры. Слегка хрипловатый, с игривой интонацией, которую она использовала для работы под прикрытием, чтобы втереться в доверие к объекту. *«...я предпочитаю пожестче. Знаешь, когда прижимают к стене... чтобы перехватило дыхание. Иначе просто скучно...»* Запись оборвалась. Тишина в зале стала тяжелой, осязаемой. Сакура сидела с прямой спиной, чувствуя, как кровь отливает от лица. Это был разговор о фильмах. Она обсуждала с Крейном кинематограф, поддерживая легенду адреналиновой наркоманки. Учиха просто вырезал всё лишнее, оставив только пять секунд, которые идеально ложились в его новую стратегию. Саске повернулся к столу обвинения. Его взгляд на долю секунды пересекся со взглядом Сакуры. В его глазах не было торжества — лишь холодный констатация факта: ход сделан. — Мистер Крейн, — снова обратился Саске к своему клиенту. — Опираясь на этот разговор, вы предполагали, что сопротивление капитана Харуно в туннеле было частью ролевой игры по обоюдному согласию? — Да, — твердо ответил Крейн. — Именно так я это и понял. Холод чужих пальцев заставил Сакуру опустить взгляд. Темари сидела рядом, и её рука под столом жестко, почти до боли в костяшках, сжимала руку капитана. Это был физический якорь. Способ заземлиться и не потерять контроль над лицом. По коже Сакуры пробежала дрожь. Воспоминания накладывались на слова, звучащие в зале. Как она могла допустить такую оплошность? Где полная стенограмма из бара? Мозг лихорадочно прокручивал детали: микрофон-петличка был закреплен под тонкой тканью майки. Когда Крейн швырнул ее на бетон, передатчик треснул. Технический отдел смог восстановить только обрывки до инцидента. Учиха просто взял единственный чистый аудиофрагмент и превратил его в оружие. — У защиты больше нет вопросов, ваша честь, — ровно произнес Саске. Он застегнул пуговицу пиджака и сел на свое место. — Обвинение? — судья перевел взгляд поверх очков. — У нас есть вопросы. — Окружной прокурор грузно поднялся со стула. Он сразу сфокусировался на подсудимом. — Итак, мистер Крейн. Вы утверждаете, что восприняли сопротивление как игру. Но когда женщина начала кричать? Когда она плакала и прямо просила вас остановиться... почему вы продолжили? — Потому что, как я уже сказал, она сама говорила, что ей такое нравится, — спокойно ответил Крейн. В его голосе не было ни капли раскаяния, только заученная уверенность. — Слезы, мистер Крейн? — прокурор повысил голос. — Удары по лицу? Трещина в ребре? Разорванная одежда? Вы хотите убедить присяжных, что считали всё это добровольным флиртом? — Протестую! — Саске слегка оперся руками о стол, даже не вставая полностью. — Обвинение давит на свидетеля. Вопрос содержит оценочные суждения. — Суть вопроса ясна, мистер Учиха. Протест отклонен, — поморщился судья. — Свидетель, вы можете ответить. Крейн перевел дыхание. — В баре она вела себя... весьма откровенно, — он говорил размеренно, словно вспоминал приятный вечер. — Она сама сократила дистанцию. Села вплотную. Положила руку мне на бедро под столом. Она шептала мне на ухо, что ей скучно с обычными парнями, которые боятся оставить синяки. — Протестую! — прокурор резко обернулся к судье. — Свидетель уходит от ответа, намеренно очерняя характер офицера ФБР! — Ваша честь, — Саске снова поднялся. Тон оставался безупречно вежливым. — Свидетель прямо отвечает на вопрос прокурора о мотивах своих действий в туннеле. Контекст их взаимодействия в баре — это основа того, почему мой подзащитный не воспринял слова капитана Харуно как отказ. — Протест отклонен, — неохотно кивнул судья. — Продолжайте, мистер Крейн. — Я не применял силу в туннеле, пока она не начала царапаться, — продолжил Крейн, глядя прямо на стол обвинения. — Я счел это частью той грубой игры, о которой она просила. Когда я понял, что она действительно сопротивляется, я остановился. — Ложь! Вы остановились только тогда, когда в туннель с фонарями ворвалась вооруженная группа захвата! — рявкнул прокурор. — Капитан Харуно работала под прикрытием. На ней была только обычная майка. У нее не было при себе ни служебного оружия, ни электрошокера. Она выступала в роли приманки, и группа отследила ее по скрытому маячку в последние секунды! Она физически не могла вам противостоять! — Протестую! — голос Саске стал резче. — Сторона обвинения произносит речь и дает показания вместо свидетеля. Мой подзащитный не мог знать, что на ней закреплен маячок, как не мог знать, что она выступает приманкой. Он реагировал исключительно на ее поведение. — Протест принят, — судья ударил молотком. — Присяжным игнорировать последнее заявление обвинения. Мистер прокурор, задавайте вопросы. Сакура сидела с прямой спиной. Оперативная работа всегда строится на провокации. Она действительно гладила его по бедру, чтобы отвлечь внимание и позволить Темари клонировать его телефон. Она действительно играла роль испорченной девчонки, ищущей адреналина, чтобы выманить его из бара в безлюдное место, где ее должна была страховать группа. Но здесь, под скальпелем Учихи, её профессиональный риск и уязвимость превратились в железное алиби для насильника. Присяжные перешептывались. Стратегия защиты работала — они посеяли обоснованные сомнения. Сакура стиснула челюсти так сильно, что заныли корни зубов. Пульс тяжело бился в висках, отдаваясь глухой болью в затылке. Этот человек душил женщин вольфрамовой нитью. Он вывозил их тела в багажнике и сбрасывал в зарослях Центрального парка. Она видела фотографии с мест преступлений, читала отчеты судмедэкспертов о странгуляционных бороздах на шеях жертв. А теперь, из-за нескольких вырванных из контекста фраз, присяжные смотрели на этого человека с долей сочувствия. Сакура перехватила рукав пиджака Темари и крепко сжала плотную ткань в ответ. Зал суда превращался в ловушку. Юридическая процедура методично перемалывала факты оперативной работы. — Мистер Крейн, — прокурор сменил тактику. Он оперся руками о стойку, пытаясь вернуть контроль над допросом. — Вы пытаетесь выдать жестокое нападение за ролевую игру. Но разговоры — это только разговоры. У вас нет никаких доказательств того, что агент Харуно давала прямое согласие на интимный контакт в тот вечер. — Ваша честь. — Саске Учиха поднялся из-за стола. Его голос прозвучал ровно, без победных интонаций. Он не наслаждался моментом, он просто вбивал очередной гвоздь в позицию обвинения. — Защита просит приобщить к материалам и воспроизвести вещественное доказательство номер двадцать семь. Вторая часть восстановленной аудиозаписи из бара. Судья, бросив хмурый взгляд на прокурора, кивнул секретарю. Сквозь треск помех снова прорвался голос Сакуры. Сакура помнила эту секунду досконально: Крейн тогда потянулся к карману пиджака, и ей нужно было срочно переключить его внимание, чтобы Темари успела закончить копирование данных с его телефона. «...мне нравится, когда мужчина берет контроль, — звучал из динамиков ее низкий, тягучий голос. — Знаешь, без лишних разговоров. Чтобы сразу к делу... в машине, в переулке, неважно. Главное, чтобы жестко и без нежностей. Меня это заводит». Запись щелкнула и оборвалась. Прокурор поджал губы, лихорадочно перебирая бумаги на столе. — Мистер Крейн, — обвинитель попытался сохранить лицо. — Слова в баре — это не физическое действие. Вы не могли... — Она была очень убедительна, — перебил его Крейн, слегка наклонившись к микрофону. Его тон стал тише, доверительнее. Он обращался напрямую к присяжным. — Она сняла куртку. На ней была только тонкая майка. Она позволила мне подойти вплотную и сама взяла меня за руку. У нее на левом предплечье потрясающая татуировка. Дракон в цветах. Я касался ее кожи, рассматривал рисунок, и она не была против. Напротив, она поощряла это. В зале повисла абсолютная тишина. Спина Сакуры мгновенно покрылась холодным потом. Под строгой тканью рубашки и пиджака кожа на левой руке отозвалась фантомным жжением — именно там, где его пальцы тогда грубо сдавили татуировку, силой прижимая ее к холодному бетону туннеля. Крейн знал, что делает. Он не просто выстраивал линию защиты, он смотрел прямо на нее и показывал, что помнит каждую секунду. Помнит ее уязвимость. Сакура опустила глаза на свои руки, сцепленные в замок на столе. Костяшки побелели. Защита не просто разбивала её показания. Учиха руками своего клиента методично, шаг за шагом, уничтожал саму основу обвинения, превращая федерального агента в соучастницу собственного избиения. И закон сейчас работал на них.