«Смейся, цветок. Она тебя не спасёт.»

      Богиня, что снизошла до смертных, обречена любить того, кто стоит на краю.       Стояла поздняя осень, когда королевство людей впервые за долгие годы вздохнуло с надеждой. Воздух был прозрачен и звонок, как хрусталь, в который ударили невидимым молоточком; листья, ещё не успевшие опасть с ветвей, горели багрянцем и золотом, будто само небо рассыпало по земле драгоценные камни в отчаянной попытке украсить мир перед долгой зимней спячкой. Замок, величавый и холодный, как и подобает обители королей, стоял на холме, и его шпили вонзались в небесную гладь, словно пальцы гиганта, молящего о пощаде. Но Фриск не замечала красоты этого утра. Она стояла у высокого стрельчатого окна в своей комнате, той самой, где когда-то, в другой жизни, которую она не помнила, девочка с красными глазами рисовала портреты и пила шоколад, чувствуя, как смерть подбирается к её сердцу. Теперь здесь пахло иначе, лавандой и воском, которым натирали паркет, и теми духами, что присылали ей поклонники из дальних земель. Фриск рассеянно крутила в пальцах янтарную серьгу, подаренную отцом на совершеннолетие, и смотрела вниз, на сад, где ветер играл с опавшей листвой, гоняя её по аллеям, словно стаю перепуганных бабочек. Она не знала, что когда-то, очень давно, эта гора на горизонте Эбботт, проклятая, древняя, уже притягивала к себе другую душу, такую же мятежную, но сломленную и больную. Она не знала, что под этой горой, в мире, лишённом солнца, живёт цветок, который помнит всё. Но где-то в глубине её существа, там, где прячется память крови, трепетало странное беспокойство, будто неведомый голос шептал: «Ты ещё вернёшься. Ты всегда возвращаешься».       — Ваше высочество, – раздался за спиной тихий голос, и Фриск обернулась.       На пороге стояла Джулия. Её белокурые волосы были убраны в простую, но изящную причёску, серые глаза смотрели с той мягкой тревогой, которая стала их постоянной спутницей в последние дни. В руках она держала поднос с завтраком: горячие булочки, масло, чай с мёдом, но лицо её было бледнее обычного.       — Ты опять не спишь по ночам, – сказала Джулия, ставя поднос на стол. — Я слышала, как ты ходишь по комнате. Ты должна отдыхать. Ты должна быть в форме.       — В форме для чего? – усмехнулась Фриск, отворачиваясь к окну. — Чтобы меня выставили, как лошадь на ярмарке, и продали первому, кто предложит больше?       — Ты знаешь, что это не так, – мягко возразила Джулия. — Твой отец заботится о тебе. Он хочет, чтобы ты была счастлива.       — Счастлива? – Фриск резко повернулась, и в её янтарных глазах вспыхнул тот самый огонь, который когда-то горел в глазах другой девочки. — Счастлива с мужчиной, которого я видела только на портрете? Счастлива в чужом замке, среди чужих людей, вдали от всего, что я люблю? Ты называешь это счастьем?       Джулия опустила глаза. Она не могла смотреть на эту боль. Не могла смотреть на Фриск, на её красивое, сильное лицо, на её фигуру, которая с каждым годом становилась всё более соблазнительной: округлые бёдра, тонкая талия, высокая грудь и чувствовать, как внутри неё всё сжимается от любви, которую она не смела произнести вслух.       — Ты – принцесса, – сказала Джулия тихо. — У тебя есть обязанности перед королевством.       — Обязанности? – Фриск рассмеялась, но смех её был горьким, как полынь. — Моя единственная обязанность – быть тенью мужа? Рожать ему детей? Улыбаться, когда я хочу плакать? Молчать, когда я хочу кричать? Нет, Джулия. Я не создана для этого. Я не создана быть тенью.       Она подошла к столу, взяла чашку с чаем, но не сделала ни глотка, просто смотрела на тёмную жидкость, в которой отражался её собственный взгляд, и думала о том, как много раз она уже видела это отражение в зеркалах своего дворца, и каждый раз оно казалось ей чужим.       — Мы могли бы сбежать, – вдруг сказала Джулия. Голос её дрожал, но в нём слышалась твёрдость, которой раньше не было. — Мы могли бы уйти в горы или за море, туда, где нас никто не найдёт.       Фриск посмотрела на неё долгим взглядом. В янтарных глазах мелькнуло что-то – удивление, благодарность, но потом они потускнели.       — И что мы будем делать там? – спросила она. — Жить в лесу, как дикие звери? Прятаться всю жизнь от тех, кто нас ищет? Нет, Джулия. Я не могу просить тебя о таком. И я не могу сбежать от того, что неизбежно.       — Но ты можешь попытаться, – прошептала Джулия. — Ты всегда можешь попытаться.       Фриск не ответила. Она поставила чашку на стол, подошла к окну и снова посмотрела на гору Эбботт, тёмную, загадочную, которая ждала своего часа.       — Знаешь, – сказала она после долгого молчания, — иногда мне кажется, что я уже жила эту жизнь. Что я уже была принцессой, которую хотели выдать замуж. Что я уже смотрела на эту гору и знала, что скоро упаду.       Джулия вздрогнула, но ничего не сказала. Она подошла к Фриск, взяла её за руку — тонкую, тёплую, с длинными пальцами, которые так умело держали перо и меч.       — Ты не упадёшь, – сказала она тихо. — Я не позволю тебе упасть.       Но даже она не знала, что судьба уже написала свой сценарий.       Вечером того же дня Фриск сидела в малом тронном зале, слушая, как её отец – король, тот самый, который когда-то не смог защитить свою первую дочь, говорил о предстоящем браке.       — Лорд Ульрих из Северных земель, – говорил король, расхаживая перед ней взад-вперёд. — Молод, богат, знатен. Он унаследует обширные владения. Ваш союз укрепит королевство.       — Ульрих, – повторила Фриск, и имя показалось ей кислым на вкус. — Я не знаю его, отец. Я никогда не видела его. Мне даже неизвестно, как он выглядит.       — Ты увидишь его завтра, – ответил король, и в его голосе послышалась сталь. — Он прибудет с посольством. Мы уже всё обсудили дату свадьбы, условия контракта, приданое. Всё решено.       Всё решено. Эти слова упали на сердце Фриск, как тяжёлые камни, и она почувствовала, как её горло сжимается от гнева.       — А если я не хочу за него замуж? – спросила она, и голос её был спокоен, но в нём звенела сталь. — Если я не хочу быть его женой, его тенью, его собственностью?       Король остановился. Он посмотрел на неё – на свою дочь, которая была так похожа на ту, другую, умершую, и в его глазах промелькнула боль, которую он всегда носил в себе.       — Ты не знаешь, что такое быть собственностью, – сказал он тихо. — Ты не знаешь, что такое жить в мире, где твоя жизнь не принадлежит тебе. Я даю тебе лучшее, что могу, безопасность. Статус. Будущее. Не отвергай это.       — А если мне не нужно это будущее? – спросила Фриск, вставая. — Если я хочу жить по-своему?       — Тогда ты будешь жить одна, – ответил король. — И умрёшь одна. Без наследников, без защиты, без имени. Это то, чего ты хочешь?       Фриск смотрела на отца. В этом человеке она видела силу, уверенность, но не видела понимания. Он не знал, что внутри неё живёт та же решимость, что и у той девочки, которая когда-то спустилась в подземелье, чтобы отдать свою душу за свободу.       — Я подумаю, – сказала она наконец, разворачиваясь и выходя из зала. Но она уже знала ответ.       Ночью Фриск стояла на балконе, глядя на луну, холодную и равнодушную, которая висела над замком, как серебряная монета, брошенная на чёрный бархат неба. Ветер играл её каштановыми волосами, и она чувствовала, как дрожит её тело, но не от холода – от гнева. Сзади послышались лёгкие шаги, и через мгновение рядом с ней оказалась Джулия. Она молчала, просто стояла рядом, их плечи почти соприкасались.       — Ты слышала? – спросила Фриск, не поворачивая головы.       — Я слышала, – ответила Джулия.       — Я не хочу этого, Джулия. Я не хочу быть чьей-то вещью.       — Я знаю.       — Но я не знаю, как остановить это. Как сказать отцу, что он не имеет права решать за меня.       Джулия молчала долго. Когда она заговорила, голос её звучал тихо, но в нём слышалась странная, почти болезненная решимость:       — Ты всегда можешь исчезнуть. Мы можем исчезнуть вместе. Я пойду за тобой куда угодно, в горы, в лес, на край света. Я не боюсь.       Фриск повернулась к ней. В свете луны лицо Джулии казалось бледным, как мрамор, а серые глаза сияли влажным блеском.       — Почему ты так хочешь помочь мне? – спросила Фриск. — Почему ты готова бросить всё, свой дом, свою семью, своё будущее ради меня?       Джулия открыла рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. Она не могла сказать правду. Не могла признаться в той любви, которая жгла её изнутри, как огонь, который нельзя потушить.       — Ты моя подруга, – сказала она наконец. — Моя самая лучшая подруга. И я не могу позволить тебе страдать в одиночестве.       Фриск смотрела на неё, и в её взгляде мелькнуло что-то тёплое – благодарность, удивление, но не любовь. Не та любовь, которую так ждала Джулия.       — Ты самое дорогое, что у меня есть, – сказала Фриск, обнимая её. — И я не хочу, чтобы ты жертвовала собой ради меня.       Они стояли так, две фигуры на балконе, в свете луны, и не знали, что их судьбы уже переплетены с судьбой того, кто ждал их под землёй.       Утром следующего дня прибыл лорд Ульрих.       Он был молод, это правда. И богат – это тоже было заметно по его одежде, расшитой золотом, по его свите, по его карете, которая была больше, чем дом у большинства его подданных. Но его лицо, когда он смотрел на Фриск, было холодным и оценивающим, как у торговца, который осматривает товар.       — Ваше высочество, – сказал он, кланяясь. — Я наслышан о вашей красоте. И я должен признать, слухи не лгут.       — Слухи редко лгут, – ответила Фриск с ледяной вежливостью. — Но они часто преувеличивают.       Ульрих улыбнулся улыбкой, которая не касалась его глаз.       — Я надеюсь, вы будете счастливы в нашем браке, – сказал он. — Я сделаю всё, чтобы вы ни в чём не нуждались.       «Кроме свободы», – подумала Фриск, но не сказала вслух. Она просто улыбнулась той улыбкой, которую репетировала перед зеркалом много лет пустой, вежливой, ничего не значащей. Вечером состоялся бал. Свечи горели в канделябрах, музыка играла старые мелодии, которые напоминали о временах, когда монстры ещё не были заперты под землёй, когда люди и магия существовали вместе. Фриск танцевала с лордом Ульрихом, чувствуя, как его руки лежат на её талии тёплые, настойчивые, собственнические.       — Вы так красивы, – шептал он ей на ухо, когда они кружились в вальсе. — Я не могу дождаться, когда вы будете моей.       Фриск не отвечала. Она смотрела поверх его плеча, туда, где Джулия стояла у колонны, сжимая в руках веер, и в её серых глазах горело отчаяние.       «Я не хочу быть чьей-то, – думала Фриск. — Я хочу быть собой».       И где-то в глубине её души, там, где жила память о другой жизни, прозвучал голос:       «Я не дам тебе уйти. Я буду держаться за тебя, даже когда ты уйдёшь».       И в этот момент Фриск почувствовала всей кожей, каждой клеткой своего тела, что она не одна. Что кто-то ждёт её. Где-то там, внизу, в темноте. И этот кто-то не хочет быть тенью. Она хочет быть светом.       Ночь кончилась. Бал завершился. Фриск стояла на балконе, глядя на гору Эбботт, и слушала, как ветер поёт ей песню, которую она не могла понять, но чувствовала всем сердцем.       — Ты придёшь ко мне? – спросила она у тишины.       И тишина ответила ей эхом.       Пока в королевстве людей судьба Фриск решалась в бальных залах и кабинетах советников, под землёй, в подземелье, Флауи стоял у окна своей башни и смотрел на кристаллы, которые мерцали, как ложные звёзды. Он чувствовал странное волнение, которое не мог объяснить.       — Она скоро придёт, – прошептал он. — Я чувствую это. Чара. Моя Чара.       Он не знал, что она уже не Чара. Что она стала другой. Что она теперь – Фриск. Что она растёт, взрослеет, хорошеет, и что её душа, та самая, которую он любил, ждёт мгновения, чтобы вернуться к нему.       «Боже, если ты есть... дай мне умереть», – когда-то шептал он в отчаянии. Но теперь, впервые за долгие годы, он хотел жить. Он хотел увидеть её снова. Глава пятая. Белый кролик и кружевная иллюзия Иногда судьба приходит в обличье зверя, которого ты не можешь поймать, но который ведёт тебя туда, где начинается твоя настоящая жизнь.       Было то утро, когда лето уже устало быть жарким и решило подарить миру последний, самый щедрый день перед тем, как уступить место осени. Солнце лилось с небес, как расплавленное золото, но не жгло, а ласкало – нежно, по-матерински, будто само небо понимало, что такие дни не вечны, и старалось наполнить каждый луч светом, каждое дуновение ветра – ароматом. Воздух пах мёдом и увядающими травами, той горько-сладкой смесью, от которой щиплет в носу и хочется плакать без причины, просто от избытка красоты, от осознания того, что мир прекрасен, даже когда он готовится умереть.       Фриск шла по лесной тропинке, и её туфельки – изящные, на небольшом каблучке, с атласными ленточками, которые перекрещивались на подъёме, – мягко ступали по земле, устланной прошлогодней листвой и мхом. На ней было платье, которое она выбрала сама, вопреки советам придворных дам, – небесно-голубое, с пышной юбкой, которая колыхалась при каждом шаге, словно волна в летнем море. Лиф был украшен тончайшим кружевом, которое вилось узорами, напоминающими морозные узоры на стекле, но только нежные, живые, дышащие. Рукава, чуть выше локтя, заканчивались такими же кружевными оборками, которые взлетали при каждом движении, как крылья бабочки. На шее – тонкая серебряная цепочка с маленьким янтарным кулоном, подарком отца, который, казалось, светился изнутри, отражая солнечные лучи.       Но главным украшением была её шляпка. Она была сотворена из кружева и шёлка, с широкими полями, которые отбрасывали на лицо Фриск нежную тень, и с огромным бантом из атласной ленты цвета слоновой кости, который пышным цветком покоился сбоку. Из-под шляпки выбивались каштановые локоны, мягкие и блестящие, словно их каждое утро расчёсывали сами ангелы. Фриск знала, что красива. Она видела это в зеркалах, в глазах придворных, в том, как мужчины задерживали на ней взгляд, а женщины – отводили. Но сегодня ей было всё равно на их взгляды. Сегодня она была свободна.       — Госпожа! – раздался звонкий голос за спиной, и Фриск обернулась.       За ней, сбившись в стайку, шли её подруги. Их было четверо: дочери знатных семей, такие же молодые и весёлые, как и она сама, но более послушные, более уступчивые, более привыкшие к тому, что их жизнь уже предопределена. Они смеялись, перешёптывались, поправляли друг другу банты и кружева, и их голоса звенели в утреннем лесу, как колокольчики, привязанные к ожерелью невидимых эльфов.       — Фриск, ты идёшь слишком быстро! – крикнула одна из них, Лидия, пухленькая и румяная, с веснушками, рассыпанными по носу, как золотые монетки. — Мы не поспеваем за тобой!       — Вы просто ленитесь! – ответила Фриск, оборачиваясь и делая пируэт, от которого юбка взметнулась, обнажая на мгновение её стройные щиколотки в кружевных носочках. — Солнце не будет ждать нас вечно, а пикник без солнечного света – как бал без музыки!       — Она права! – подхватила Эмилия, высокая и тонкая, как тростинка, с тёмными волосами, уложенными в сложную причёску, которую, кажется, создавали целый час. — Мы должны найти то самое место – с поляной, с цветами, с ручьём! Я слышала, что в конце тропы есть поляна, где растут дикие розы. Они пахнут так сладко, что голова кружится!       — И там есть земляника! – добавила Беатриса, самая младшая из них, с огромными глазами цвета лесного ореха и копной рыжих кудрей, выбивающихся из-под чепца. — Я видела её в прошлом году, когда мы гуляли с гувернанткой. Она такая сладкая, что язык проглотишь!       — Язык ты проглотишь, если будешь так много болтать, – рассмеялась Фриск, подходя к ним и беря под руку Лидию. — Идёмте же, я вижу просвет между деревьями. Там, кажется, и есть та самая поляна.       Они двинулись дальше, и лес расступился перед ними, как занавес перед спектаклем. И действительно, они вышли на поляну, которая была так прекрасна, что на мгновение все замерли, поражённые её красотой. Это был маленький рай, укрытый от мира ветвями старых дубов и клёнов, которые сплетались над головой в зелёный шатёр, пропуская сквозь себя лишь отдельные солнечные лучи, превращавшиеся в золотые стрелы, пронзающие траву. В центре поляны росла старая яблоня, вся усыпанная мелкими, уже созревшими плодами, которые падали на землю, создавая вокруг дерева мягкий, ароматный ковёр. Рядом журчал ручей: прозрачный, холодный, с камешками на дне, которые переливались на солнце, как драгоценности. А по краям поляны росли дикие розы: нежные, розовые, с бархатными лепестками, которые дрожали на ветру, словно боялись, что их красоту не заметят.       — О, это чудесно! – воскликнула Эмилия, всплеснув руками. — Это просто чудесно! Я могла бы остаться здесь навсегда!       — Навсегда – слишком долго, – сказала Фриск, расстилая на траве большой клетчатый плед, который она несла в своей корзинке. — Но на несколько часов – вполне достаточно.       Они принялись устраиваться. Корзинка была наполнена вкусностями: свежие булочки с корицей, которые испекла личная повариха Фриск, маленькие пирожки с мясом, сыр, фрукты: спелые персики, виноград, яблоки, а также кувшин с лимонадом, в котором плавали ломтики лимона и веточки мяты. Фриск достала всё это и разложила на пледе, и подруги, рассевшись вокруг, начали болтать, смеяться, щипать друг друга за бока, как это делают девушки, которые знают друг друга с детства и не боятся быть смешными.       — Фриск, ты слышала новость? – спросила Лидия, откусывая от булочки. — Говорят, лорд Ульрих привёз с собой из Северных земель целый караван подарков. Серебро, шёлк, даже живого единорога! Это правда?       — Единорога? – усмехнулась Фриск, покачивая головой. — Нет, Лидия, единорога он не привёз. Но привёз клетку с двумя белыми павлинами. Я видела их сегодня утром. Они красивые, но шумные.       — А ты не рада? – спросила Беатриса, с любопытством глядя на неё. — Все говорят, что он самый завидный жених в королевстве. Молодой, богатый, красивый...       — Красивый? – перебила Эмилия, фыркнув. — Ты видела его нос? Он похож на клюв ястреба! И глаза у него круглые, как у рыбы. Не знаю, что в нём находят другие женщины.       — А мне он кажется симпатичным, – робко вставила Изабель, самая тихая из них, которая всё время молчала и только улыбалась. — Он так галантно разговаривает с дамами.       — Галантно? – Фриск рассмеялась, и смех её был звонким, как ручей на поляне. — Он говорит галантно, когда хочет что-то получить. Когда он получает это, он перестаёт говорить. Вот увидите.       Девушки засмеялись. Им нравилось, когда Фриск была остроумной. Она всегда умела найти нужное слово, чтобы рассмешить их, даже если сама была в плохом настроении. И сегодня, в этот солнечный день, она была почти счастлива.       — А ты не боишься, что тебе будет скучно с ним? – спросила Лидия, пододвигаясь ближе. — Что ты будешь сидеть в его замке, как птица в золотой клетке?       — Я боюсь, – честно ответила Фриск, и в её голосе вдруг послышалась серьёзность. — Я боюсь, что моя жизнь превратится в череду скучных дней, где я буду делать только то, что позволяют мне другие. Я не хочу быть чьей-то собственностью. Я хочу быть собой.       — Но ты принцесса, — сказала Эмилия. — Ты должна быть сильной.       — Сила, — задумчиво произнесла Фриск, глядя на небо сквозь листву, — сила не в том, чтобы подчиняться. Сила в том, чтобы выбирать. А мне не дают выбора.       Она вздохнула, и этот вздох был полон той печали, которую она носила в себе, как носят тайное сокровище, которое нельзя никому показывать.       — Но давайте не будем о грустном, — сказала она, стряхивая с себя тяжёлые мысли. — Сегодня мы здесь, сегодня солнце светит, и никто не говорит о свадьбах. Давайте наслаждаться моментом.       Она достала из корзинки маленький стеклянный графин с лимонадом, разлила его по хрустальным бокалам, и они чокнулись, как заговорщицы, как подруги, которые знают, что эти мгновения – самые ценные в их жизни.       — За свободу! – провозгласила Фриск.       — За свободу! – подхватили девушки.       И они пили лимонад, и ветер играл в их волосах, и птицы пели где-то высоко в кронах, и мир казался прекрасным и безопасным местом, где можно быть счастливой, даже если завтра тебя ждёт неволя.       Но вдруг внимание Фриск привлёк кролик. Он сидел на краю поляны, среди диких роз, и смотрел на неё большими, влажными глазами, в которых отражался весь мир. Он был белым, ослепительно белым, как свежевыпавший снег, но при этом он казался почти прозрачным, как будто его тело было соткано из света и воздуха. Солнечные лучи проходили сквозь него, оставляя на траве лишь лёгкую тень, которая дрожала на ветру, словно призрак. Фриск сначала подумала, что ей показалось. Что это просто солнечный зайчик или игра света на росе. Но кролик моргнул и она поняла, что он настоящий.       — Ой, – выдохнула она, не в силах оторвать взгляда от странного зверя. — Смотрите! Там кролик!       — Где? — Лидия повернула голову, но увидела только кусты. — Там никого нет, Фриск. Ты, наверное, просто перегрелась на солнца.       — Нет, я вижу его! — воскликнула Фриск, поднимаясь. — Он сидит прямо там! Белый, почти прозрачный!       Но девушки ничего не видели. Они переглянулись, пожали плечами, а Изабель даже потрогала лоб Фриск, проверяя, не горит ли она.       — Ты, наверное, перегрелась, — сказала Беатриса. — Иди сюда, посиди в тени.       — Я не перегрелась! — сказала Фриск. — Я вижу его так же ясно, как вижу тебя.       И она сделала шаг к кролику. Кролик, словно поняв, что его заметили, поднялся на задние лапки, принюхался, а потом резко развернулся и побежал вглубь леса. Он двигался легко, почти не касаясь земли, оставляя за собой лишь мерцающий след, похожий на россыпь серебряных искр.       — Фриск, куда ты? — крикнула Лидия. — Стой! Ты заблудишься!       — Я сейчас вернусь! — крикнула Фриск на бегу, не оборачиваясь. — Я только посмотрю, куда он побежал!       — Это же просто кролик! — закричала Эмилия. — Ты что, с ума сошла?       — Может быть! — ответила Фриск с улыбкой. — Но если я не пойду за ним, я буду жалеть об этом всю жизнь!       Она не знала, почему сказала это. Но когда слова сорвались с её губ, они прозвучали так, будто их произнесла не она, а кто-то другой, кто-то, кто жил внутри неё, кто помнил прошлую жизнь. Кто-то, кто уже знал, что этот кролик, не просто кролик.       — Не ходи! — крикнула Беатриса, и в её голосе послышался испуг. — Это может быть опасно! В лесу водятся волки!       — Волки боятся меня! — рассмеялась Фриск. — Ждите меня здесь, я вернусь через десять минут!       Она побежала. Туфельки стучали по корням, юбка взлетала, открывая ноги, шляпка слетела с её головы и повисла на ленте, ударяя её по спине, но она не замечала этого. Она бежала за кроликом, который то появлялся, то исчезал в кустах, ведя её всё дальше в чащу, туда, где деревья становились выше, а тени — гуще.       — Фриск! — донеслось до неё издалека. — Фриск, вернись!       Но голос подруг уже таял в воздухе, смешиваясь с ветром и стрекотом цикад. И остался только кролик — белый, полупрозрачный, который вёл её по какой-то только ему известной тропе.       Фриск бежала, чувствуя, как сердце колотится в груди, как кровь стучит в висках, и как внутри неё, где-то глубоко, живёт странное, почти забытое чувство, предвкушение. Она не знала, что ждёт её впереди. Но она знала одно: назад она не вернётся. По крайней мере, не той, кем была раньше. Тени сгущались. Лес становился всё темнее. Но кролик продолжал бежать, и Фриск продолжала следовать за ним, не думая о том, сколько времени прошло. Она не знала, что за ней следят. Не знала, что в глубине леса кто-то стоит и смотрит ей вслед с холодной улыбкой, похожей на рану.       Она знала только, что не может остановиться.       «Беги, Фриск, — шептал ей голос, который звучал в её сознании. — Беги, пока можешь. Там, где ты окажешься, тебя ждёт свобода. Или смерть. Но это будет твой выбор».       И Фриск бежала.       Она ещё не знала, что этот кролик приведёт её к той горе, с которой она упадёт в подземелье, где ждёт её цветок, который помнит всё. И она ещё не знала, что впереди — не просто приключение, а встреча с той частью её души, которую она потеряла, ещё не родившись. Но это будет потом.       А пока она просто бежала за кроликом, чувствуя, как ветер бьёт ей в лицо, и как где-то в груди, в самом сердце, зажигается огонь, который никогда не потухнет.       «Она придёт, — подумал кто-то в темноте, наблюдая за ней. — Она всегда приходит. И я всегда буду ждать».       Девушки на поляне сидели в тишине.       — Она не вернулась, — сказала Лидия, глядя на тропу, где исчезла Фриск.       — Вернётся, — ответила Эмилия, но в голосе её не было уверенности. — Она всегда возвращается.       — Но сегодня что-то не так, — прошептала Беатриса, и по её щеке скатилась слеза. — Сегодня я чувствую... я чувствую, что мы больше не увидим её.       — Не говори так, — сказала Изабель, прижимая руки к груди. — Она придёт. Она обещала.       Они сидели на траве, среди недоеденных булочек и остывшего лимонада, и ждали. Солнце начинало клониться к закату, и тени становились длиннее. А Фриск всё не было. И никто из них не знал, что она уже стоит на краю бездны, готовая сделать шаг в неизвестность.       Она упала в объятия той тьмы, которую он создал для неё, даже не подозревая, что эта тьма – его собственное сердце.       Кролик бежал, не оглядываясь, и Фриск бежала за ним, чувствуя, как ветер хлещет её по лицу, как ветки деревьев цепляются за её платье, оставляя на небесно-голубом кружеве тонкие полосы – следы леса, который не хотел отпускать её. Она потеряла шляпку, та слетела с её головы и осталась висеть на ленте, ударяя её по спине, но Фриск не остановилась, чтобы поправить её. Она не могла остановиться. Что-то внутри неё – то самое, что всегда жило в глубине её души – подталкивало её вперёд, шептало: «Беги, беги, пока можешь, пока не передумала, пока тени не сомкнулись за твоей спиной».       И она бежала. Туфельки, изящные и хрупкие, как крылья стрекозы, стучали по корням, по мху, по камням, покрытым лишайником. Кружевные носочки намокли от росы, но Фриск не замечала холода. Её сердце стучало так сильно, что казалось, оно вот-вот вырвется из груди и улетит вслед за кроликом, который мерцал впереди, как серебряный фонарик в ночи.       Внезапно деревья расступились. Лес закончился, уступив место скалистому плато, которое обрывалось вниз, в туманную бездну. Фриск замерла на мгновение, переводя дыхание, и в этот миг она увидела кролика. Он стоял на самом краю обрыва — белый, полупрозрачный, с глазами, которые сияли мягким, лунным светом. Он посмотрел на неё — прямо в глаза и в этом взгляде было что-то древнее, что-то, что не принадлежало миру живых.       — Ты... — прошептала Фриск, протягивая к нему руку. — Ты кто?       Кролик моргнул. И вдруг он поднял свою маленькую лапку и помахал ей медленно, почти по-человечески. А затем он исчез. Не убежал, не растворился в воздухе, он просто исчез, как свеча, которую задули в одно мгновение.       — Нет! — вскрикнула Фриск, бросаясь вперёд, к тому месту, где только что стоял кролик. — Нет, постой!       Она не заметила, как земля ушла из-под её ног. Как край обрыва осыпался под её весом, как её нога поскользнулась на мокрой гальке, и как она, потеряв равновесие, полетела вниз, в туманную бездну, которая разверзлась перед ней, как пасть древнего чудовища.       — А-а-а! — вырвалось из её груди, но крик утонул в рёве ветра, который подхватил её, как пушинку, и понёс вниз, в темноту, где не было ни дна, ни света, ни надежды.       Она падала, и время, казалось, остановилось. В её ушах звенела тишина, глаза были широко открыты, но она не видела ничего, кроме размытых теней, которые проносились мимо неё, словно призраки умерших судеб. Она думала о том, что сейчас умрёт. Что её жизнь, такая короткая, такая яркая, закончится здесь, в этой бездне, куда упали ещё до неё другие люди, чьи имена уже забыты. Она думала о Джулии, которая ждала её на поляне. Об отце, который был так горд своей дочерью. О лорде Ульрихе, который так и не станет её мужем.       «Я не хочу умирать, — подумала она в последний момент. — Я так и не узнала, кто я на самом деле»       Но смерть не пришла.       Падение закончилось внезапно. Она рухнула на что-то мягкое, почти нежное – на ковёр из золотых цветов, которые колыхались под ней, как море, как волны, принявшие её в свои объятия. Фриск лежала, тяжело дыша, чувствуя, как цветы касаются её лица, её рук, её волос. Она открыла глаза и увидела небо, но не то, к которому привыкла, а другое. Мерцающее, тёмное, с кристаллами, которые светились, как далёкие звёзды.       — Где я? — прошептала она, пытаясь подняться. — Что это за место?       И тогда она услышала голос.       — Ну, привет, — сказал кто-то рядом, и в этом голосе было что-то странное – смесь насмешки, любопытства и, возможно, боли. — Ещё одна упавшая душа. И какая красивая...       Фриск медленно повернула голову. Над ней стоял он. Высокий, худой, с растрёпанными светлыми волосами, которые падали на лицо, и чёрными глазами: бездонными, пустыми, с белыми зрачками, которые мерцали в мерцающем свете подземелья, как угли в потухшем костре. На нём был странный костюм: бордовый, с жёлтыми вставками, с колпаком, на котором болтались три бубенца. Он улыбался, но улыбка его была странной, слишком широкой, слишком яркой, словно он носил её как маску.       — Ты... — выдохнула Фриск, пытаясь отползти назад. — Кто ты?       — Я? — он рассмеялся низко, хрипло, так, что бубенцы на его колпаке зазвенели. — Я здесь шут, милая. Самый лучший шут в этом проклятом подземелье. А ты, судя по всему, упала с поверхности.       — Я... я упала... — пробормотала Фриск, оглядываясь по сторонам. — Я преследовала кролика... белого, почти прозрачного...       — А, кролик, — сказал шут, и его улыбка стала шире. — Ты видела его? Значит, тебя привела сюда судьба. Или, возможно, кто-то другой.       Он наклонился к ней грациозно, как танцор, как акробат и протянул руку, чтобы помочь ей подняться. Фриск колебалась мгновение, но потом взяла её, она была холодной, как лёд, но пальцы его были тонкими и длинными, с чёрными ногтями, блестящими, как полированная кость.       — Не бойся, — сказал он мягко, помогая ей встать. — Я не причиню тебе вреда. Я здесь, чтобы помочь тебе. Чтобы показать тебе этот мир, который стал твоим новым домом.       Фриск смотрела на него, и в его чёрных глазах она видела отражение своих собственных янтарных, растерянных, испуганных. Но в его взгляде было что-то, что успокаивало её. Что-то, что напоминало ей о доме, хотя она была в совершенно чужом месте.       — Меня зовут Фриск, — сказала она, пытаясь улыбнуться.       — Фриск, — повторил он, и в его голосе прозвучала странная нотка – нежность? Скорбь? — Это красивое имя. Я Флауи. И я провожу тебя к королеве. Она будет рада видеть тебя.       Он взял её за руку нежно, почти трепетно и повёл вперёд, по золотому ковру из цветов. И Фриск, уставшая, испуганная, но всё ещё живая, пошла за ним, чувствуя, как его пальцы сжимают её ладонь, как его голос звучит в её ушах, как странное тепло разливается по её телу.       «Ты из чистого стекла, — думал Флауи, глядя на неё, на её каштановые волосы, на её янтарные глаза, на её лицо, которое было так мучительно похоже на лицо той, которую он любил. — Ты из чистого стекла. Я всю жизнь тебя искал».       Но он не сказал этого вслух. Он просто шёл рядом с ней, чувствуя, как внутри него что-то просыпается, надежда, которую он похоронил много лет назад, которую закопал в землю вместе со своим сердцем.       — Как я здесь оказалась? — спросила Фриск, нарушая тишину. — Куда я упала? Куда ты меня ведёшь?       — Ты попала в Подземелье, — ответил он. — Мир монстров, который был заперт здесь семьсот лет назад. Теперь ты часть его. Пока что – гостья. Но кто знает, что будет дальше?       Он улыбнулся, и в этой улыбке было обещание чего-то, что Фриск не могла понять. Она смотрела на него, на его светлые волосы, на его чёрные глаза, на его странный костюм, и чувствовала, как внутри неё зарождается что-то новое, не страх, а что-то другое, более глубокое, более древнее.       «Я уже была здесь, — пронеслось у неё в голове. — Я уже чувствовала этот воздух, видела эти кристаллы, слышала этот голос...»       Но она не знала, что этот голос когда-то звал её по имени, другим именем, в другой жизни. И не знала, что Флауи, который вёл её вперёд, уже начал понимать, что она не та, кого он ждал. Они шли через подземный лес, и Флауи рассказывал ей о мире, в который она попала. Голос его был мягким, почти ласковым, и Фриск с удивлением заметила, что не боится его – хотя должна была бояться. Он был чужой, опасный, но в нём было что-то, что притягивало её, как притягивает нас к неизведанному, что манит нас в темноту, обещая, что там мы найдём то, что искали всю жизнь.       Он рассказывал ей о монстрах, о королеве Ториэль, о том, как живут под землёй, о надежде и отчаянии, которые сплелись в этом мире в один тугой узел. Фриск слушала его, затаив дыхание, и чувствовала, как её сердце бьётся в унисон с его голосом. Но потом он остановился.       Они стояли на мосту над подземной рекой, и Флауи вдруг замолчал, глядя в тёмную воду, в которой отражался свет кристаллов.       — Что-то не так? — спросила Фриск.       Он не ответил. Он повернулся к ней и посмотрел в её глаза янтарные, лучистые, те самые, которые он искал во сне и наяву. Но в них не было того огня, который он помнил. Там была только растерянность, страх и странное доверие.       — Ты не она, — прошептал он, и в его голосе зазвенело что-то – разочарование? Гнев? Боль? — Ты не моя Чара.       — Что? — Фриск отшатнулась, чувствуя, как его рука сжимает её запястье слишком сильно. — Что ты говоришь? Какая Чара?       Флауи засмеялся громко, нервно, так, что его смех отразился от стен подземной пещеры, разлетелся эхом по всей округе. Он отпустил её руку и отступил на шаг, глядя на неё с ненавистью, которая росла в его глазах, как огонь, подпитываемый ветром.       — Ты похожа на неё, — сказал он, его голос был хриплым, срывающимся. — Так же пахнешь. Так же смотришь. Но ты не она. Ты пустая оболочка. Ты – насмешка. Ты – издевательство того, кто хочет сделать мне больно.       — Я не понимаю, о чём ты говоришь, — сказала Фриск, и в её голосе дрожал страх. — Я ничего не знаю о твоей Чаре. Я впервые вижу тебя.       — Ты думаешь, я поверю? — он шагнул к ней, и в его руке появился странный свет золотой, пульсирующий, как сердце. — Ты думаешь, я слепой? Ты носишь её лицо, её глаза, её голос. Но ты не она. Она умерла. Я держал её тело в своих руках. Я чувствовал, как её душа уходит. И ты... ты просто очередная насмешка судьбы.       — Я не знаю, кто ты, — сказала Фриск, отступая назад, к краю моста. — Я не знаю, что ты хочешь от меня. Но я не твоя Чара. Меня зовут Фриск. Я принцесса людей. И я просто упала сюда. Я не просила об этом.       — Принцесса, — прошипел он, и в голосе его было столько презрения, что Фриск почувствовала, как её ноги подкашиваются. — Конечно, принцесса. Все они принцессы. Все они падают, чтобы стать моими жертвами. Но ты... ты особенная. Ты пахнешь ею. Ты выглядишь, как она. Ты смотришь на меня, как она. И я ненавижу тебя за это.       Он подошёл к ней, и его чёрные глаза горели белым пламенем, которое, казалось, могло сжечь её дотла.       — Ты думаешь, я не знаю, что ты задумала? — сказал он, и его голос был тихим, но в нём слышалась сталь. — Ты думаешь, я позволю тебе занять её место? Нет, милая. Ты не заменишь её. Никто не заменит её.       — Я не хочу занимать чьё-то место! — крикнула Фриск, и в её голосе впервые прозвучал гнев, который она сдерживала так долго. — Я хочу жить своей жизнью! Своей! А ты... ты просто сумасшедший, который видит в каждом свою мёртвую любовь!       Флауи замер.       Слова ударили его, как пощёчина. Он смотрел на неё, и в его чёрных глазах мелькнуло что-то – удивление, может быть, или боль.       — Сумасшедший, — повторил он, и его голос дрогнул. — Да, наверное, я сумасшедший. Но это ты пришла в мой мир. Это ты встала на пути.       — Я не выбирала это, — сказала Фриск, и её голос стал тише, мягче. — Я просто упала, преследуя кролика, которого ты послал.       Флауи рассмеялся тихо, безрадостно.       — Послал? — переспросил он. — Ты думаешь, я послал тебе кролика? Ты думаешь, я хотел, чтобы ты оказалась здесь? — А разве нет? — спросила она.       Он посмотрел на неё долгим взглядом, и в его глазах мелькнула странная искра, искра, которую он не мог объяснить.       — Нет, — сказал он, и его голос был почти честным. — Я не знал, что ты придёшь. Я не знал, что ты существуешь. Я просто... я услышал смех. Женский смех, который звучал, как её смех. И я создал иллюзию. Я хотел посмотреть на тебя, не раскрывая себя. Я хотел убедиться, что это не она. И я убедился. Ты не она. Ты – пустая. Ты – никто.       — Тогда зачем ты привёл меня сюда? — спросила Фриск. — Если я никто, если я не та, кого ты ждал, зачем ты не оставил меня там, в поле?       Флауи молчал. Он смотрел на неё, на её испуганное лицо, на её глаза, которые были так похожи на глаза его Чары, и чувствовал, как внутри него что-то ломается. Его ненависть, его злость, его боль, всё это смешалось в один тугой узел, который душил его, не давая дышать.       — Потому что, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом, — потому что даже пустая оболочка лучше, чем ничего. Даже иллюзия лучше, чем пустота. Даже ты, которая не она, лучше, чем одиночество.       Он протянул руку, чтобы коснуться её щеки, но в последний момент отдернул её, как будто обжёгся.       — Я не могу тебя ненавидеть, — признался он. — И не могу любить. Ты – загадка, которую я не могу разгадать. И это сводит меня с ума.       Фриск смотрела на него, и в её глазах стояли слёзы. Она не знала, почему плакала. Может быть, от страха. Может быть, от жалости к этому странному, чудовищному созданию, которое носило в себе столько боли, что оно стало самой болью.       — Ты не должен быть один, — сказала она, и её голос был таким тихим, что Флауи едва расслышал его. — Никто не должен быть один.       Флауи вздрогнул. Его глаза расширились, и в них мелькнуло что-то, что он не чувствовал много лет – надежда. Но она была такой же хрупкой, как крылья той бабочки, которая живёт один день.       — Ты не понимаешь, — сказал он, отворачиваясь. — Ты не понимаешь, что такое быть тем, кого отвергли. Тем, кого создали из праха и назвали ошибкой. Тем, кто любил и потерял. Ты не понимаешь, что такое ненавидеть себя за то, что ты жив, когда она мертва.       Фриск молчала. Она смотрела на его спину, на его светлые волосы, на его тонкие плечи, которые дрожали от сдерживаемых рыданий. И она понимала, что этот человек, если его можно было назвать человеком, не был злым. Он был сломленным. Разбитым на миллион осколков, которые он пытался склеить маской шута.       — Может быть, я не понимаю, — сказала она. — Но я хочу понять. Я хочу узнать тебя, Флауи. Настоящего тебя. Не шута, не чудовище, не цветок, который вырос на могиле. А того, кто прячется за этим смехом.       Флауи обернулся. В его чёрных глазах стояли слёзы, прозрачные, как вода, которые он не мог сдержать. Он смотрел на неё, на её лицо, которое было так похоже на лицо его Чары, и чувствовал, как его ненависть тает, уступая место чему-то другому.       — Зачем тебе это? — спросил он. — Зачем тебе знать меня?       — Потому что, — сказала Фриск, подходя к нему ближе, — потому что я верю, что в каждом есть что-то хорошее. Даже в том, кто потерял всё.       Флауи смотрел на неё. Она стояла перед ним, в разорванном платье, с грязным лицом, с влажными глазами, но она была прекрасна, так же прекрасна, как та, кого он любил. И он понял, что не может её ненавидеть. Не может прогнать. Не может оставить.       — Ты идиотка, — сказал он, и в его голосе послышалась странная мягкость. — Ты идиотка. И ты, наверное, не знаешь, что я могу сделать с тобой.       — Я знаю, — сказала она. — Но я не боюсь.       Флауи взял её за руку нежно, как в первый раз. Он сжал её пальцы в своих, и в этом прикосновении было что-то, что соединяло их, даже если они этого не понимали.       — Тогда я покажу тебе своё подземелье, — сказал он. — Я покажу тебе мир, в котором ты теперь живёшь. А потом... потом я решу, что с тобой делать.       Они пошли вместе: принцесса и шут, девушка и цветок, жертва и палач по тропе, которая вела вглубь подземного мира. И где-то вдали, в самом сердце этого мира, ждала королева, которая знала всё. И которая ждала возвращения своей дочери.       «Ты из чистого стекла, — думал Флауи, глядя на Фриск. — Я всю жизнь тебя искал. И теперь, когда нашёл, я не знаю, что мне с тобой делать».       На поверхности, на опустевшей поляне, сидели девушки. Закат уже начинался, окрашивая небо в цвета крови и золота.       — Она не вернётся, — прошептала Беатриса, сжимая в руках помятую шляпку Фриск, которую они нашли на краю обрыва. — Она упала. Я знаю, что она упала.       Джулия стояла в стороне, глядя на гору Эбботт, которая возвышалась на горизонте, чёрная и зловещая. Она чувствовала, как внутри неё что-то обрывается.       «Я найду тебя, — подумала она. — Я найду тебя, даже если мне придётся пройти через огонь и воду».       И никто из них не знал, что встреча Фриск и Флауи изменит их судьбы навсегда.       Самые глубокие раны наносятся не клинками, а словами, сказанными в тот самый миг, когда сердце открыто настежь.       Они шли по подземелью – двое, связанных невидимой нитью, которую ни один из них не мог объяснить. Кристаллы на потолке мерцали, отбрасывая на стены причудливые тени, которые плясали, как призраки забытых времён. Воздух был прохладен и влажен, пропитан запахом мха, старого камня и тех самых золотых цветов, которые росли у подножия этой бездны и приняли её в свои объятия, когда она упала.       Фриск шла рядом с Флауи, чувствуя, как его пальцы сжимают её ладонь осторожно, почти робко, будто он боялся, что она исчезнет, растворится в воздухе, как тот кролик, который привёл её сюда. Она не знала, что он думает, глядя на её лицо, на её глаза, которые были такими же янтарными, как у той, кого он потерял. Она чувствовала его взгляд, но не могла понять, что в нём кроется любовь или ненависть. И это беспокоило её больше, чем сама темнота, которая окутывала их со всех сторон.       — Ты не боишься? — спросил он, нарушая тишину, и голос его был мягким, почти ласковым, как у человека, который хочет успокоить испуганное дитя.       — Боюсь, — честно ответила Фриск, и её голос дрогнул. — Но я не показываю этого. Я не умею показывать страх.       — Научилась? — усмехнулся он, и в его смехе послышалась горькая ирония. — В моём мире все умеют показывать страх. Или прятать его. Это единственное искусство, которое здесь ценят.       — Твой мир, — повторила она, оглядываясь по сторонам. — Ты говоришь о нём так, будто он тебе принадлежит. Но ты ведь тоже живёшь здесь, как и все остальные?       — Я здесь не живу, — ответил он, и голос его стал тише. — Я здесь существую.       Они остановились у подземного озера, чья поверхность была неподвижной и гладкой, как чёрное зеркало, в котором отражались кристаллы, мерцающие на потолке. Флауи отпустил её руку и сел на камень, глядя в воду, в свою собственную тень, которая была искажена и бледна.       — Расскажи мне о себе, — попросила Фриск, садясь рядом с ним. — Расскажи, кто ты. Не шут, не тот, кого ты показываешь другим. А тот, кто прячется внутри.       — Зачем тебе это? — спросил он, не поворачивая головы. — Зачем тебе знать о том, кто я? Я для тебя никто. Просто призрак, который вывел тебя из леса.       — Призраки не помогают упавшим девушкам, — сказала она с мягкой улыбкой. — Призраки пугают. А ты не пугаешь меня. Ты... странный. Но не страшный.       Флауи повернулся к ней. В его чёрных глазах мелькнул странный огонёк – удивление, смешанное с чем-то более тёмным.       — Ты думаешь, я не страшный? — спросил он, и в его голосе зазвенел холод. — Ты даже не знаешь, что я могу сделать. Я создан из цветов и смерти. Я помню, как умирал. Я помню, как держал в руках тело той, кого любил. Я помню, как меня убили. И я помню, как вернулся не человеком, не монстром, а чем-то средним. Чем-то, что не должно существовать. И ты говоришь, что я не страшный?       Фриск смотрела на него, и в её взгляде не было страха. Только сочувствие. Только та тихая грусть, которую чувствуют люди, когда видят чужую боль.       — Ты не страшный, — повторила она твёрдо. — Ты сломленный.       — Сломленный, — повторил он, и его голос дрогнул. — Ты думаешь, ты знаешь, что значит быть сломленным? Ты, принцесса, которая живёт в золотом замке и имеет всё, что захочет?       — У меня есть всё, кроме свободы, — сказала она. — Меня хотят выдать замуж за человека, которого я не люблю. Меня хотят сделать тенью. Я не хочу быть чьей-то тенью. Я хочу быть собой. Но никто не спрашивает, чего хочу я.       Флауи усмехнулся, но в его смехе не было злости.       — Значит, мы похожи, — сказал он. — Мы оба хотим быть собой. Но нас заставляют быть теми, кем мы не являемся.       Они замолчали, глядя в тёмную воду. Тишина была почти осязаемой — она висела в воздухе, как паутина, которая вот-вот разорвётся от малейшего дуновения. И в этой тишине Фриск решила спросить то, что мучило её с самого начала.       — Кто такая Чара? — спросила она, и её голос был тихим, но твёрдым. — Ты назвал меня её именем, когда мы встретились. Ты говорил о ней с такой болью. Кто она?       Флауи вздрогнул. Его тело напряглось, как струна, и в его глазах мелькнула тень, тень, которая была глубже, чем сама тьма подземелья.       — Она была моей сестрой, — сказал он, и его голос звучал глухо, будто он говорил из-за толстой стены. — Моей лучшей подругой. Единственным человеком, который понимал меня. Она умерла. Она умерла из-за меня. Я держал её тело в своих руках, когда она уходила. Я чувствовал, как её душа покидает её. И я ничего не мог сделать.       — Мне так жаль, — прошептала Фриск. — Это ужасно, терять того, кого любишь.       — Ты не знаешь, что такое ужас, — сказал он, и в его голосе появилась сталь. — Ты не знаешь, что такое смотреть, как твой мир рушится, и понимать, что ты не можешь это остановить.       — Я знаю, что такое быть беспомощной, — ответила Фриск, и в её голосе послышалась та же сталь. — Я знаю, что такое, когда другие решают за тебя. Когда твоя жизнь принадлежит не тебе. Так что не говори мне, что я не знаю, что такое ужас.       Флауи посмотрел на неё, и в его взгляде мелькнуло что-то, удивление, смешанное с чем-то более тёмным.       — Ты смелая, — сказал он. — Слишком смелая. Это может тебя погубить.       — Может быть, — ответила она. — Но лучше умереть смелой, чем жить трусихой.       — Смелость — это глупость, — сказал он, и в его голосе зазвенел холод, который она раньше не слышала. — Я был смелым. Я думал, что смогу изменить мир. Что смогу спасти свою сестру. И что я получил? Смерть. Предательство. Одиночество. Смелость – это не добродетель. Это проклятие.       — Ты ошибаешься, — сказала Фриск, и в её голосе послышался гнев, который она не могла сдержать. — Смелость – это единственное, что у нас есть. Если мы перестаём быть смелыми, мы перестаём быть людьми. Мы становимся просто тенями, которые ждут, когда их задуют.       — А кто сказал, что я хочу быть человеком? — спросил он, и его голос стал резким, как удар хлыста. — Кто сказал, что я хочу быть чем-то большим, чем тень? Тени не чувствуют боли. Тени не помнят. Тени не любят. Тени просто существуют. И это всё, что я хочу.       — Нет, — сказала она, и в её голосе прозвучала твёрдость, которая заставила его вздрогнуть. — Ты не хочешь быть тенью. Ты хочешь быть собой. Но ты боишься. Боишься почувствовать снова. Боишься полюбить снова. Боишься, что тебя снова отвергнут.       Флауи встал. Его лицо было бледным, как мрамор, а глаза горели белым огнём, который казался холоднее льда.       — Что ты знаешь о том, чего я боюсь? — прошипел он, и его голос был низким, угрожающим. — Ты, которая появилась здесь ниоткуда, с лицом, похожим на её лицо, с голосом, похожим на её голос. Ты, которая смеешь говорить мне о страхе, о любви, о том, что я хочу быть самим собой. Ты не знаешь меня. Ты никогда не узнаешь меня.       — Тогда дай мне шанс, — сказала она, вставая навстречу ему. — Дай мне шанс узнать тебя. Настоящего тебя. Не шута. Не цветок. А тебя.       — Зачем? — спросил он, и его голос дрогнул. — Зачем тебе это? Что ты хочешь получить?       — Я ничего не хочу получить, — сказала она, и в её глазах блеснули слёзы. — Я просто хочу помочь тебе. Потому что я вижу, как ты страдаешь. И я не могу пройти мимо.       — Ты жалеешь меня, — сказал он, и в его голосе зазвучала ненависть. — Ты смотришь на меня как на сломанную игрушку. Как на что-то, что нужно починить, но я не игрушка. Я не вещь, которую можно починить. Я – это то, что осталось от монстра, который умер. И я не хочу, чтобы меня жалели.       — Я не жалею тебя, — сказала она. — Я сочувствую тебе. Это не одно и то же.       — Для меня – одно и то же, — сказал он, и его голос стал холодным, как лёд. — И я не хочу твоего сочувствия. Я не хочу твоей помощи. Я хочу, чтобы ты оставила меня в покое.       — Я не могу, — сказала она, и её голос дрогнул. — Потому что я вижу в тебе что-то... что-то, что я потеряла. Я не знаю, что это. Но я чувствую это. И я не могу просто уйти.       Флауи замер. Слова повисли в воздухе, как ножи, готовые упасть. Он смотрел на неё, и в его глазах боролись ненависть и боль, и ещё что-то, то, что он не мог понять, не мог принять.       — Ты чувствуешь? — переспросил он, и его голос звучал глухо, как эхо в пустом колодце. — Ты чувствуешь что-то ко мне? Ты, которая видит меня впервые? Ты, которая даже не знает моего имени?       — Твоё имя Флауи, — сказала она. — И я знаю тебя. Может быть, не так хорошо, как я хочу. Но я знаю тебя. И я хочу знать больше.       — Ты не знаешь меня, — сказал он, и его голос стал резким. — Ты не знаешь, что я сделал. Ты не знаешь, кого я убил. Ты не знаешь, сколько боли я принёс другим. Ты не знаешь, что я чудовище.       — Я не верю в чудовищ, — сказала она. — Я верю в людей и монстров, которые совершают ошибки. И я верю, что каждый заслуживает второго шанса.       — Второй шанс? — рассмеялся он, и его смех был горьким, как полынь. — Ты думаешь, я заслуживаю второго шанса? Ты думаешь, я могу исправить то, что сделал? Ты ошибаешься. Я не могу исправить ничего. Я могу только делать больно. Потому что это единственное, что я умею.       — Это неправда, — сказала она, и её голос стал твёрже. — Ты умеешь любить. Ты любил её. Ты любил Чару. И если ты любил её, ты можешь любить снова.       — Не говори о ней! — закричал он, и его голос эхом разнёсся по пещере. — Не смей говорить о ней! Ты не имеешь права произносить её имя!       — Почему? — спросила она, и в её голосе не было страха. — Потому что я похожа на неё? Потому что я напоминаю тебе о ней? Я не виновата в том, что похожа на неё. Я не виновата в том, что ты видишь в каждом её лицо.       — Ты виновата в том, что ты здесь! — закричал он, делая шаг к ней. — Ты виновата в том, что ты пришла сюда, в мой мир, и встала на пути! Ты виновата в том, что заставляешь меня чувствовать то, что я хочу забыть!       — Я не могу заставить тебя чувствовать что-то, — сказала она, и её голос дрогнул. — Я не могу заставить тебя ничего чувствовать. Ты чувствуешь это сам. И ты боишься признаться в этом.       — Я боюсь? — рассмеялся он, и его смех был злым, как удар плети. — Ты думаешь, я боюсь? Ты, которая стоит передо мной, беззащитная и слабая, и думает, что может меня понять? Я прошёл через ад. Я умер и воскрес. Я видел смерть своих близких. И ты говоришь мне, что я боюсь?       — Да, — сказала она, и в её голосе была непоколебимая уверенность. — Ты боишься. Боишься, что я могу быть той, кто изменит тебя. Боишься, что я могу показать тебе, что жизнь – это не только боль. Боишься, что ты можешь полюбить снова.       Флауи замер. Его лицо исказилось от гнева, но в его глазах мелькнула тень, тень той боли, которую он носил в себе так долго.       — Ты не знаешь, что ты говоришь, — сказал он, и его голос стал низким, угрожающим. — Ты не знаешь, что я могу сделать с тобой.       — Что ты можешь сделать? — спросила она, и её голос был спокойным, почти вызывающим. — Убить меня? Как ты убил других? Я не боюсь смерти. Я боюсь только одного – прожить жизнь, не узнав, что такое быть собой. Если ты убьёшь меня, ты не сделаешь себе больно. Ты сделаешь больно только себе.       — Замолчи, — сказал он, и в его голосе зазвучала сталь.       — Нет, — сказала она, делая шаг к нему. — Я не замолчу. Потому что я вижу, что ты страдаешь. И я хочу помочь тебе. Даже если ты не хочешь моей помощи.       — Я сказал – замолчи! — закричал он, и в его руке загорелся свет – золотой, пульсирующий, который бил, как сердце, и отбрасывал на стены причудливые тени.       Фриск отшатнулась, но не побежала. Она стояла перед ним, и её глаза, янтарные, как расплавленное золото, смотрели на него без страха.       — Ударь меня, — сказала она. — Если ты сможешь. Если это поможет тебе забыть боль. Но это не поможет. Ты знаешь это. Боль не уйдёт, если ты причинишь её другому. Она только станет сильнее.       Флауи замер. Свет в его руке дрогнул и погас. Он смотрел на неё, и в его глазах стояли слёзы, те самые, которые он никогда не мог показать миру.       — Ты не понимаешь, — прошептал он, и его голос сорвался. — Ты не понимаешь, что такое быть мной.       — Тогда объясни мне, — сказала она, делая шаг вперёд. — Объясни мне, что такое быть тобой. Я слушаю.       Он смотрел на неё, и в его взгляде мелькнуло что-то – удивление, смешанное с отчаянием. Он хотел закричать, ударить её, прогнать. Но он не мог. Он стоял перед ней, беззащитный, как никогда, и чувствовал, как внутри него что-то ломается.       — Она умерла, — сказал он, и голос его был тихим, как шёпот. — Она умерла у меня на руках. Я держал её тело, и я чувствовал, как её душа уходит. И я не мог ничего сделать. Я не мог спасти её. Я не мог остановить это. И я ненавижу себя за это. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту.       Фриск смотрела на него, и слёзы текли по её щекам. Она подошла ближе и взяла его за руку холодную, дрожащую.       — Ты не виноват, — сказала она. — Ты не виноват в том, что она умерла. Ты не виноват в том, что не смог её спасти. Ты сделал всё, что мог.       — Я сделал недостаточно, — сказал он, и его голос сорвался на рыдание. — Я всегда делаю недостаточно.       — Но ты здесь, — сказала она. — Ты жив. И это главное. Ты можешь жить дальше ради неё. Ради себя.       Флауи смотрел на неё, и внутри него что-то менялось. Его ненависть, его злость, всё это начало таять, как снег под весенним солнцем.       — Почему ты это делаешь? — спросил он, и его голос был полон недоумения. — Почему ты пытаешься помочь мне? Я ведь мог убить тебя.       — Потому что я вижу в тебе человека, — сказала она. — И я верю, что в каждом человеке есть что-то хорошее. Даже в том, кто потерял всё.       Он долго смотрел на неё. Его пальцы сжали её руку, и в этом прикосновении было что-то древнее, что-то, что соединяло их, даже если они этого не понимали.       — Ты странная, — сказал он, и в его голосе послышалась слабая улыбка. — Ты совсем странная.       — Я знаю, — ответила она, улыбаясь сквозь слёзы.       Они стояли так, и тишина окутывала их, как мягкое одеяло. В ней не было угрозы. Была только надежда.       Но затем Фриск, не подумав, сказала то, что разрушило это мгновение.       — Ты слишком много думаешь о своей боли. Ты живёшь прошлым. А его уже нет. Ты должен отпустить её, чтобы жить дальше.       Слова сорвались с её губ, прежде чем она успела их остановить. Она не хотела быть жестокой. Она хотела помочь. Но она не знала, что для Флауи эти слова были хуже ножа. Хуже удара. Хуже смерти. Его лицо изменилось. Сначала он замер, как будто его ударили в грудь. Потом в его чёрных глазах зажглась искра – злая, холодная, как пламя свечи на ветру. Он отпустил её руку и отступил на шаг, и в этом движении было столько отчуждения, что Фриск почувствовала, как земля уходит из-под ног.       — Что ты сказала? — спросил он, и его голос был тихим, но в нём слышался металл.       — Я... — Фриск запнулась. — Я не хотела...       — Что ты сказала? — повторил он, и его голос стал громче, резче, как удар хлыста. — Ты сказала, что я должен отпустить её? Что я должен забыть её? Жить дальше?       — Я не хотела сказать, что ты должен забыть её, — сказала Фриск, чувствуя, как холод страха пробегает по её спине. — Я хотела сказать, что ты не должен позволять прошлому управлять тобой.       — Не должен позволять прошлому управлять мной? — рассмеялся он, но его смех был страшным, в нём не было радости, только холодная, ледяная ярость. — Ты, которая даже не знает, что такое прошлое. Ты, которая живёт в своём золотом замке, думает, что может учить меня жить. Ты, которая пришла в мой мир, в мою боль, и смеешь говорить мне, что я должен отпустить её?       — Я не хотела обидеть тебя, — сказала Фриск, делая шаг назад. — Я просто хотела помочь тебе.       — Помочь? — переспросил он, и его голос звенел, как лёд. — Ты думаешь, я нуждаюсь в твоей помощи? Ты думаешь, что ты можешь спасти меня? Ты не можешь спасти никого. Ты даже себя не можешь спасти. Ты пришла сюда, в это подземелье, преследуя иллюзию, которую я создал. И ты думаешь, что ты можешь что-то изменить?       — Я не пытаюсь изменить тебя, — сказала она, и в её голосе послышалось отчаяние. — Я просто хочу, чтобы ты знал, что ты не один.       — Не один? — он засмеялся, и его смех разнёсся по пещере, как эхо похоронного звона. — Я всегда один. С тех пор, как я родился. С тех пор, как я умер. С тех пор, как я вернулся. И ты, которая думает, что может изменить это, ты просто очередная иллюзия. Очередной обман, который жизнь подкинула мне, чтобы посмеяться.       — Флауи, пожалуйста, — сказала она, и её голос дрожал. — Я не хочу ссориться с тобой.       — Ссориться? — он шагнул к ней, и его глаза горели белым огнём. — Ты думаешь, это ссора? Ты думаешь, это игра? Ты не знаешь, что такое настоящая боль. Ты не знаешь, что такое потерять всё. Ты не знаешь, что такое, когда мир рушится и ты ничего не можешь сделать.       — Я знаю, что такое быть беспомощной, — сказала она, и её голос стал твёрже. — Я знаю, что такое, когда другие решают за тебя, когда твоя жизнь не принадлежит тебе.       — Тогда ты должна понимать, что я чувствую, — сказал он, и его голос стал тише, но от этого не менее опасным. — Ты должна понимать, что значит быть в клетке, из которой нет выхода. Но ты не понимаешь. Ты думаешь, что ты можешь спасти меня, потому что ты принцесса, потому что ты добрая, потому что ты хочешь помочь. Но ты не можешь помочь никому, пока не поможешь себе.       — Что ты хочешь, чтобы я сделала? — спросила она, и в её голосе послышалось отчаяние. — Что я должна сказать? Что я должна сделать?       — Ты должна уйти, — сказал он, и его голос был холодным, как лёд. — Ты должна уйти и никогда не возвращаться. Ты должна забыть о том, что видела меня, что говорила со мной, что держала меня за руку. Потому что я не хочу твоей помощи. Я не хочу твоего сочувствия. Я не хочу тебя.       — Ты не можешь так говорить, — сказала она, и по её щекам потекли слёзы. — Ты не можешь просто прогнать меня, потому что тебе страшно.       — Страшно? — рассмеялся он, и его смех был жестоким, как удар ножом. — Ты думаешь, мне страшно? Мне нечего терять. Я уже всё потерял. Мою сестру, мою семью, мою жизнь. Единственное, что у меня осталось – это моя ненависть. И я не позволю тебе отнять её у меня.       — Я не хочу отнимать у тебя твою ненависть, — сказала она. — Я хочу показать тебе, что есть что-то ещё, что есть любовь, что есть надежда.       — Надежда? — он шагнул к ней, и его глаза горели так ярко, что она должна была зажмуриться. — Ты говоришь мне о надежде? Ты, которая даже не знает, что такое отчаяние. Ты, которая думает, что может изменить этот мир своими добрыми словами. Ты ошибаешься. Ты ошибаешься, если думаешь, что кто-то может изменить этот мир.       — Я не пытаюсь изменить мир, — сказала она. — Я пытаюсь изменить тебя. Потому что я вижу в тебе что-то хорошее. И я не могу просто уйти и оставить тебя таким, какой ты есть.       — Ты не изменишь меня, — сказал он, и в его голосе зазвенела сталь. — Ты никогда не изменишь меня. Я был таким всегда. И я буду таким всегда. И никто, слышишь, никто — не может изменить этого.       — Тогда я останусь рядом с тобой, — сказала она. — Я буду рядом, и однажды ты поймёшь, что я не враг тебе. Что я просто хочу, чтобы ты был счастлив.       Флауи замер. Его глаза расширились, и в них мелькнуло что-то – удивление, смешанное с чем-то, что он не мог понять.       — Ты останешься? — переспросил он, и его голос дрогнул. — Ты останешься рядом со мной? Даже зная, что я могу убить тебя?       — Да, — сказала она, и её голос был твёрдым, как сталь. — Я останусь.       Флауи смотрел на неё, и внутри него что-то дрогнуло. Его ненависть, его злость, его боль – всё это начало таять, уступая место чему-то другому. Но он не хотел этого. Не мог позволить себе этого. Потому что если он позволит ей войти в его сердце, он снова начнёт чувствовать. А чувствовать для него было хуже смерти.       — Ты идиотка, — сказал он, и его голос был тихим, почти мягким. — Ты совсем глупая. И ты, наверное, не знаешь, что я могу сделать с тобой.       — Я знаю, — сказала она. — Но я не боюсь.       Он смотрел на неё, и его лицо исказилось от боли, которую он не мог сдержать. Его руки дрожали, и в его глазах стояли слёзы, которые он так долго прятал.       — Тогда ты умрёшь, — сказал он, и его голос стал угрожающим. — Ты умрёшь, как и все, кто пытался приблизиться ко мне. Ты умрёшь, потому что я не могу позволить тебе остаться.       Он поднял руку, и в ней снова загорелся золотой свет. Он был ярким, ослепительным, и в нём чувствовалась сила, которая могла уничтожить её в один миг.       — Флауи, пожалуйста, — сказала Фриск, и её голос дрожал. — Не делай этого. Ты не хочешь этого.       — Ты не знаешь, что я хочу, — сказал он, и его голос был холодным, как лёд.       — Я знаю, — сказала она. — Ты хочешь, чтобы кто-то сказал тебе, что ты не один. И я говорю тебе это. Ты не один.       Флауи замер. Свет в его руке дрогнул и погас. Он смотрел на неё, и в его глазах были слёзы, которые он не мог сдержать.       — Ты не знаешь, что ты говоришь, — прошептал он, и его голос сорвался на рыдание. — Ты не знаешь, что такое быть мной.       — Тогда покажи мне, — сказала она. — Покажи мне, что такое быть тобой. Я не боюсь.       Он смотрел на неё, и его сердце, которого у него не было, билось так сильно, что казалось, оно вот-вот разорвёт его грудь. Он хотел ударить её, прогнать, забыть. Но он не мог. Она была как свет в его тёмном мире и он ненавидел её за это.       — Ты идиотка, — сказал он, и его голос был тихим, почти нежным. — Ты самая глупая девушка, которую я когда-либо встречал.       — Я знаю, — ответила она, улыбаясь сквозь слёзы.       Они стояли друг напротив друга, и тишина окутывала их, как мягкое одеяло. В ней не было страха. Была только надежда.       Но затем в тишине раздался голос – тихий, но твёрдый, как сталь.       — Флауи, отпусти её.       Они обернулись. На краю поляны стояла Ториэль. Её лицо было бледным, но в глазах горел огонь, который не угас даже после стольких лет боли и потерь. Она выглядела такой же величественной, как когда-то, в те времена, когда она была королевой, а не отшельницей в своей башне.       — Мама, — прошептал Флауи, и в его голосе послышалась боль. — Ты не понимаешь...       — Я понимаю, — сказала она, и её голос был мягким, но в нём слышалась сталь. — Я понимаю всё. И я знаю, что ты не хочешь причинять ей вред. Ты просто боишься.       — Я не боюсь, — сказал он, и его голос дрогнул.       — Ты боишься, — сказала она. — Ты боишься, что она может стать для тебя кем-то важным. Ты боишься, что она может изменить тебя. Но ты ошибаешься. Если ты позволишь ей уйти, ты никогда не узнаешь, что могло бы быть. И ты будешь жалеть об этом всю жизнь.       Флауи смотрел на неё, и внутри него что-то дрогнуло. Его ненависть, его злость – всё это начало таять, уступая место чему-то другому.       — Я не могу, — сказал он, и его голос был тихим, почти беззвучным. — Я не могу позволить себе чувствовать снова.       — Ты должен, — сказала Ториэль. — Ты должен позволить себе чувствовать. Потому что только так ты сможешь исцелиться.       Флауи смотрел на неё, и его глаза были полны слёз.       — Я не знаю, как, — прошептал он. — Я не знаю, как.       — Ты узнаешь, — сказала она. — Но сначала ты должен отпустить её.       Флауи повернулся к Фриск. Она стояла перед ним, беззащитная и сильная одновременно, и смотрела на него с той же нежностью, с которой когда-то смотрела Чара.       — Уходи, — сказал он, и его голос был тихим, почти беззвучным. — Уходи, пока я не передумал.       — Я не уйду, — сказала она.       — Уходи! — закричал он, и его голос эхом разнёсся по пещере. — Уходи, или я убью тебя! Я не шучу!       Фриск смотрела на него, и в её глазах стояли слёзы.       — Ты не убьёшь меня, — сказала она. — Ты не сможешь.       — Уходи, — прошептал он, и его голос сорвался на рыдание. — Пожалуйста, уходи.       И тогда Ториэль шагнула вперёд. Она взяла Флауи за руку, и в её прикосновении было столько любви, что он почувствовал, как его ненависть тает.       — Сын мой, — сказала она. — Ты не должен делать это. Ты должен отпустить её. Ты должен позволить ей уйти.       — Я не могу, — прошептал он. — Я не могу потерять её снова.       — Ты не потеряешь её, — сказала она. — Ты просто должен дать ей время. Время, чтобы она узнала тебя. И чтобы ты узнал её.       Флауи смотрел на неё, и в его глазах стояли слёзы.       — Я люблю тебя, мама, — прошептал он. — Я люблю тебя, но я не могу.       — Ты можешь, — сказала она. — Ты сможешь, но сначала ты должен уйти.       Флауи посмотрел на Фриск — на её лицо, которое было так похоже на лицо его Чары и внутри него что-то оборвалось.       — Прощай, — сказал он, и его голос был тихим, как шёпот.       Он развернулся и побежал. Побежал в темноту подземелья, прочь от неё, прочь от света, прочь от надежды, которая была для него хуже боли. Он бежал, и его сердце, которого у него не было, разрывалось на части. Он бежал, и слёзы текли по его щекам, смешиваясь с темнотой, которая окутывала его со всех сторон.       «Ты из чистого стекла, — думал он, глядя в темноту, которая поглощала его. — Ты из чистого стекла. И я разбил тебя».       Он не знал, что не разбил. Он не знал, что она осталась, чтобы ждать его. А в это время на поляне остались только Ториэль и Фриск, и тишина, которая висела между ними, была тяжёлой, как камень.       — Ты не должна была приходить сюда, — сказала Ториэль, и в её голосе была печаль. — Ты не должна была видеть его таким.       — Я хотела увидеть его, — сказала Фриск, и её голос был твёрдым, как сталь. — И я не жалею об этом.       Ториэль посмотрела на неё долгим взглядом, и в глазах королевы мелькнуло что-то – узнавание, которое она не могла объяснить.       — Ты так похожа на неё, — прошептала она. — Так же смотришь. Так же говоришь. Так же не боишься.       — На кого? — спросила Фриск.       Но Ториэль не ответила. Она только покачала головой и сказала:       — Я отведу тебя в замок. Ты будешь в безопасности там. Но помни: безопасность – это не то же самое, что свобода.       Фриск пошла за ней, чувствуя, как земля под ногами становится твёрже, а тьма – гуще. И она знала, что в этой тьме остался тот, кто её ждёт.       Боги редко слышат молитвы тех, кто стоит на коленях перед собственной болью.       Замок Дриммуров, который Фриск уже видела в полумраке подземного света, предстал перед ней во всей своей мрачной красе. Он был сложен из тёмного камня, который впитывал свет кристаллов и переливал его обратно, будто сам дышал древней магией. Шпили уходили вверх, к искусственному небу Подземелья, а у подножия раскинулся сад, где росли цветы, которых Фриск никогда не видела на поверхности — серебристые колокольчики, чёрные розы с алыми прожилками, лютики. Множество лютиков. Они тянулись к ней, словно узнавали, и Фриск чувствовала странное волнение, которое не могла объяснить. Ториэль вела её через двор, и слуги, проходящие мимо, останавливались и кланялись, но их взгляды были полны любопытства. Они не видели людей уже много лет, и эта девушка, упавшая с поверхности, была для них диковинкой, полумифом, ожившей легендой.       — Ты будешь жить здесь, — сказала Ториэль, и её голос был мягким, но в нём слышалась усталость, накопленная за долгие годы одиночества. — Я распоряжусь, чтобы тебе приготовили комнату. Ты будешь в безопасности.       — Спасибо, — тихо сказала Фриск, чувствуя, как её ноги подкашиваются от усталости. Адреналин, который держал её на плаву, начал спадать, и она поняла, что едва стоит на ногах.       Но прежде чем Ториэль успела позвать слуг, из главного входа замка раздались тяжёлые шаги. Они звучали, как удары колокола, медленно, властно, неотвратимо. Фриск подняла голову и увидела его.       Азгор.       Он был огромен, как и подобает королю монстров. Его белая шерсть, когда-то блестящая, теперь казалась тусклой от горя, но его рога всё ещё были острыми, как клинки, а в глазах, тёмных, как бездна горел огонь, который не могли погасить годы траура. Он стоял на пороге своего замка, и его взгляд упал на Фриск. И мир остановился.       Фриск смотрела на этого великана, и внутри неё не было страха. Только усталость и странное чувство, будто она уже видела его раньше. Будто она знала его. Будто он был частью её прошлой жизни, той, которую она не помнила. Азгор смотрел на неё, и его тёмные глаза, привыкшие к боли и гневу, вдруг расширились. Его дыхание перехватило, и он сделал шаг вперёд, неуверенно, как человек, который идёт по тонкому льду.       — Чара? — прошептал он, и в его голосе было столько боли, что Фриск почувствовала, как её сердце сжимается.       — Я не Чара, — сказала она, и голос её был твёрдым, хотя внутри всё дрожало. — Меня зовут Фриск. Я упала с поверхности. Я не знаю, кто такая Чара.       Но Азгор не слышал её. Он подошёл ближе, и его огромная рука, дрожащая, как у старого человека, протянулась к ней и коснулась её лица. Прикосновение было нежным, таким нежным, что Фриск показалось, будто она спит и видит сон.       — Чара, — повторил он, и слёзы потекли по его морде, оставляя влажные дорожки на белой шерсти. — Моя дочь, ты вернулась.       — Я не она, — сказала Фриск, чувствуя, как боль этого человека проникает в её сердце. — Пожалуйста, я не она. Я не знаю, кто она.       Но Азгор уже не слушал. Он повернулся к слугам, и голос его, который только что был тихим и сломленным, снова стал властным, как и подобает королю.       — Приведите её в порядок! — приказал он. — Лучшее платье, украшения, туфли! Накормите её! Она будет жить здесь! Она будет жить в моём замке!       Слуги засуетились, но Фриск остановила их жестом.       — Я не хочу лучшего платья, — сказала она, глядя на Азгора. — Я не хочу украшений. Я хочу знать, что происходит. Я хочу знать, кто такая Чара и почему все видят в ней меня.       Азгор посмотрел на неё, и в его глазах мелькнула боль, которую он не мог скрыть.       — Она была моей дочерью, — сказал он, и голос его дрогнул. — Она умерла. Она умерла много лет назад. И ты... ты так похожа на неё. Как будто она вернулась.       — Я не она, — сказала Фриск, и голос её был мягким, но твёрдым. — Я не могу быть ею. Но я могу быть собой. И если вы позволите мне остаться, я буду благодарна. Но не пытайтесь сделать меня ею. Я не смогу быть ею.       Азгор смотрел на неё долго. Его глаза изучали её лицо, её глаза, её голос. И вдруг в его душе произошло что-то, чего не случалось много лет. Стена, которую он возвёл вокруг своего сердца, дала трещину. Он не видел в ней угрозы. Он не хотел убивать её, чтобы отнять душу. Он видел в ней надежду.       — Ты будешь жить здесь, — сказал он, и голос его был мягче, чем когда-либо. — Ты будешь жить как моя гостья. И я не позволю никому причинить тебе вред.       Он повернулся к слугам и сделал знак.       — Приведите её в порядок, — повторил он. — И позовите шута. Он будет охранять её и развлекать. Он будет всегда рядом с ней. И он будет отвечать за её безопасность головой.       Слова упали, как тяжёлые камни в тихую воду. Фриск не поняла их значения, но где-то в глубине зала, за колонной, стоял Флауи. Он слышал всё. Каждое слово отца. Каждый приказ. Каждый звук, который говорил о том, что этого человека, эту девушку, эту чужую, которая была так похожа на Чару, приняли там, где его отвергли. В тени колонны Флауи стоял неподвижно, как статуя из мрамора. Его руки дрожали, и бубенцы на его колпаке звякали при каждом движении, которое он пытался сдержать.       «Какого черта? — думал он, и в его груди разрасталась злость, чёрная и липкая, как смола. — Какого черта он так легко принял её? Он не убил её. Он не прогнал её. Он приказал умыть её, накормить её, одеть её в лучшие платья! А меня? Меня он назвал ошибкой. Меня он выгнал из тронного зала. Меня он заставил быть шутом, чтобы я мог просто быть рядом с ним!»       Он смотрел на Фриск, на её лицо, которое было так похоже на лицо Чары, и чувствовал, как ненависть растёт внутри него, как ядовитый цветок, который пускает корни в его сердце.       «Ты – отродье, — думал он, глядя на неё. — Ты – человеческое отродье, которое пришло в мой дом и заняло моё место. Ты не Чара. Ты – жалкая пародия на неё. И он принял тебя. Он принял тебя, хотя я – его кровь, его сын, его наследник – был для него ничем!»       Он сжал кулаки так сильно, что его чёрные ногти впились в ладони, оставляя алые следы.       «Почему ты? — думал он, и в его голове звенели слова, которые он не мог произнести вслух. — Почему ты, а не я? Почему тебя он пожалел, а меня – нет? Почему тебя он одел в шелка, а меня заставил носить этот дурацкий колпак с бубенцами?»       Он вспомнил тот день, когда впервые пришёл к отцу. Как он надеялся, как он верил, что его примут. Как он стоял перед троном, с дрожащими коленями, и говорил: «Отец, я вернулся». И что он услышал в ответ? «Ты не мой сын. Ты – ошибка. Ты – просто цветок, который вырос на его могиле».       А сейчас, глядя на Фриск, он чувствовал, как эти слова вонзаются в его сердце снова, как ножи, которые никогда не вынимали.       «Ты не заслуживаешь её любви, — думал он. — Ты не заслуживаешь его заботы. Ты не заслуживаешь того, чтобы быть здесь. Ты – никто. Ты – просто упавшая девушка, которая случайно напомнила ему о той, кого он потерял. И он принял тебя, потому что он слаб. Потому что он ищет утешения в призраках. А я... я всегда был реален. Я всегда был здесь. И я всегда буду здесь, чтобы напоминать тебе, что ты – не она. Ты никогда не будешь ею».       Он смотрел на неё, и злость его была так велика, что он почти не заметил, как к нему подошёл слуга.       — Господин шут, — сказал слуга, и голос его был подобострастным, но Флауи ненавидел этот голос. Он ненавидел всех слуг, которые кланялись ему, как шуту, но никогда не видели в нём принца. — Король приказал вам охранять гостью и развлекать её. Вы должны быть всегда рядом с ней.       Флауи повернулся к слуге, и его улыбка была такой же ледяной, как вода в подземной реке.       — Всегда рядом? — переспросил он, и его голос звучал как лёд, который вот-вот треснет. — Развлекать её? Охранять её? А если я не хочу?       — Король сказал, что вы отвечаете за её безопасность головой, — сказал слуга, и в его глазах мелькнул страх.       — Головой? — рассмеялся Флауи, и его смех был злым, как удар плети. — Значит, теперь я отвечаю за неё головой. За эту девку, которую он принял как дочь. За это человеческое отродье, которое пришло в мой дом и заняло моё место.       Он замолчал. Его взгляд упал на Фриск, которая стояла посреди двора, окружённая слугами, и чувствовала себя чужой. В её глазах не было высокомерия. Она была растеряна, испугана, но она не сдавалась. И это было то, что Флауи ненавидел в ней больше всего.       «Она не сдаётся, — думал он. — Она упала в эту бездну, она встретила меня, она увидела моего отца, и она всё ещё держится. Она сильная. Она такая же сильная, как была Чара. И это делает её ещё более опасной».       Он понял, что его ненависть к ней - это не просто зависть. Это страх. Страх, что она может занять место в сердце отца, которое он так долго пытался завоевать. Страх, что она может разрушить всё, что он построил. Страх, что она может показать ему, что такое любовь и что он снова потеряет её.       — Хорошо, — сказал он, и его голос был тихим, но в нём слышалась сталь. — Я буду охранять её. Я буду развлекать её. Я буду всегда рядом с ней. Но она заплатит за это.       Он повернулся и пошёл к Фриск, его колпак звенел бубенцами, и его улыбка была яркой, как солнце, но внутри него горела тьма, которую он не мог потушить.       — Ну что, принцесса, — сказал он, подходя к Фриск, и его голос был мягким, как шёлк, но в нём слышался металл. — Похоже, теперь мы будем вместе. Ты и я. Вечно.       Фриск посмотрела на него, и в её глазах мелькнуло удивление.       — Я не знала, что ты здесь, — сказала она, и её голос был тихим.       — Я всегда здесь, — ответил он, и его улыбка стала шире. — Я всегда рядом. Это моя работа - быть тенью тех, кто приходит в этот мир. И теперь я буду твоей тенью. Я буду оберегать тебя, развлекать тебя, делать так, чтобы ты не скучала. Как тебе такое?       Фриск смотрела на него, и она видела в его глазах ненависть. Но она не боялась.       — Если это твоя работа, — сказала она, и её голос был твёрдым, — то делай её. Но не пытайся быть моим другом. Ты не можешь быть моим другом, если ненавидишь меня.       Флауи замер. Его улыбка дрогнула, но он быстро взял себя в руки.       — Ненавижу? — переспросил он, и его голос стал холодным. — С чего ты взяла, что я ненавижу тебя?       — Я вижу это, — сказала она. — Твои глаза не умеют лгать. Ты ненавидишь меня, потому что я заняла твоё место. Потому что твой отец принял меня, а тебя – нет.       Флауи смотрел на неё, и в его глазах мелькнула тень - удивление, смешанное с болью.       — Ты умная, — сказал он, и его голос был тихим. — Умнее, чем я думал.       — Это не ум, — сказала она. — Это опыт. Я знаю, что такое быть отвергнутой. Я знаю, что такое, когда тебя не видят. Но я не хочу быть твоим врагом, Флауи. Я хочу быть твоим другом.       Флауи смотрел на неё, и внутри него что-то дрогнуло. Он хотел рассмеяться, но не мог.       — Ты хочешь быть моим другом? — переспросил он, и его голос дрогнул. — Ты, которая украла мою семью, моё место, мою жизнь. Ты хочешь быть моим другом?       — Я не крала ничего, — сказала она. — Я просто упала сюда. Я не выбирала это. И я не хочу занимать чьё-то место. Я хочу жить своей жизнью. Своей.       Флауи смотрел на неё, и его ненависть начала таять, уступая место чему-то другому.       — Тогда ты будешь жить своей жизнью, — сказал он, и его голос был мягким, почти нежным. — Но я буду рядом. Чтобы напоминать тебе, что ты — не она. Ты никогда не будешь ею.       — Я знаю, — сказала она, и в её голосе была печаль. — Я не хочу быть ею.       — Тогда мы квиты, — сказал он, и его улыбка стала почти искренней.       Они стояли друг напротив друга, и тишина окутывала их, как мягкое одеяло. В ней не было ненависти. Было что-то другое – что-то, что не могло быть выражено словами.       — Пойдём, — сказал он. — Я покажу тебе твою комнату. Она в той башне, где когда-то жила она.       — Чара? — спросила Фриск.       — Да, — ответил он, и в его голосе послышалась боль. — Она жила там. И теперь ты будешь жить там. Как ирония судьбы.       Фриск пошла за ним, и её сердце билось в унисон с его шагами. Она не знала, что ждёт её впереди. Она знала только одно: она не сдастся. Что бы ни случилось, она не сдастся. В тронном зале Азгор сидел на своём троне и смотрел в пустоту. Его сердце, которое было камнем так много лет, начало оттаивать.       — Она похожа на неё, — прошептал он. — Так же смотрит. Так же говорит. Как будто она вернулась.       Он смотрел на дверь, за которой скрылась Фриск, и чувствовал, как в его душе зажигается надежда — слабая, хрупкая, но живая.       «Может быть, — думал он. — Может быть, это шанс. Шанс искупить свои грехи. Шанс сделать что-то правильно. Шанс не потерять её снова».       Он не знал, что его сын, стоявший за колонной, слышал каждое его слово. И что его сын, который был для него никем, стал тем, кто решил, что эта девушка заплатит за всё.