Две нити

Время — штука пластичная. Элис поняла это раньше, чем выучила таблицу умножения. В первые девять лет своей жизни она часто ощущала себя песчинкой, застрявшей в песочных часах мироздания: остальной мир сыпался вниз ровной струйкой, а она застревала, повисала в невесомости, наблюдая, как секундная стрелка на настенных часах вздрагивает и замирает. Это было её тайной, её проклятием и, как выяснилось позже, её спасением. Дом Ривзов стоял на тихой улочке, где асфальт всегда был чуть влажным от близости реки, а в палисадниках буйствовала герань. Семья жила скромно, но в воздухе витал едва уловимый запах старых книг и острого, медицинского антисептика. Мать Элис, Маргарет Ривз, была потомственным врачом. Высокая, со строгим пучком пшеничных волос и добрыми, но уставшими глазами, она ежедневно сражалась со смертью в городской больнице. От неё пахло лавандой и спиртом, и этот коктейль стал для Элис ароматом абсолютной безопасности. Отец же, Артур, являл собой противоположность: рассеянный, с вечно перепачканными графитом пальцами, он проектировал мосты. Он мог забыть купить молоко, но с поразительной точностью рассчитывал нагрузку на стальные конструкции, и дома его ждали не только жена и дочь, но и ворох синек — синих копий чертежей, которые он ласково называл «своими вторыми детьми». Элис росла сорванцом. Пока соседские девчонки укачивали пупсов, она носилась по двору босиком, сдирая коленки до мяса, и не боялась ничего. Соседский бульдог, наводивший ужас на округу, ел у неё из рук. Высокие деревья были не препятствием, а вызовом. А когда в пять лет, играя в песочнице, она увидела, как жирный, лоснящийся паук-крестовик деловито ползёт по бортику, её детский визг слышали, наверное, в соседнем графстве. Этот страх был иррациональным, животным, не поддающимся логике. При виде мохнатых лапок всё её существо леденело, а сознание накрывала волна такой дикой, первобытной паники, будто сама смерть касалась её позвоночника холодными пальцами. Это был единственный страх, который она так и не смогла победить. Её пытливый ум требовал пищи. К шести годам, когда она только-только осилила алфавит, книжные полки гостиной перестали быть для неё просто предметом интерьера. Однажды дождливым вечером, когда мать задержалась на дежурстве, Элис стянула со стеллажа тяжеленный «Атлас анатомии человека» в потрёпанной бордовой обложке. Сначала её привлекли картинки. Затем, водя пальцем по подписям, она начала складывать буквы в слова. «Грудная клетка», «фаланга», «аорта». Эти слова звучали как заклинания. К своему седьмому дню рождения она знала расположение внутренних органов лучше иного студента-медика. Маргарет, заметив это, не выказывала восторга, скорее — тихую, понимающую улыбку. Иногда они сидели на кухне, и мать, попивая чай с мятой, чертила на салфетке схему большого круга кровообращения, а Элис, затаив дыхание, впитывала каждое слово. Биология стала её языком любви, способом понять, как устроен этот громоздкий, нелогичный мир — от клеток до скелета. С отцом всё было сложнее. Артур души не чаял в дочери, но стоило ей подойти к столу, заваленному чертежами, как он мягко, но непреклонно отодвигал её в сторону: «Осторожно, светлячок, это очень хрупкий мир». Элис надувала губы. Её завораживали эти линии, сходящиеся в идеально просчитанные арки и опоры. Инженерная мысль манила её так же сильно, как и биологическая. В своих снах (о, эти сны!) она часто видела сложные механизмы, шестерёнки и поршни, сплетающиеся с живыми тканями, создавая нечто невозможное. Сны… Это была главная тайна Элис. Каждую ночь, стоило векам сомкнуться, она возвращалась в другое тело. Тело высокой девушки с длинными, прямыми волосами цвета тёмного, чуть обожжённого дуба, сидящей в тесной комнатушке общежития. Снилась книга. Тяжёлый том с потускневшей золотой надписью, которую она уже знала наизусть: «Гарри Поттер и Дары Смерти». Снилась подруга — тёплое плечо, к которому можно прижаться спиной, чувствуя сквозь ткань чужое дыхание. Снилось чувство всепоглощающей, сладкой скорби, прощания с миром, который она никогда не видела наяву. Утром она просыпалась с мокрым от слёз лицом и странными словами на губах: «крестраж», «магл», «Хогвартс». Родители списывали это на богатую детскую фантазию. — Начиталась сказок, — шептала мать, поправляя ей одеяло. — Отсюда и кошмары. Для Элис эти сны были ярче реальности, но она не воспринимала их всерьёз. Ей просто снилось, что она — кто-то другой. Студентка с горящими глазами, которая разрывалась между любовью к точным наукам и страстью к живому миру. Это была просто фантазия, побег от реальности. А реальность была сурова. Начальная школа стала для неё чистилищем. В садике она ещё могла диктовать правила игры, но в школе всё изменилось. Элис пришла в первый класс открытой, улыбчивой, готовой дружить со всеми. Сначала всё шло неплохо. Она тянула руку, отвечала на вопросы, смешила соседок по парте. Но потом начались «странности». Однажды, на перемене, когда её новая подруга Сара что-то увлечённо рассказывала, мир дёрнулся. Ветка сирени за окном замерла на полувзмахе, голос Сары превратился в тягучий, низкий гул, а пролетающая муха повисла в воздухе, как в янтаре. Это длилось всего долю секунды, но Элис вздрогнула и замолчала на полуслове. — Ты чего? — удивилась Сара. — Ничего, показалось, — пробормотала Элис, но глаза её стали на мгновение совершенно взрослыми, пугающе пустыми. Слухи о том, что «Ривз — чокнутая», поползли по классу быстро. Но добило всё случайное происшествие. Элис шла по школьному коридору, когда услышала знакомый смех Сары за углом. — …представляешь, она реально думает, что время останавливается! — хихикала Сара своей новой лучшей подруге. — Она такая странная, бр-р-р. И толстая, как пончик. В груди Элис что-то оборвалось. Не от обиды — от горечи предательства. Она замерла, глядя на висящий на стене огнетушитель. В её голове пронеслась мимолётная, злая мысль: «Хоть бы ты подавилась своей газировкой». Она не молилась, не колдовала — она просто подумала об этом с огромной внутренней силой разочарования. И в ту же секунду из стоящего рядом питьевого фонтанчика, который до этого тихо журчал, резко выплеснулась мощная струя ледяной воды, окатившая Сару с ног до головы. Та взвизгнула, уронила стаканчик с газировкой, но вокруг никого не было — только Элис, стоящая в десяти шагах и смотрящая на неё своими невероятными чёрными глазами, в которых не было ни злорадства, ни испуга, только могильный холод. После этого случая Элис стала изгоем. Сара объявила её ведьмой. Дети жестоки, и они с радостью подхватили игру в травлю. Мальчишки проходу не давали: прятали рюкзак в туалете, подкладывали кнопки на стул, громко хрюкали вслед, комментируя её «пончиковую» фигуру. Каждое утро для Элис было пыткой. Она научилась прятать глаза, сутулить плечи и молчать. Единственной отдушиной были книги. Атласы по зоологии, где львы смотрели с разворотов величественно и беззлобно, и толстые тома по анатомии, которые она таскала из дома в портфеле, чем вызывала новые насмешки: «Смотрите, доктор Смерть идёт!». Животные были добрее людей. Поэтому, когда в конце четвёртого класса объявили поездку в зоопарк на открытом воздухе, Элис ждала этого дня, как манны небесной. Она проснулась раньше будильника, надела любимые джинсы и клетчатую рубашку, и всю дорогу в автобусе сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу, представляя встречу с большими кошками. Зоопарк был великолепен. Пахло прелой листвой, сеном и дикой, звериной энергией. Сурикаты стояли столбиками, смешно поводя носами, хорьки юрко сновали в траве, а лев, огромный и ленивый, даже не повёл ухом в сторону шумной ватаги школьников. Элис бродила от вольера к вольеру, не замечая тычков и смешков за спиной. Её сердце наполнялось спокойствием. Она так увлеклась, что даже отстала от основной группы и вышла к вольеру с аллигаторами. Это был старый вольер — огромная яма в земле, изображающая естественный водоём. Вокруг бетонное ограждение по пояс, а внизу — мутная вода и островок жухлой травы посередине. Огромные рептилии лежали без движения, их броня отливала доисторической зеленью. Одна особь, самая крупная, лежала прямо у кромки воды, широко разинув пасть, и её зубы, острые и частые, торчали в разные стороны, как частокол. Элис заворожённо смотрела на это смертоносное совершенство, на то, как неподвижно висит в воздухе капелька слюны на кончике нижнего зуба. Она не услышала шагов. Только почувствовала резкий, грубый толчок в спину. Мир перевернулся. Её тело перевалилось через ограждение, и она полетела вниз, прямо в раскрытую пасть. Ужас даже не успел родиться — он просто выключил сознание, превратив её в камень. И время замерзло. Это было не то секундное зависание, что случалось раньше. Нет, мир встал намертво. Птица в небе превратилась в точку. Крики одноклассников за спиной смолкли, сжатые в нераскрывшиеся звуковые пузыри. Аллигатор внизу застыл статуей. И в этой мёртвой, звенящей тишине Элис висела в пустоте. Она не падала. Она была подвешена в воздухе над самой водой, как марионетка, которой обрезали нити. А затем снизу, из грязной, застоявшейся воды, с ревом поднялся столб. Он был плотным, сверкающим на замершем солнце, живым. Он ударил её в грудь, не больно, но сильно, выталкивая обратно вверх, как пробку из бутылки. Она перелетела через ограждение и рухнула на землю, ударившись затылком. Вспышка света — и сознание погасло. Она падала в черноту, но это было не забытьё, а лифт. Лифт, несущийся сквозь слои реальности. Перед глазами проносились картины, которые раньше были лишь обрывками кошмаров. Она увидела себя — ту, высокую, с чёрными дубовыми волосами. Увидела комнату в сиреневых сумерках, мятую постель, том «Даров Смерти» на коленях. Увидела заплаканное лицо подруги, склонённое к её плечу. Она вспомнила всё. Запах книг, вкус слёз, чувство единения в предрассветной тишине. Это была не фантазия. Это была не сказка. Это была она. Другая она, из другого мира, где магия была просто словом в книге. — Элис! Элис, очнись! — голос учителя, мистера Томпсона, пробивался сквозь вату. Она открыла глаза. Пелена, застилавшая взор, медленно таяла. Она лежала на сухой земле, над ней склонились испуганные лица учителей и злорадно-любопытные — одноклассников. Даррен, тот самый хулиган, что толкнул её, стоял в стороне бледный как мел. Он явно не ожидал, что «шутка» зайдёт так далеко, и уж точно не мог понять, как она вылетела обратно. Элис поднялась. Движения были медленными, механическими. В голове стоял гул, но это был гул абсолютной ясности. Она отряхнула пыль с рубашки скупым, почти брезгливым жестом и обвела взглядом толпу. Что-то в ней изменилось. Глаза, всегда бывшие просто тёмными, теперь казались бездонными колодцами, в которых отражалось не небо, а космос. Учитель что-то спрашивал, но она его не слышала. Она смотрела поверх голов, выискивая кого-то. Она не знала, зачем. Но где-то внутри, в новой, только что отросшей камере её огромной души, звякнул колокольчик узнавания. И она увидела её. У самого дальнего края толпы, почти скрытая группой старшеклассников, стояла девочка из параллельного класса. Светлые, почти платиновые волосы, бледная кожа и растерянный, но не испуганный взгляд. Она смотрела на Элис не так, как все — не с ужасом или насмешкой, а с каким-то жадным, изумлённым узнаванием. Их взгляды встретились, и воздух между ними словно сгустился и завибрировал. Элис не видела в этой толпе ни Даррена, ни Сару, ни учителей. Она видела только этот силуэт, знакомый до боли в сердце. Силуэт из прошлой жизни, из той комнаты, где они засыпали спина к спине, оплакивая вымышленный, но такой реальный мир. Ноги сами понесли её вперёд. Она шла сквозь расступающуюся толпу, не замечая, что все замолчали. Она шла к девочке со светлыми волосами, и в её сознании, наконец, сложился пазл из двух половинок жизни. Всё было реально. И книги, и та жизнь, и магия.