«Смейся, цветок. Она тебя не спасёт.»

      «— Проклятие, – прошептала она в тишину.       — Это не проклятие, – ответил голос.       Чара медленно повернула голову. Рядом стояла женщина. Высокая, в лавандовом платье, с мехом на вороте и такими добрыми глазами, что Чаре стало больно – физически больно».       Ториэль смотрела на девочку, лежащую в золотом ковре лютиков, и не могла вспомнить, когда в последний раз её сердце – старое, уставшее сердце королевы, которая слишком много похоронила – билось так гулко и тревожно.       Ребёнок был маленьким. Таким маленьким, что Ториэль на мгновение показалось: перед ней не десяти-двенадцатилетняя девочка, а гораздо более младшая – просто слишком худая, слишком бледная, слишком прозрачная для своего возраста. Свет, сочившийся от кристаллов на потолке пещеры, падал на её лицо, и оно казалось вырезанным из камня – с синими прожилками вен под тонкой кожей, с тенями под глазами, которые не были тенями усталости.       «Больна», – подумала Ториэль. И эта мысль пришла не как диагноз – она пришла как приговор, который королева монстров вынесла себе. Потому что она уже видела такое лицо. Умирающие цветы в её саду выглядели так же: когда корни уже сгнили, а стебель ещё держался.       Но цветы не падали с поверхности сквозь каменную толщу. Цветы не открывали глаза, полные стали и огня, и не произносили слова, от которых у Ториэль перехватило дыхание.       «Я пришла отдать вам свою душу».       Королева опустилась на колени. Подол её лавандового платья намок от росы. Она протянула руку – мех на вороте коснулся щеки девочки, когда она наклонилась ближе. Пахло от ребёнка странно. Не монстрами. Не людьми. Пахло дождём – тем самым, который Ториэль не видела семьсот лет, но помнила так, будто он лил на неё вчера. Пахло металлом и ещё чем-то сладковато-горьким – может быть, лекарствами, которые не помогали.       — Дитя, – тихо сказала Ториэль. — Ты не понимаешь, что говоришь.       Девочка смотрела на неё. Глаза – ярко-красные, цвета вишнёвого сока, который пускали по венам придворные лекари, когда королева Азгора лежала в родильной. Цвет, которого не должно быть в глазах. Ториэль встречала монстров с белыми зрачками, с чёрными, с жёлтыми – но никогда с красными. Это был человеческий цвет. Человеческая кровь. Человеческая одержимость.       — Понимаю, – ответила девочка. Голос тихий, но каждое слово остро, как лезвие. — У вас теперь есть одна душа, которую я готова отдать прямо сейчас. Так берите же.       Тишина накрыла пещеру. Светящиеся кристаллы на потолке – эти фальшивые звёзды, которые Ториэль начала любить за долгие века, но которые никогда не заменят настоящего неба. И королева монстров, женщина, пережившая войну, потерю сотен подданных, смерть детей и предательство мужа, вдруг почувствовала, как её глаза наполняются влагой.       Она взяла девочку за руки.       Боже, какие руки. Холодные, как камень. Прозрачные – сквозь кожу можно было разглядеть каждую косточку, каждую синюю ниточку вены, идущую от запястья к локтю. Пальцы – длинные, тонкие, с чуть заострёнными ногтями, которые кто-то когда-то аккуратно подстригал, но давно.       — Ты не умрёшь, – сказала королева, и голос её дрогнул, но она не позволила себе заплакать. — Не сегодня. Не от моей руки. Иди к нам. Я испекла пирог. Мы вылечим тебя. А потом решим, что делать дальше.       Она ждала возражений. Ждала, что эта странная девочка с красными глазами скажет что-то вроде: «Мне не нужна ваша жалость» или «Я пришла не за этим». И была готова к этому – потому что видела достаточно человеческих душ, чтобы знать: люди почти никогда не принимают помощь без боя. Но Чара – позже Ториэль узнает это имя, позже, когда девочка произнесёт его шёпотом, будто оно принадлежало не ей, а кому-то умершему давным-давно – Чара просто закрыла глаза. Только на мгновение и Ториэль показалось, что дитя спит. Что этот внезапный сон – не обморок, не припадок, а именно сон. Усталость. Слишком долгая дорога для такого хрупкого тела. Но потом веки дрогнули. Красные глаза открылись.       — Пирог, – повторила девочка, и в этом слове не было жадности или голода. — Пахнет корицей.       Ториэль улыбнулась. Улыбнулась впервые за много месяцев – с тех пор, как Азгор перестал смотреть на неё с балкона тронного зала. Улыбнулась так, что уголки губ дрогнули, и нос защипало от сдерживаемых слёз.       — Да, – сказала она, бережно поднимая девочку на руки – та оказалась пугающе лёгкой, почти невесомой, словно внутри неё не было костей, а только высушенная трава и ветер. — Корица. И яблоки. Тебе понравится.       И они пошли. Дорога до дворца была длиннее, чем помнила Ториэль. Потому что на руках она несла не просто девочку, упавшую с поверхности. Она несла чью-то дочь. Чью-то надежду. Чей-то непрожитый свет, который люди так легко выбрасывают в пропасть. Лютики шуршали под ногами, провожая их до самой границы Золотого поля. Здесь, у края вечной мерзлоты, где кристаллы светили тусклее и пахло холодным металлом, начиналась тропа, вымощенная серым камнем. По бокам росли цветы, которых нет на поверхности – серебристые колокольчики, которые звенели, когда мимо проходил кто-то с добрым сердцем, и чёрные розы с алыми прожилками – их посадила сама Ториэль много веков назад, в память о солдатах, павших на войне. Девочка на руках не шевелилась. Не спала – Ториэль чувствовала это по напряжению в её спине, по тому, как тонкие пальцы вцепились в мех на её вороте, будто искали точку опоры, которой на поверхности у них не было.       — Ты можешь закрыть глаза, – мягко сказала королева. — Я несу тебя. Тебе не нужно смотреть.       — Я всегда смотрю, – ответила девочка, не открывая глаз.       И Ториэль почему-то поверила.       Воздух становился теплее по мере того, как они приближались к городу. Сквозь туманную дымку показались первые дома – приземистые, сложенные из тёмного туфа, с крышами, поросшими мхом, который светился в полутьме зеленоватым фосфоресцирующим светом. Монстры выходили на порог, когда королева проходила мимо – шушукались, тыкали когтистыми пальцами, перешёптывались голосами, похожими на шуршание листьев.       — Человеческое дитя… – прошелестел бледный, наполовину прозрачный как проточная вода, капающая где-то неподалёку в подземелье, монстр в чёрном цилиндре. — Давно не было человеческих детей…       — Тсс, — цыкнул на него другой монстр, похожий на него, видать его родственник, — Королева знает, что делает.       Ториэль не слушала их. Она смотрела вперёд – туда, где из тумана вырастали шпили дворца Дриммуров, сложенные из чёрного камня. Этот дворец был построен ещё до её рождения. В нём жили её мать и бабка. В нём умер её отец, когда первый человек упал в подземелье. В нём она выходила замуж за Азгора. И вот теперь в этом дворце поселится ещё один ребёнок. Возможно, ненадолго. Возможно – навсегда.       «Не думай об этом», – одёрнула себя Ториэль. – «Сначала накорми. Обогрей. Спаси».       Они подошли к воротам. Тяжёлым, кованым, с изображением семи душ – шести в круге и одной в центре, той самой, которой не хватало для освобождения. По приближению королевы, засовы лязгнули, послышался скрип петель. И в тот момент, когда створки разошлись, впуская их внутрь, Ториэль заметила его.       Мальчик стоял за колонной у левого крыла, где начиналась галерея портретов. Белокурые волосы, короткие, чуть вьющиеся на концах. Маленькие рожки, едва пробившиеся сквозь пряди – признак возраста, ему было всего-то… восемь? Девять? Она сбилась со счёту. Дети растут так быстро, что глаза не успевают привыкнуть. Но больше всего в этом мальчике – в Азриэле, её сыне, её последнем живом ребёнке – запоминались глаза. Жёлтые. Янтарные. Горящие любопытством таким ярким, что казалось, оно вот-вот выплеснется наружу и зальёт всё вокруг своим сиянием.       Он выглядывал из-за колонны, вцепившись в мрамор маленькими пальцами, и смотрел. Только смотрел. На мать. На незнакомку у неё на руках. На бледное лицо с закрытыми глазами и губами, сжатыми в тонкую линию. Ториэль хотела что-то сказать ему. Что-то тёплое, материнское, вроде «Иди сюда, я познакомлю тебя с нашей гостьей» или «Помоги мне, Азриэль, нам нужно подготовить комнату». Но она не сказала. Потому что увидела, как мальчик медленно – очень медленно, словно боялся спугнуть диковинную птицу – улыбнулся. Улыбнулся той улыбкой, которую Ториэль не видела на его лице никогда. Светлой. Открытой. Полной надежды.       «Он ждал её», — поняла королева. — «Он не знал, что ждёт именно её. Но он ждал».       Она прошла мимо, не останавливаясь. Сейчас был не тот момент, чтобы знакомить детей. Сейчас нужно было умыть, переодеть, накормить, уложить. Но она чувствовала взгляд Азриэля на своей спине, пока шла через двор, усыпанный гравием, мимо фонтана, где плавали рыбы, и к главной лестнице. Чувствовала, как он крадётся следом, тихо, как мышонок, – его коготки цокали по камню, но он старался ступать бесшумно, и от этого старания сердце Ториэль сжималось ещё сильнее. Первый час в замке был похож на сон. Ториэль не звала слуг – сама отнесла девочку в малую гостиную на втором этаже, туда, где было тепло и где из камина торчали недогоревшие поленья. Посадила в кресло с высокой спинкой, обтянутое бархатом цвета воронова крыла. Сама разожгла огонь – магией, одним движением запястья, и пламя лизнуло сухие ветки, загудело, заполнило комнату запахом дыма и смолы. Девочка, Чара, сидела неподвижно, как статуя. Глаза открыты. Смотрят в огонь.       — Как ты себя чувствуешь? – спросила Ториэль, опускаясь на корточки перед креслом.       — Как обычно, – ответила девочка.       — И как же "обычно"?       Чара перевела взгляд с огня на королеву. В красных глазах плясали отблески пламени, и от этого казалось, что они горят изнутри.       — Как будто я уже умерла,.       Ториэль отвела взгляд первой.       — Тебя нужно накормить, – сказала она, поднимаясь. — Но сначала – отмыть. Ты вся в земле.       — Мне не нужна ванна, – возразила Чара, и впервые в её голосе прозвучали нотки удивления. Её не мыли чужие люди. Она не привыкла к этой заботе. — Я в порядке.       — Ты пахнешь зеленью и кровью, – спокойно сказала Ториэль. — Ни то, ни другое не подходит для ужина за королевским столом.       В комнате повисла тишина. А потом – тихий смех. Девочка усмехнулась. И в этой усмешке не было насмешки – было что-то вроде «ну, ладно, уговорили».       — Хорошо, – сказала Чара. — Мойте меня. Кормите. Делайте что хотите, мне всё равно.       Королева промолчала. Она уже поняла, что на каждое слово этой девочки нужно отвечать действием, а не спорами. Поэтому она просто протянула руку – ладонью вверх, как приглашая танцевать. Чара посмотрела на эту руку. Долго. Потом медленно, неохотно, будто каждое движение причиняло боль, вложила в неё свои холодные пальцы.       — Идём, – сказала Ториэль. — Я покажу тебе ванную.       Ванная комната дворца Дриммуров была выложена чёрным мрамором с золотом. Купальня глубокая, почти как небольшой бассейн, из которого начал исходить густой пар, когда Ториэль открыла вентиль, и горячая вода хлынула из пасти каменного дракона, чья голова была вырезана на стене.       Чара стояла у порога, сжимая в кулаках подол грязного платья, когда-то белого, теперь серо-коричневого, в пятнах земли, крови и травы. Она смотрела на пар, поднимающийся над водой, и её лицо… Ториэль не могла понять, что было на этом лице. Страх? Отвращение? Ностальгия по чему-то?       — Я сама, – сказала девочка, когда королева шагнула к ней с намерением помочь расстегнуть застёжки. — Я могу сама.       Ториэль отступила. Кивнула.       — Я подожду за дверью. Если понадобится помощь – позови.       — Не понадобится.       Дверь закрылась с мягким стуком. Ториэль прислонилась к косяку спиной, сложила руки на груди и закрыла глаза. Сквозь дубовую створку доносился звук льющейся воды – и больше ничего. Ни всхлипов. Ни вздохов. Ничего. Только вода.       «Сколько боли может выдержать один ребёнок», – подумала королева. – «И почему на поверхности никого нет, кто сказал бы ей, что это не нормально – привыкать к смерти как к одежде?»       Она ждала долго. Дольше, чем нужно для того, чтобы просто помыться. И когда шум воды стих, а дверь не открывалась ещё минуту, Ториэль уже собралась войти – но в этот момент щёлкнул замок.       Чара стояла на пороге, закутанная в огромное белое полотенце, которое делало её похожей на привидение. Волосы – мышино-каштановые, с рыжими прядями, которые проступали, когда они могли, прилипли к щекам и лбу. Без одежды она выглядела ещё более хрупкой: ключицы жутко торчали, рёбра проступали сквозь кожу, туго обтянутую, без капли жира.        После этого Тори взяла девочку за плечи, отвела в спальню, временную, ту, где жили гости, но Ториэль уже решила, что если Чара захочет остаться, она получит комнату лучше, и усадила на пуховую перину.       — Я принесу тебе одежду, – сказала королева. — Сиди здесь. Не вставай.       Она вышла и через минуту вернулась с охапкой. Платье – серое, шерстяное, с длинными рукавами и высоким воротником. Платье и нижняя рубашка, чулки, домашние туфли на мягкой подошве.       — Примерь, – сказала Ториэль, протягивая вещи. — Если будет велико – ушьём. Если мало – найдём другое.       Чара взяла одежду молча. Опустила взгляд. Провела пальцем по шву, проверяя качество. И вдруг, неожиданно для Ториэль, спросила:       — Вы всегда так добры к тем, кто падает с поверхности?       Королева замерла.       — Все дети заслуживают доброты, – сказала она после паузы. — Особенно те, кто не знал её раньше.       Чара подняла голову. Красные глаза смотрели прямо, без страха, без благодарности, без чего-либо, что могла бы прочитать Ториэль.       — Я не ребёнок, – сказала девочка. — Глубоко в душе я умерла уже давно.       И прежде чем Ториэль успела ответить, дверь в спальню с грохотом распахнулась.       — Мама!       Азриэль влетел внутрь, как маленький ураган – в домашней тунике, с растрёпанными волосами, без туфель, с горящими глазами. Он пробежал мимо матери, остановился в двух шагах от Чары, уставился на неё, моргая, открыл рот, закрыл, открыл снова – и выпалил:       — Ты настоящая? Ты правда с поверхности? А почему ты такая бледная? А у тебя болит что-нибудь? А ты умеешь играть в шахматы? А хочешь, я покажу тебе сад? Там есть фроггиты.       Чара смотрела на него. Не отрываясь. И впервые с тех пор, как Ториэль нашла её в лютиках, на лице девочки промелькнуло что-то, похожее на… растерянность. Так смотрят на солнечный свет, если просидели в темнице десять лет.       — Азриэль, – мягко, но твёрдо сказала Ториэль, кладя руку на плечо сына. — Дай ей одеться. И потом, она устала. Ей нужно поесть и отдохнуть.       — Я подожду! – тут же согласился мальчик. — Я буду ждать за дверью! Только выходи скорее, ладно? Я тебе всё-всё покажу! У нас есть библиотека, там книги выше меня! И тронный зал, там папа иногда ругается, но это не страшно! И…       — Азриэль, – повторила Ториэль.       — Иду-иду-иду!       Он вылетел за дверь, но тут же прижался к щели, подглядывая одним глазом. Королева вздохнула, подошла и закрыла дверь плотнее.       — Прости, – сказала она, оборачиваясь к Чаре. — Он очень ждал гостя. Мы давно не видели детей из мира людей.       Чара молча натягивала рубашку. Потом платье, оно было ей немного велико в плечах, но в талии сидело почти идеально, потому что её собственная талия была не шире осиной ветки. Туфли тоже чуть велики, но она не жаловалась.       — Где здесь поесть? – спросила девочка, завязывая пояс. — Вы обещали пирог.       Ториэль улыбнулась, вторая улыбка за сегодня, уже легче, уже почти без боли.       — Идём, дитя. Я накормлю тебя.       Столовая малых приёмов находилась в восточном крыле, куда редко заходил Азгор, слишком занятый своими королевскими печалями, чтобы обедать с семьёй. Ториэль вела Чару по длинному коридору, где стены были расписаны фресками: битвы монстров с людьми, падение барьера, пророчество об ангеле, который придёт и освободит всех. Чара шла следом, не оглядываясь. Но Ториэль заметила: её взгляд цеплялся за детали. За трещину в мраморной колонне. За пятно на фреске, где у одного из монстров была стёрта морда. За то, как падают тени от магических светильников.       «Она ищет пути к побегу», — поняла королева. — «Она не доверяет этому месту. Ни единому камню».       Столовая оказалась маленькой и уютной для замка. Каменный пол устилал толстый ковёр с длинным ворсом, на котором можно было утонуть по щиколотку. В центре стоял дубовый стол на шестерых. У стены – буфет с фамильным серебром. На окне – горшок с бегонией, которую Ториэль поливала сама. А за столом уже сидел Азриэль. Он каким-то чудом умудрился опередить их, переодеться во что-то более приличное: синий жилет, белая рубашка и даже успел причесаться, хотя локоны всё равно вились непослушными пружинками. Он сидел с таким видом, будто ждал здесь целую вечность, положив руки на стол и выпрямив спину.       — Я заказал два пирога, — торжественно объявил он. — С корицей и с яблоками. И ещё суп. Мама сказала, что суп полезный.       Ториэль с трудом подавила смех.       — Я не «заказывала», Азриэль. Я попросила кухарку приготовить.       — Одно и то же, – отмахнулся мальчик, и его янтарные глаза скользнули к Чаре. — Ты садись вот сюда. Рядом со мной. Там вид на окно.       Чара села туда, куда ей указали. Молча. Спокойно. Но Ториэль заметила, как девочка слегка отодвинула стул от стола, так, чтобы в случае чего можно было вскочить. Подали суп. Густой, с травами, которые растут только в Подземелье, пахнущими хвоей и мятой одновременно. Чара взяла ложку. Поднесла ко рту. Замерла.       — Ты не любишь улиток? – с тревогой спросил Азриэль.       — Нет, – тихо сказала Чара. — Я просто… забыла, какой бывает горячая еда.       Она сделала глоток. И на её лице впервые промелькнуло что-то человеческое. Не боль. Не страх. А просто… удивление. Обыкновенное, детское удивление от того, что суп может быть вкусным. Ториэль смотрела, и её сердце сжималось так, что становилось трудно дышать.       Пирог появился через пятнадцать минут, когда тарелки с супом опустели, Чара съела всё до последней капли, хотя в начале Ториэль казалось, что она не проглотит и ложки. Коричный, с хрустящей корочкой, посыпанный сахарной пудрой. Азриэль отрезал большой кусок и пододвинул к гостье.       — Ешь, – сказал он. — Ты слишком худая. Мама говорит, худые люди быстро ломаются.       — Азриэль! – возмутилась Ториэль. — Я не говорила таких слов!       — Говорила. Папе. Когда он не доел кашу.       Королева закрыла лицо рукой. Чара впервые издала тихий звук, который можно было принять за смех. Короткий, но всё же смех.       — Ты странный, – сказала девочка, глядя на Азриэля.       — Знаю, – гордо ответил тот. — Это потому что я маленький принц.       После ужина Ториэль отвела Чару в спальню, ту самую, временную, но теперь уже подготовленную для сна. Простыни — льняные, мягкие, пахнущие лавандой. Подушка — пуховая, большая, в неё можно уткнуться носом и провалиться. На ночном столике — стакан воды, кувшин с молоком, тарелка с печеньем, которое спекла лично королева, пока Чара мылась.       — Здесь твоя комната, пока ты с нами, – сказала Ториэль, поправляя занавески на кровати с балдахином. — Можешь переставить вещи, как хочешь. Если что-то понадобится – позвони в колокольчик. Он на столе.       Чара стояла посередине комнаты, оглядываясь. Камин, зажжённый, ковёр мягкий, с длинным ворсом, письменный стол с пустыми листами бумаги и чернильницей. Шкаф пустой, для её вещей, которых у неё не было. И окно – широкое, во всю стену, выходящее в сад. Сквозь стекло было видно, как светящиеся кристаллы на потолке пещеры мерцают в темноте, как далёкие звёзды.       — Спасибо, – сказала девочка. И это прозвучало не как благодарность, а как констатация факта. Ториэль приняла и это.       — Отдыхай, – кивнула королева. — Завтра будет новый день.       Она уже взялась за дверную ручку, когда Чара вдруг спросила:       — А он всегда такой?       — Кто?       — Принц Азриэль.       Ториэль замерла. Посмотрела на девочку, на её красные глаза, на бледное лицо, на руки, сжатые в кулаки, хотя никто не собирался на неё нападать.       — Он всегда хочет дружить, – сказала королева осторожно. — Но он никогда не встречал никого… с поверхности. Ты для него – чудо.       Чара отвернулась к окну.       — Чудес не бывает, – сказала она.       И Ториэль не стала спорить.       Она вышла в коридор, закрыла дверь и прислонилась к косяку. Тишина. И вдруг – тихий шорох сбоку. Азриэль сидел на полу, поджав ноги, уперев подбородок в колени. Он ждал.       — Она спит? – прошептал он.       — Ещё нет, – так же шёпотом ответила Ториэль.       Мальчик помолчал. Потом сказал:       — Мама. А она останется?       Королева опустилась на корточки, взяла сына за руку. Рожки его – маленькие, твёрдые, как недозревшие каштаны — тускло светились в полумраке. Глаза огромные, жёлтые — смотрели с надеждой такой силы, что Ториэль показалось: если она скажет «нет», этот свет погаснет навсегда.       — Я сделаю всё, чтобы она осталась, – сказала королева. — А теперь иди спать. Ей нужно отдохнуть. И тебе тоже.       Азриэль кивнул, поднялся и на цыпочках ушёл по коридору, поминутно оглядываясь на закрытую дверь спальни.       Ториэль осталась одна. И долго стояла под дверью, слушая тишину. А когда услышала сквозь дубовые доски тихий, почти неразличимый звук – не плач, не вздох, а что-то среднее, что-то, похожее на то, как текут слёзы, — она не вошла. Потому что знала: некоторые раны можно залечить только временем. И может быть только дружбой маленького принца с янтарными глазами.       Дверь закрылась.       Чара стояла посреди комнаты и слушала, как затихают шаги Ториэль в коридоре, мягкие, почти бесшумные, но девочка научилась слышать шаги задолго до того, как научилась говорить. В замке на поверхности, где каждый звук мог означать либо смерть, либо очередное унижение, этот навык был единственным, что держало её на плаву.       Она подождала ещё минуту. Две. Три.       Потом медленно, стараясь не скрипеть половицами, подошла к двери и прижалась ухом к щели. Ничего.       «Не верь им», – сказала бы Мария. – «Никогда не верь тишине. Тишина – это когда тебя уже убили, но ты ещё не пала».       Чара отвернулась от двери.       Комната была слишком большой. Вот что она заметила в первую очередь. Слишком большой для одного ребёнка – с камином, который занимал целую стену, с кроватью под балдахином, где могли бы спать три таких, как она, со шкафом, который пустотой. На поверхности её спальня была меньше – и при этом в ней всегда жили чужие взгляды. Фрейлины, которые наблюдали, не ест ли она слишком много. Слуги, которые подсчитывали, сколько свечей сожгла за ночь. Отец, который заходил раз в полгода, чтобы убедиться, что проклятое дитя ещё не умерло и не опозорило корону. Здесь никого не было. И это пугало больше, чем любая пытка.       Чара подошла к окну.       Стекло было холодным, гладким – не свинцовое, не мутное, как в замке на поверхности, а чистое, прозрачное, почти невесомое. Сквозь него был виден сад – чёрные розы с алыми прожилками, серебристые колокольчики, кусты. И над всем этим – потолок пещеры, усыпанный светящимися кристаллами, которые дрожали, как настоящие звёзды, но не сгорали.       «Фальшивые звёзды», – подумала Чара. – «Как и всё здесь. Как эта комната. Как эта женщина с добрыми глазами. Как мальчик, который смотрел на меня, будто я – подарок судьбы».       Она провела пальцем по стеклу. На гладкой поверхности остался след – тонкая полоска, в которой отразился свет из камина. Чара посмотрела на своё отражение.       Бледная. Очень бледная, даже для неё. Каштановые волосы, всё ещё влажные после мытья, висели сосульками, делая её похожей на утопленницу. Красные глаза, в полумраке они казались почти чёрными, только в глубине тлел тот самый огонь, который так пугал придворных на поверхности. Платье серое, шерстяное, чужое – висело мешком. Несмотря на то, что в талии оно сидело почти идеально, в плечах и груди болталось.       «Ты похожа на пугало», – сказала бы Мария. – «Но пугал- хотя бы пугает ворон. А ты пугаешь только себя».       Чара отошла от окна.       Она обошла комнату по периметру, касаясь всего кончиками пальцев. Стены каменные, но покрытые штукатуркой, под которой угадывались древние руны. Камин – тёплый, живой, пламя в нём не требовало дров, оно просто горело само по себе, переливаясь от оранжевого к синему. Кровать – высокая, с периной, в которую можно провалиться по самую макушку, и с таким количеством подушек, что Чара насчитала шесть, прежде чем сбилась со счёта. Колокольчик на столе – серебряный, с ручкой в виде цветка. Она взяла колокольчик. Подержала на ладони. Он был тяжёлым, намного тяжелее, чем казался. Чара провела пальцем по гравировке — лепестки, стебель, листья. Цветок Дриммур. Герб королевской семьи монстров.       «Позвонишь – и прибегут», — сказала себе Чара. – «Как собаки на свист. Как палачи на зов короля».       Она поставила колокольчик на место.       Печенье на тарелке пахло ванилью и чем-то ещё, может быть, корицей, может быть, счастьем, которого Чара не знала с пяти лет. Она взяла одно. Маленькое, в форме звёздочки, посыпанное сахарной пудрой. Надкусила.       Сладко. Слишком сладко. Слёзы навернулись на глаза – не потому, что было вкусно, а потому что последний раз её кто-то кормил печеньем не для того, чтобы отравить? Она не помнила. Мария иногда приносила ей хлеб, украденный с королевской кухни, но это был чёрствый хлеб, который пах плесенью и отчаянием. А это печенье было… настоящим.       Чара доела его за три укуса. Потом взяла второе. Третье. Пятое. Она потеряла счёт, когда в тарелке осталась только сахарная пудра, и поняла, что живот болит, но это была хорошая боль. Боль от того, что внутри есть еда, а не пустота, которую она носила в себе годами.       Она запила молоком. Тёплым, густым, с пенкой, таким, какое дают только коровы, которых любят. На поверхности её кормили овсяной кашей на воде, и то не всегда.       «Ты становишься слабой», – прошептал внутренний голос голосом отца. – «Они купят тебя едой и заботой, а потом потребуют душу. И ты отдашь.».       — Я пришла отдать, – ответила Чара пустой комнате. — В этом и был мой мотив.       Но почему-то теперь эти слова звучали не так уверенно, как тогда, на поверхности, когда она стояла на краю дыры в горе Эбботт и смотрела вниз, в темноту.       Она разделась.       Платье она аккуратно сложила на стул, Мария учила её, что вещи, даже чужие, нужно уважать, потому что кто-то вкладывал в них труд. Туфли поставила рядом, носки друг к другу. Рубашку повесила на спинку. Оставшись в одной сорочке, тонкой, льняной, которую Ториэль положила вместе с платьем, Чара забралась на кровать. Перина прогнулась под её весом, обхватила со всех сторон, как огромная мягкая ладонь. Чара лежала на спине, глядя в балдахин, тёмно-синий, расшитый золотыми нитями, с кистями по углам. Камин потрескивал.       «Сейчас я заплачу», – подумала Чара. – «Сейчас я дам себе волю, и слёзы польются, и никто этого не увидит, потому что дверь закрыта, а стены толстые, никто не услышит».       Она ждала. Секунду. Две. Десять.       Ничего.       Глаза были сухими, как песок в пустыне за южными границами королевства, куда её однажды возили, когда врачи сказали, что сухой воздух полезен для её болезни. Тогда она тоже не плакала. Даже когда верблюд плюнул в неё, и фрейлины смеялись, прикрывая рты веерами.       «Мария говорила, что слёзы – это вода, в которой тонут слабые», – вспомнила Чара. – «А ты не слабая. Ты просто сломанная. Это разные вещи».       Она закрыла глаза.       Сон пришёл не сразу. Сначала была темнота, плотная, вязкая, как та смола, которой заливали трещины в стенах замка на поверхности. Чара стояла в этой темноте босиком, чувствуя под ногами холодный камень, и ждала. Где-то далеко капала вода. Кап. Кап. Кап.       — Ты вернулась, – сказал голос. Женский, низкий, который Чара узнала бы из тысячи.       — Мария, – прошептала девочка.       Из темноты выступила фигура. Высокая, худая, в чёрном платье с открытым бюстом в области ключиц и груди, открывающим родинки и шрамы на шее. Волосы – седые, хотя девушке было всего девятнадцать – заплетены в тугую косу, которая лежала на плече, как змея. Глаза – серые, холодные, как лёд на зимней реке. В руках – книга. В другой – кинжал.       Мария. Палач королевства. Убийца, которую боялись даже советники. И единственный человек на поверхности, который когда-либо говорил с Чарой как с равной.       — Ты умерла? – спросила Мария, склоняя голову набок.       — Не знаю, – честно ответила Чара. — Я упала в дыру. Долго летела. А потом оказалась в цветах.       — В цветах, – повторила палач, и её губы скривились в усмешке, которая не была насмешкой. — Звучит как сказка. А ты знаешь, что я думаю о сказках?       — Сказки придумали слабые, чтобы сильные чувствовали себя виноватыми.       — Умница.       Мария сделала шаг вперёд. Теперь Чара могла разглядеть книгу в её руках – потрёпанный томик в кожаном переплёте, с закладкой из чёрной ленты. «Лжец» Чара помнила эту книгу. Мария написала её, когда король сослал её на три года в северную башню за отказ казнить ребёнка.       — Ты читала? – спросила палач.       — Три раза.       Мария улыбнулась. И в этой улыбке, редкой, как чёрная жемчужина, было что-то, от чего сердце Чары сжалось до размеров горошины.       — Ты всегда была моей лучшей ученицей, – сказала палач. — Жаль, что ты не моя дочь.       Она протянула руку. Чара хотела шагнуть вперёд, прижаться к этой твёрдой, пахнущей порохом и старой кровью груди, вдохнуть запах чернил и железа, который заменял ей материнское молоко.       Но в этот момент темнота дрогнула.       — Ты просыпаешься, – сказала Мария, и её фигура начала таять, как утренний туман. — Помни: не верь тишине. Не верь доброте. И никогда, слышишь, никогда не ешь сладкое, если не знаешь, кто его пёк.       — Мария! – крикнула Чара, протягивая руки к растворяющемуся силуэту. — Не уходи!       — Я всегда с тобой, – донёсся голос. — В каждой твоей тени. В каждом ударе твоего больного сердца. А теперь просыпайся. Там кто-то есть.       Чара открыла глаза.       Комната была почти такой же, как перед сном, камин горел, но уже тише, перейдя на угли, которые мерцали оранжевыми прожилками. Светящиеся кристаллы за окном потускнели, в подземелье тоже была ночь, своя, искусственная, но от этого не менее тёмная. И в этой темноте кто-то был.       Чара не шевелилась. Она лежала неподвижно, как заяц, заслышавший шаги охотника, и слушала. Дыхание. Тихое, частое, детское. Шаги, крадущиеся, старающиеся быть бесшумными, но то и дело спотыкающиеся о ковёр.       «Дверь», – поняла Чара. – «Кто-то вошёл в дверь».       Она медленно, стараясь не скрипеть периной, повернула голову к выходу.       И увидела его.       Азриэль стоял на пороге, закутанный в одеяло, которое волочилось за ним по полу, как королевская мантия. В одной руке он держал подсвечник – тяжёлый, бронзовый, с тремя свечами, которые отбрасывали танцующие тени на стены. В другой – подушку, прижатую к груди так, что виднелись только глаза. На плече висела котомка, сшитая из старой наволочки, из которой торчал угол книги и что-то ещё, свёрнутое в тряпицу. Он замер, когда увидел, что Чара смотрит на него.       — Ты… ты не спишь, – прошептал он виновато.       — Ты думал, я сплю, – так же шёпотом ответила Чара.       — Ну… да.       Они смотрели друг на друга. Азриэль с подсвечником и подушкой, похожий на маленького призрака в своём длинном одеяле. Чара – в кровати, с красными глазами, которые в свете свечей горели, как два уголька.       — Уходи, – сказала Чара. Не зло. Просто устало.       — Я принёс вещи, – не сдавался Азриэль. — Тут тепло. И вкусно. И я буду тихо, честное слово. Я просто… – он запнулся. — Ты выглядела такой одинокой. А когда мне одиноко, я беру подсвечник и иду к маме. Или к папе. Но папа сейчас сердитый, а мама сказала, что тебе нужно отдохнуть, и я не хотел её будить, но я подумал… может, ты не против?       Чара молчала.       Она смотрела на этого странного мальчика с рожками, на его янтарные глаза, на белобрысые вихры, на то, как он трясётся от холода и волнения, но стоит на пороге, будто врос в камень.       «Не верь доброте», – сказала Мария.       «Он просто ребёнок», – ответил другой голос, тот, который Чара пыталась убить годами. – «Такой же ребёнок, как ты».       — У тебя есть вкусняшки? – спросила Чара.       Азриэль просиял. Он ринулся в комнату, забыв про осторожность, и чуть не опрокинул подсвечник на ковёр. Поставил его на столик у камина, скинул одеяло на пол, бросил подушку на стул и начал развязывать котомку дрожащими пальцами.       — Вот! – он вывалил содержимое на кровать прямо перед Чарой. — Я взял из буфета. Это шоколад, это цукаты, это засахаренные орехи, их делает старушка Маффет, она хоть и ворчит, но вкусно, а это… это моё любимое.       Он протянул ей что-то, завёрнутое в пергамент. Чара развернула. Там оказалось печенье – такое же, как на тарелке, но в форме сердечка, с розовой глазурью.       — Мама испекла специально для меня, – сказал Азриэль, садясь на край кровати. — Но я поделился. Потому что ты теперь мой новый лучший друг.       Чара посмотрела на печенье. Потом на Азриэля. Потом на книгу, которая выпала из котомки, потрёпанный томик в кожаном переплёте, с золотым тиснением на корешке. «Сказки подземелья».       — Ты будешь читать? – спросила девочка.       — Если хочешь, – кивнул Азриэль, и его рожки качнулись. — Я умею читать вслух. Мама говорит, у меня хорошо получается. Я меняю голоса для каждого героя.       Чара откусила кусочек печенья. Розовая глазурь таяла на языке, оставляя послевкусие малины.       — Читай, – сказала она.       И Азриэль начал.       Он читал о приключениях маленького монстра по имени Лолох, который искал свой потерянный хвост, и менял голос так старательно, что Чара почти забыла, где находится. Она слушала, жуя шоколад, и смотрела, как свечи на подсвечнике оплывают, и камин догорает, и тени на стенах пляшут свой бесконечный танец. А где-то в глубине её груди, там, где много лет назад умерла маленькая девочка, которая верила в чудеса, что-то шевельнулось. Не надежда. Не радость. Просто — тихий, робкий звук, похожий на то, как скрипит несмазанная дверь, которую открывают в первый раз за сто лет. Решимость.       «Не верь», – прошептала Мария из далёкого сна.       «Слишком поздно», – ответила Чара и откусила ещё печенья.       Азриэль читал до тех пор, пока свечи не догорели. Потом он замолчал, зевнул и, не спрашивая разрешения, забрался на кровать, устроился на другом краю, натянул на себя одеяло — то, которое притащил, потому что его собственное, осталось на ней и свернулся калачиком.       — Спокойной ночи, – прошептал он. — Ты не одна.       Чара смотрела на потолок. На балдахин с золотыми нитями. На тени, которые уже не плясали, а застыли, словно прислушиваясь.       — Спокойной ночи, – ответила она так тихо и закрыла глаза.       Она проснулась от света.       Не того резкого, болезненного солнечного, который врывался в окна замка на поверхности вместе с криками петухов и лязгом подъёмных решёток. Этот свет был другим – мягким, золотисто-зеленоватым, как утренний туман над лесом после дождя. Он просачивался сквозь занавески, ложился на пол светящимися полосами, в которых танцевали пылинки. Чара открыла глаза и несколько секунд не понимала, где находится. Потолок был слишком высоким. Кровать – слишком большой. В воздухе пахло ванилью, старой бумагой и… молоком. Тёплым молоком с корицей, которое она пила вчера перед сном. А ещё рядом кто-то сопел.       Она медленно повернула голову. Азриэль лежал на другом краю кровати, раскинувшись звёздочкой, одеяло сползло на пол, рубашка задралась, обнажая круглый живот, а рот был приоткрыт, и из него вырывалось тихое, свистящее дыхание. Во сне его рожки светились, едва заметно, как светлячки в траве.       «Он остался», – с каким-то странным удивлением подумала Чара. – «Он правда остался».       Она ожидала, что этот сын королевы монстров – принц, пусть и маленький, окажется капризным, избалованным существом, которое поиграет с новой игрушкой и бросит. Но он лежал здесь, на чужой для него постели, на самом деле, всё здесь было его, но Чара почему-то думала именно так, с шоколадной крошкой в волосах и книгой, которую так и не дочитал – она валялась на подушке, раскрытая на середине.       «Он странный», – решила Чара. — «Как и всё здесь».       Она села. Перина заскрипела, и Азриэль тут же прекратил сопеть. Его веки дрогнули, жёлтые глаза открылись, мутные со сна, ничего не понимающие.       — М? – произнёс он. — Чара? Ты уже встала?       — Я всегда встаю рано, – сказала девочка. — На поверхности встают с рассветом.       — А что такое рассвет? – Азриэль потёр глаза кулаком, зевнул и сел, поправляя сползшую рубашку. — Это когда солнце? Я читал про солнце. Оно горячее и жёлтое. Как сыр, только больше.       Чара моргнула.       — Ты сравниваешь солнце с сыром?       — А оно разве не похоже? – Азриэль склонил голову набок, и его рожки сверкнули в утреннем свете. — Круглое, жёлтое. Я бы хотел его попробовать. Но мама говорит, что солнце несъедобное, и вообще оно слишком далеко.       Чара не знала, что на это ответить. На поверхности дети задавали другие вопросы. Например, «правда ли, что принцесса проклята и если до неё дотронуться, то умрёшь?». Или «почему у неё красные глаза, она вампир?». Никто никогда не спрашивал, можно ли съесть солнце.       — Вставай, – сказала она, отворачиваясь. — Твоя мать, наверное, уже ищет тебя.       Азриэль подскочил как ошпаренный.       — Ой! Точно! Мама! Я же ушёл без спроса! – он заметался по кровати, собирая одеяло, подушку, книгу, подсвечник, который так и стоял на столике, весь в застывших каплях воска. — Она, наверное, обыскала весь замок! Она будет сердиться! А когда мама сердится, она… она очень громко вздыхает. И у неё дёргается глаз.       Чара наблюдала за его паникой с отстранённым любопытством. Она никогда не боялась, что её мать будет сердиться. Её мать умерла при родах. И, возможно, это было единственное доброе дело, которое та сделала для своей дочери, не заставила её смотреть в глаза, полные разочарования.       — Ступай, – сказала Чара. — Я скажу, что ты не мешал. Если спросят.       Азриэль замер. Посмотрел на неё так, будто она только что подарила ему вторую жизнь.       — Правда? – прошептал он. — Ты не выдашь меня?       — Я умею хранить тайны, – ответила Чара.       Азриэль улыбнулся той ослепительной, солнечной улыбкой, от которой у Чары заныло под ложечкой. Потом он схватил свои вещи в охапку, одеяло волочилось по полу, книга выскальзывала, подсвечник грозил упасть и выбежал в коридор, на ходу крикнув:       — Я вернусь после завтрака! И покажу тебе всё-всё-всё! Жди меня!       Дверь хлопнула. Чара осталась одна.       Она посидела ещё немного, прислушиваясь к тишине. Потом встала, подошла к окну. Светящиеся кристаллы на потолке пещеры уже разгорелись ярче, в Подземелье тоже было своё утро, и оно начиналось с того, что магические камни просыпались, наполняя мир золотистым сиянием.       «Красиво», – признала Чара. – «Как сон. Как сказка, которую рассказывают детям перед сном».       Но она знала, что сказки кончаются. Всегда. И чем красивее начало, тем кровавее финал.       Завтрак принесли через полчаса. Чара уже успела умыться, из кувшина, который стоял на туалетном столике, вода была холодной, с привкусом металла, но чистой и решила причесать волосы гребнем, лежавшим там же. Она смотрела в зеркало, большое, в резной раме, с мутноватым стеклом и видела там чужое лицо. Каштановые волосы, всё ещё влажные, лежали тяжёлыми прядями. Красные глаза в этом зеркале, они казались фиолетовыми. Губы – бледные, с трещинкой посередине. Кожа – белая, как бумага, на которой Мария писала свои книги.       «Ты похожа на привидение», – сказала бы Мария. – «Но приведениям хотя бы не нужна еда».       Дверь тихо скрипнула. Чара обернулась. На пороге стояла монстр – девушка, похожая на кролика, с длинными ушами, которые свисали почти до пояса, с темными короткими волосами, в очках – в круглой оправе, и мягкой серой шёрсткой на руках. Она держала поднос, на котором лежало что-то, аккуратно сложенное.       — Приветствую, госпожа, – сказала крольчиха, и её голос был тихим, как шорох листьев. — Королева велела передать вам это. И просить спуститься к завтраку, когда будете готовы.       Она поставила поднос на стул, поклонилась и вышла, не поднимая глаз. Чара подошла к подносу. На нём лежало платье. Она никогда не видела таких платьев. Даже в королевской гардеробной на поверхности, где хранились наряды её матери, умершей задолго до её рождения, не было ничего подобного.       Ткань была нежной, как лепесток розы, и переливалась всеми оттенками от тёмно-вишнёвого до алого, в зависимости от того, как падал свет. Лиф расшит золотыми нитями, с мелкими жемчужинами, вплетёнными в узор, который повторял герб Дриммуров. Рукава – длинные, до запястья, с застёжками в виде крошечных розочек из того же металла. Юбка – пышная, но лёгкая, как облако, с несколькими слоями, которые делали её почти воздушной. И пояс – тонкий, кожаный. Рядом лежали туфли – мягкие, из бархата, того же вишнёвого цвета, и гребень для волос с драгоценными камнями, которые переливались красным и чёрным.       Чара смотрела на это богатство и не могла пошевелиться.       «Это ловушка», – прошептал голос Марии у неё в голове. – «Они наряжают тебя как куклу, чтобы ты забыла, зачем пришла».       Но другой голос, тихий, почти неразличимый, возражал:       «А может, они просто хотят, чтобы тебе было хорошо? Хотя бы раз в жизни?»       Чара стояла перед зеркалом долго. Потом, не спеша, оделась. Платье сидело идеально. Будто его шили по её меркам, хотя вчера она была в чужом шерстяном мешке, и Ториэль не могла знать её размеров. Но магия, наверное, могла всё. Или просто монстры умели видеть то, что не замечают люди. Она повернулась перед зеркалом. Юбка колыхнулась, как вода в пруду. Жемчужины на лифе засверкали в свете кристаллов. В отражении стояла не Чара, проклятая принцесса, которую боялись даже слуги. В отражении стояла настоящая принцесса. Та, кем она должна была быть, если бы не родилась с анемией и красными глазами, которые пугали людей.       — Красиво, – сказала она вслух. И это слово показалось ей чужим. Она никогда не называла себя красивой. Но сейчас, глядя в зеркало, она почти поверила.       Завтрак проходил в той же малой столовой, что и ужин. Когда Чара вошла, неслышно, как тень, потому что она всегда ходила неслышно, этому её тоже научила Мария, Ториэль уже сидела за столом. Королева монстров сегодня была в тёмно-синем платье, с серебряной диадемой в волосах, которая мерцала при каждом её движении. Она выглядела уставшей, под глазами залегли тени, а уголки губ опустились, словно она не спала всю ночь. Но когда она увидела Чару, её лицо преобразилось.       — О, дитя, – выдохнула Ториэль, и в её голосе было столько восхищения, что Чара опустила глаза. — Ты прекрасна. Это платье… я знала, что оно тебе подойдёт.       — Спасибо, – Чара села на тот же стул, что и вчера, напротив окна, откуда был виден сад. — Оно… очень красивое.       Ториэль хлопнула в ладоши, и в столовую вошли слуги, те же самые, что и вчера, но сегодня их было больше. Они несли подносы с едой, столько, что стол прогнулся. Чара смотрела на это изобилие и не знала, с чего начать.       — Ешь, – ласково сказала Ториэль, пододвигая к ней тарелку с омлетом. — Ты слишком худая. Нужно набирать силы.       Завтрак состоял из омлета с травами, такими ароматными, что у Чары закружилась голова, тостов с джемом, кусочка пирога с яблоками, вчерашний был вкуснее, но и этот таял во рту, тарелки свежих ягод, которые росли только в Подземелье, синих, с кислинкой, и чашки горячего шоколада.       Шоколад.       Чара никогда не пробовала шоколад. На поверхности какао-бобы стоили дороже золота, и даже королевская семья позволяла себе этот напиток только по большим праздникам. А здесь, в подземном дворце монстров, его подавали обычным утром, как воду. Она сделала глоток. Горячая жидкость обожгла язык, растеклась по горлу, согрела изнутри так, что слёзы сами навернулись на глаза.       — Вкусно? – спросил кто-то сбоку.       Чара обернулась. Азриэль сидел за столом, она не заметила, когда он вошёл – и смотрел на неё с таким выражением, будто от её ответа зависела его жизнь.       — Да, – сказала Чара. — Очень.       Мальчик просиял и тут же начал накладывать себе омлет, болтая без умолку:       — А я люблю с мёдом! А ты? А мама говорит, что мёд полезный, потому что его делают пчёлы, а пчёлы – трудолюбивые. А ты знаешь, что в Подземелье есть свои пчёлы? Они светятся! И их мёд тоже светится, если смотреть на него в темноте! А сегодня я покажу тебе…       — Азриэль, – мягко прервала его Ториэль. — Дай гостье поесть. Потом будешь показывать.       Мальчик затих, но его ноги под столом дёргались от нетерпения. Он то и дело поглядывал на Чару, потом на мать, потом на дверь и обратно. Чара ела медленно, стараясь запомнить каждый вкус. Она не знала, сколько продлится этот сон, но хотела унести из него хотя бы воспоминание о том, что такое быть сытой и тёплой.       После завтрака Азриэль схватил её за руку, Чара вздрогнула от неожиданности, но не отдёрнула — и потащил по коридорам замка.       — Сначала я покажу тебе тронный зал! – объявил он. — Потом библиотеку! Потом кухню, там можно стащить печенье, если Маффет не смотрит! Потом сад! Потом…       — Азриэль, – остановила его Чара. — Я не могу всё запомнить сразу. Давай медленнее.       — Нельзя медленнее, – серьёзно ответил мальчик. — Времени мало. Ты же уйдёшь когда-нибудь? Я хочу, чтобы ты запомнила, как здесь хорошо. Тогда, может быть, ты вернёшься.       Чара промолчала. Они пошли.       Тронный зал был огромным. Чара, войдя в него, почувствовала себя муравьём в соборе. Колонны уходили вверх так высоко, что их вершины тонули в полумраке, и только светящиеся кристаллы, вделанные в капители, указывали, где кончается камень и начинается тьма. Пол был выложен чёрным мрамором с золотыми прожилками, и каждый шаг отдавался эхом, которое умирало где-то под сводами, не решаясь вернуться. В дальнем конце зала, на возвышении, стояли два трона. Один массивный, из тёмного дерева и железа, с высокой спинкой, на которой был вырезан герб семьи Дриммуров. Второй – поменьше, изящнее, обтянутый бархатом цвета слоновой кости.       — Папин и мамин, – пояснил Азриэль, показывая на троны. — Но папа сейчас редко здесь сидит. Он больше в своём кабинете. Грустит.       — О чём? – спросила Чара, хотя догадывалась.       — О детях, – тихо сказал мальчик. —О тех, кто умер. И о тех, кто не родился. Папа грустит всегда. Но иногда он грустит тихо, а иногда громко, тогда двери хлопают и все слуги прячутся.       Чара посмотрела на пустой трон короля. Ей вдруг захотелось увидеть этого человека, монстра, который потерял столько же, сколько и она, но почему-то продолжал жить.       «Он слабый», – подумала она. – «Слабый, потому что не умеет умирать. Как и я».       Азриэль потянул её дальше. Библиотека находилась в западном крыле и занимала три этажа. Чара замерла на пороге, забыв дышать. Книги. Тысячи книг. Десятки тысяч. Они стояли на полках от пола до потолка, лежали на столах, громоздились на стульях, валялись на подоконниках. Некоторые были старыми — с кожаными переплётами, потрескавшимися от времени, с медными застёжками, покрытыми паутиной. Другие – новыми, в ярких обложках, с золотым тиснением. Третьи – вообще странными: сделанными из бересты, из пергамента, из металлических пластин, скреплённых кольцами.       — Это самая большая библиотека в Подземелье, – с гордостью сказал Азриэль. — Здесь есть всё. И даже больше. Мама говорит, что если читать по одной книге в день, то не хватит и тысячи лет, чтобы прочитать всё.       Чара подошла к ближайшему стеллажу. Провела пальцем по корешкам. «История войны людей и монстров». «Анатомия магии». «Сборник сказок для маленьких монстров». «Трактат о свойствах решимости».       — Можно взять почитать? – спросила она.       — Конечно! – Азриэль подбежал к ней, чуть не сбив с ног. — Ты можешь брать любые. Даже те, что в запретной секции. Но в запретной секции скучно – там только заклинания и рецепты ядов.       Чара вздрогнула.       — Рецепты ядов?       — Ну да, – пожал плечами мальчик. — Для врагов. Папа говорит, что если враг сильный, его можно отравить.       Чара посмотрела на Азриэля, на его ясные глаза, на улыбку, на крошку от печенья, прилипшую к щеке. Он говорил об убийстве так же легко, как другие дети говорят об игрушках.       «Он не понимает, что такое смерть», – поняла Чара. – «Он никогда не видел, как гаснут глаза. Как кровь вытекает из тела. Как Мария сдирает кожу с изменников, чтобы они назвали имена сообщников».       — Покажи мне запретную секцию, – сказала она.       Азриэль удивился, но кивнул.       Запретная секция находилась на третьем этаже, за тяжёлой дубовой дверью с тремя замками. Азриэль открыл их без ключа, просто положил ладонь на дверь, и замки щёлкнули сами.       — Магия крови, – пояснил он. — Только члены королевской семьи могут войти.       Комната была маленькой, намного меньше, чем Чара ожидала. Всего несколько стеллажей, но на каждом – книги, которые пульсировали слабым светом, будто были живыми. Чара взяла одну наугад. «Энциклопедия ядов Подземелья». Открыла. Рисунки грибов, растений, минералов. Схемы действия на организм монстров и людей. Дозировки. Противоядия. Она закрыла книгу, положила на место.       — Пойдём, – сказала она Азриэлю. — Покажи мне что-нибудь весёлое.       Кухня оказалась самым уютным местом в замке.       Она находилась в подвальном этаже, низкие своды, запах хлеба и корицы, огромный очаг, в котором горел огонь, и длинные столы, за которыми слуги готовили еду. Главной здесь былы Маффет, похожая на помесь паука и человека, с седыми волосами, завязанные в два высоких пучка. Она ворчала, когда Азриэль забежал на кухню, ворчала, когда Чара вошла следом, и ворчала, когда мальчик попытался стащить печенье с противня.       — Ваше высочество, – проговорила Маффет, шлёпая Азриэля по рукам полотенцем. — Сколько раз говорить – сначала спросить, потом взять и вообще, я только полы помыла!       — Маффет, это Чара! – объявил Азриэль, потирая ударенную ладонь. — Она упала с поверхности! Она будет жить у нас!       Женщина замерла, посмотрел на Чару, долго, внимательно, так, что девочке захотелось спрятаться. Потом её лицо смягчилось.       — Значит, новая душа, – сказала она. — Худющая какая. Королева не кормит тебя, что ли?       — Кормит, – ответила Чара. — Я просто всегда такой была.       Маффет хмыкнула. Полезла в печь, достала оттуда пирог, румяный, с хрустящей корочкой и поставила перед ней.       — Ешь, – сказала она. — И не слушай этого сорванца. Он хороший, но у него голова дырявая.       Азриэль обиженно надул губы, но тут же забыл об обиде, увидев, как Чара откусывает пирог.       — Вкусно? – спросил он.       — Вкусно, – ответила Чара.       В сад они вышли уже под вечер.       Искусственное небо Подземелья темнело, кристаллы на потолке тускнели, уступая место ночным, которые светились бледно-голубым. Ветер, тёплый, пахнущий землёй и цветами колыхал кроны деревьев, которых Чара никогда не видела на поверхности: с серебряными листьями, с плодами, похожими на звёзды, с корнями, которые светились в темноте. Азриэль бегал по дорожкам, показывая то одну клумбу, то другую, то фонтан, в котором плавали рыбы. Он был везде одновременно — шумел, смеялся, звал её за собой, и Чара шла, сама не понимая зачем.       — А это моё любимое место! – Азриэль остановился у старого дуба, такого огромного, что его ветви касались потолка пещеры. — Здесь я играю, когда папа грустит, а мама занята. Хочешь, покажу тайник?       — Покажи, – равнодушно сказала Чара, но внутри у неё что-то ёкнуло.       Тайник оказался дуплом, выложенным изнутри мхом. В нём лежали камешки, перья, засушенные цветы, пара старых игрушек – всё то, что дети собирают в свои маленькие сокровищницы.       — Здесь мои сокровища, – торжественно сказал Азриэль. — А ты можешь положить что-нибудь своё. Если хочешь.       Чара подумала. У неё не было ничего своего, ничего, что она взяла бы с поверхности. Нож? Он остался в кармане того платья, которое она носила вчера. Но нож не был сокровищем. Нож был инструментом. Она вынула из волос гребень, тот самый, с драгоценными камнями – и положила в дупло.       — Это на память, – сказала она. — Если я когда-нибудь уйду.       Азриэль посмотрел на неё с такой тоской, что Чаре стало больно.       — Не уходи, – прошептал он. — Пожалуйста.       Чара не ответила.       А на поверхности, за много миль от горы Эбботт, в королевском замке, где люди молились своим богам и боялись своих же теней, была ночь. И в эту ночь никто не спал.       — Пропала, – сказал король, и его голос был таким тихим, что советники наклонились вперёд, чтобы расслышать. — Моя дочь пропала.       Ему было всё равно. Чара была для него обузой – напоминанием о женщине, которую он не смог спасти, о проклятии, которое тянулось за родом, о крови, которую нельзя было пролить, но которая текла сама. И всё же она была принцессой. А потеря принцессы – это скандал.       — Ищите, – велел король и ушёл в свои покои, оставив советников перешёптываться и строить догадки.       Мария узнала о пропаже Чары на рассвете. Она стояла у окна своей башни – той самой, куда её сослали три года назад – и смотрела на восток, где небо начинало розоветь. В руках у неё был кинжал – тот самый, которым она казнила предателей, и книга – «Лжец», которую она переписывала в четвёртый раз, потому что первые три сожгли по приказу короля.       — Ваше величество, – сказал посыльный, заглядывая в дверь. — Принцесса пропала.       Мария не обернулась.       — Когда?       — Два дня назад. Король приказал искать, но… никто не знает, куда она могла пойти.       — Я знаю, – тихо сказала Мария. — Она пошла туда, куда я советовала ей не ходить.       Она вспомнила тот разговор – неделю назад, когда Чара пришла к ней в башню с красными глазами, полными решимости, и спросила:       — Мария, если я упаду в гору Эбботт, я умру или попаду в подземелье?       Мария тогда замерла. Посмотрела на девочку, на её бледное лицо, на худые руки, на шрамы, которые не заживали – и ответила:       — Ты попадёшь в Подземелье. Ты умрёшь не сразу.       — А потом?       — А потом – что будет. Твоя душа нужна монстрам.       Чара кивнула, будто это было самым обычным делом – обсуждать собственную смерть за чашкой чая.       — Ты не пойдёшь, – сказала тогда Мария, и это был не приказ, а мольба. – Ты нужна мне. Ты – единственный человек в этом мире, который смотрит на меня как на человека.       — Я не могу остаться, – ответила Чара. — Я слишком больна. Я умираю каждый день по чуть-чуть. Лучше умереть сразу, с пользой.       — Какая польза в том, что монстры вырвутся на поверхность и убьют нас всех?       — А какая польза в том, что я сгнию в этой башне, не сделав ни одного доброго дела?       Мария не знала, что ответить. И вот теперь Чара ушла. И Мария знала, она не вернётся.       — Отправь гонца к горе Эбботт, – сказала палач посыльному. — Пусть ищет следы. И если найдёт – не лезет. Я приду сама.       Посыльный поклонился и исчез. Мария осталась одна. Она смотрела на розовеющее небо и думала о девочке с красными глазами, которая называла её своим другом. И впервые за много лет её глаза наполнились слезами.       — Дура, – прошептала она. — Глупая, маленькая дура. Ты даже не взяла с собой тёплую накидку.       Она развернулась, подошла к своему сундуку, достала оттуда тёмный плащ, тот, в котором она ходила на казни – и накинула на плечи. Кинжал она сунула за пояс. Книгу – в сумку.       — Я найду тебя, Чара, – сказала Мария, выходя из башни. — Даже если мне придётся перевернуть весь мир. Или убить каждого монстра в Подземелье.       Она спустилась во двор, где уже ждала лошадь: чёрная, с красными глазами, такая же мрачная, как её хозяйка. Вскочила в седло и поскакала к горе Эбботт, не оглядываясь. Ветер трепал её седые волосы, развевал полы плаща. В небе гасли звёзды. И где-то далеко-далеко, под землёй, спала девочка, которая даже не подозревала, что её кто-то ищет.       На поверхности шли месяцы. Осень сменилась зимой, зима – весной. Королевские ищейки обыскали каждый куст у подножия горы Эбботт, каждый овраг, каждую пещеру, куда можно было залезть без специальной подготовки. Они не нашли ничего ни клочка одежды, ни следа крови, ни даже обломка ногтя.       — Она провалилась под землю, – доложил главный советник королю. — Туда, где живут монстры.       Король побледнел. Он не любил свою дочь, возможно, даже ненавидел её за то, что она напоминала ему о мёртвой жене и проклятии, которое тянулось за родом. Но потерять принцессу – это было позором. Потерять её в горе, где заперты древние враги человечества, – это был скандал, способный поколебать трон.       — Ищите тело, – приказал король. — Живой она не выживет. Монстры убивают людей. Это известно всем.       Ищейки продолжили поиски. Теперь они искали не следы, они искали останки. Обглоданные кости, лоскуты платья, что-нибудь, что можно было положить в гроб и похоронить с королевскими почестями, закрыв вопрос раз и навсегда.       Мария не участвовала в этих поисках. Она ушла в ночь, когда услышала весть о пропаже, и больше никто её не видел. Палач, который служил короне двадцать лет, исчез, как исчезают тени на рассвете. Поговаривали, что она отправилась к горе Эбботт одна, без оружия, без припасов, только с кинжалом и книгой. Поговаривали, что она спустилась в ту самую дыру, куда упала Чара. Поговаривали, что она умерла по пути.       Но никто не знал наверняка.       Время на поверхности текло медленно, как смола. Дни тянулись, превращаясь в недели, недели — в месяцы, и каждый новый день приносил только одно: ничего. Ни тела. Ни вестей. Ни надежды.       В Подземелье время текло иначе.       Здесь не было смены сезонов, только кристаллы, которые светили ярче или тусклее в зависимости от фазы магического цикла. Здесь не было спешки, монстры не знали, что такое время и королевские указы, которые нужно исполнить к завтрашнему утру. Здесь было тепло, сытно и безопасно, по крайней мере, для тех, кого приняла королевская семья.       Чара жила в этом мире уже несколько месяцев. Она перестала считать дни после того, как Азриэль притащил в её комнату свечи, подсвечник и книгу сказок. Теперь время измерялось событиями, пикниками, прогулками, новыми знакомствами, смехом, который она не слышала от себя никогда раньше.       Она полюбила шоколад. Это была не просто привязанность – это было нечто большее, почти религиозное поклонение. Каждое утро, когда служанка приносила ей чашку горячего шоколада, Чара закрывала глаза и делала первый глоток медленно-медленно, как пьют вино, которое может оказаться последним. Горячая жидкость обжигала губы, растекалась по языку, спускалась вниз, в желудок, и оттуда тепло расходилось по всему телу, согревая то, что давно отвыкло от тепла.       — Ты пьёшь его так, будто это лекарство, – заметила однажды Ториэль.       — Может быть, так и есть, – ответила Чара, ставя чашку на блюдце. — Может быть, это единственное лекарство, которое мне нужно.       Королева ничего не сказала. Но после этого случая шоколада в замке стало больше. Маффет, пожилая повариха, научилась делать шоколадные пироги, шоколадные пудинги, шоколадные конфеты с орехами и марципаном. Чара пробовала всё и хвалила каждое блюдо, не из вежливости, а потому что это было вкусно.       — Ты растолстеешь, – пошутил однажды Азриэль, глядя, как она уплетает третью порцию шоколадного мусса.       — Я никогда не толстела, – ответила Чара. — И не растолстею. Это проклятие или благословение моей болезни.       Азриэль не понял, о чём она говорит, и не стал спрашивать. Он просто взял ложку и полез в её тарелку, потому что шоколадный мусс был слишком вкусным, чтобы оставлять его кому-то одному.       Их дни были заполнены до краёв.       Прогулки по саду стали ритуалом. Каждое утро, после завтрака, Азриэль брал Чару за руку, он всегда брал её за руку, как будто боялся, что она растворится в воздухе, если он отпустит и вёл её в сад.       — Сегодня я покажу тебе самый лучший куст, – сказал он однажды. — На нём растут ягоды, которые меняют цвет, когда их трогаешь.       Куст и правда был чудесным. Маленькие синие ягоды, похожие на бусины, когда Азриэль дотрагивался до них, становились красными. Когда Чара дотрагивалась – фиолетовыми. Они набрали целую корзинку, отнесли Маффет, и та испекла из них пирог. Пирог получился сладким с кислинкой, и Чара съела два куска, хотя обычно ела мало.       — Тебе нравится здесь? – спросил Азриэль, когда они сидели на скамейке под старым дубом.       — Да, – ответила Чара. И это была правда.       — Больше, чем на поверхности?       Чара задумалась. Поверхность – это холодные камни замка, это взгляды слуг, которые отводили глаза, будто боялись заразиться, это Мария – единственный тёплый человек в ледяном мире, это боль, которая приходила каждую ночь, и страх, который никогда не уходил.       — Здесь лучше, – сказала она. — Намного.       Азриэль улыбнулся.       — Тогда оставайся навсегда, – сказал он. — Я попрошу маму. Она сделает так, чтобы ты осталась.       Чара не ответила. Она знала, что это невозможно, что рано или поздно ей придётся уйти, отдать душу, разрушить барьер или умереть от болезни. Но сейчас, под этим фальшивым небом, с мальчиком, который держал её за руку, она позволила себе поверить в чудо. Хотя бы на минуту.       Улиточный пирог стал для неё испытанием. Ториэль пекла его раз в месяц, по древнему семейному рецепту, который передавался в роду Дриммуров поколениями. Чара вежливо брала кусочек, откусывала, улыбалась и говорила «очень вкусно». Но на самом деле она ненавидела улиточный пирог. В нём было что-то склизкое, солёное и одновременно приторное, от чего желудок сворачивался в узел.       — Ты не обязана его есть, – сказал однажды Азриэль, заметив, как она прячет кусок под салфетку. — Я тоже его не люблю. Но маме приятно, когда мы едим.       — Поэтому я и ем, – ответила Чара. — Маме приятно.       Азриэль хитро прищурился, достал из-под стола что-то завёрнутое в пергамент и протянул ей.       — Это шоколадный кекс, – прошептал он. — Он отобьёт вкус улиток.       Чара взяла кекс, откусила. Шоколад растаял на языке, перекрывая всё: и соль, и слизь, и приторную сладость улиточного пирога.       — Ты очень хитрый, – сказала она.       — Я принц, – гордо ответил Азриэль. — Принцы должны быть хитрыми. Иначе их съедят враги.       — А у тебя есть враги?       — Нет. Но если появятся, я буду готов.       Он показал ей деревянный меч, который выстругала Маффет. Чара взяла его в руки. Лёгкий, неудобный, с плохо прилаженной рукоятью.       — Я научу тебя им пользоваться, – пообещал Азриэль. — А ты научишь меня рисовать.       — Идёт, – сказала Чара.       Они ударили по рукам. Это был их первый договор.       Река стала местом, куда они сбегали, когда в замке становилось слишком душно. Она протекала в получасе ходьбы от дворца, там, где кристаллы на потолке роняли свет прямо на воду, и она казалась золотой, как расплавленный мёд. Вода была холодной, обжигающе холодной, особенно по утрам, но Азриэль не боялся холода.       — Иди сюда! – кричал он, стоя по пояс в реке и брызгаясь. — Вода тёплая! Почти!       Чара разувалась, осторожно ступала на прибрежные камни, морщилась от холода, но заходила всё глубже. Она не умела плавать, на поверхности её ни разу не водили к воде, боясь, что проклятая принцесса утонет. Но здесь, в Подземелье, она училась. Азриэль был терпеливым учителем. Он поддерживал её за живот, когда она ложилась на воду, кричал «не бойся, я держу», и смеялся, когда она фыркала, наглотавшись воды.       — Ты смешная, когда злишься, – сказал он однажды, глядя, как Чара отплёвывается.       — Я не злюсь.       — Злишься. У тебя глаза горят. Красным.       Чара замерла. Потом, неожиданно для себя, рассмеялась. Сначала тихо, потом громче, потом взахлёб, сжимая живот руками, потому что смех вырывался откуда-то из глубины, куда она не заглядывала годами. Азриэль смотрел на неё с восхищением.       — Ты красивая, когда смеёшься, – сказал он. — Тебе стоит смеяться почаще.       Чара перестала смеяться. Посмотрела на свои руки, бледные, с синими венами, дрожащие от холода.       — Я постараюсь, – ответила она.       Библиотека стала их убежищем в дождливые дни, хотя дождя в Подземелье не было, были дни, когда кристаллы тускнели, и весь мир погружался в серый полумрак. Они сидели в дальнем углу, на старом диване, обтянутом выцветшим бархатом, и читали вслух по очереди. Азриэль любил приключенческие романы – про рыцарей, драконов и принцесс. Чара любила трактаты – по истории, магии, медицине.       — Как ты можешь это читать? – возмущался Азриэль, глядя, как она штудирует книгу о свойствах решимости. — Там же нет картинок!       — Картинки у меня в голове, – отвечала Чара. — Я представляю, о чём пишут.       — А я не могу. Мне нужно видеть.       Она закрыла трактат, взяла с полки книгу сказок.       — Хорошо. Тогда почитай мне, пожалуйста.       Азриэль читал с выражением, менял голоса для каждого героя, размахивал руками, иногда вскакивал с дивана и изображал битву с драконом. Чара смотрела на него и улыбалась. Уголками губ. Но в этот раз чуть шире, чем обычно.       Однажды, когда Азриэль уснул на диване, положив голову ей на колени, Чара осторожно провела рукой по его волосам, мягким, светлым, с маленькими рожками, которые тёплыми бугорками выступали из-под прядей.       — Ты такой хороший, – прошептала она. — Слишком хороший для этого мира. Никогда не меняйся.       Первым из тех, кого Чара встретила за пределами семьи, был Санс. Это случилось на второй месяц её пребывания в Подземелье. Ториэль, обеспокоенная её бледностью и постоянной усталостью, решила показать девочку королевскому врачу. Доктор Гастер жил в лаборатории, длинном, приземистом здании за дворцом, откуда доносились шипение, треск и иногда странные звуки, похожие на плач.       — Не бойся, – сказала Ториэль, когда они подошли к двери. — Гастер странный, но безобидный.       Чара не боялась. Она давно перестала бояться чего-либо.       Лаборатория оказалась огромной, с высокими потолками, заставленными приборами, колбами, книгами и странными механизмами, назначение которых Чара не могла угадать. В углу стояла машина, которая мерцала голубоватым светом и издавала низкое гудение, как живое существо.       — Королева, – раздался голос спокойный, с лёгкой хрипотцой. — Вы привели новую пациентку?       Из-за стола поднялся монстр.       Доктор Гастер был высоким, очень высоким, почти два метра, с бледной кожей и... Отверстиями в ладонях. Два обычных, серых глаза смотрели на Чару с любопытством, будто видели то, что скрыто от взорв других существ. На Гастере был белый халат, заляпанный чем-то разноцветным, и очки, которые он поправлял каждые несколько секунд. Когда он взял Чару за запястье, чтобы проверить пульс, его прикосновение было холодным, как лёд.       — Анемия, – сказал он после короткого осмотра. — Тяжёлая форма. Но не только. Здесь что-то ещё.       — Что? – спросила Ториэль.       — Я не знаю, – честно ответил Гастер. — Мне нужно взять кровь. Провести анализы. Может быть, мой ассистент разберётся.       Он хлопнул в ладоши.       — Санс!       Из-за ширмы вынырнул юноша. Он был молод, лет восемнадцати на вид, с круглым лицом, светлыми, почти пепельными волосами, которые торчали в разные стороны, и глазами, которые светились тускло-голубым. На нём был такой же белый халат, но ещё более грязный, и огромные защитные очки, сдвинутые на лоб.       — Босс, вы звали? – спросил он, вытирая руки о тряпку. — Я калибрую детектор решимости, он опять показывает ерунду.       — Потом, – отмахнулся Гастер. — Сначала пациентка. Возьми кровь, сделай развёрнутый анализ. Мне нужно знать, почему она такая бледная.       Санс подошёл к Чаре, и она заметила, как его глаза расширились, когда он увидел её.       — Человек, – сказал он тихо. — Давно у нас не было человеческих пациентов.       — Последний был пятьдесят лет назад, – добавил Гастер. — И то — мёртвый.       — Босс, вы пугаете пациента, – вздохнул Санс.       — Я констатирую факты.       Чара смотрела на этих двоих: странного учёного с отверстиями в ладонях и его молодого ассистента – и не чувствовала страха. Она привыкла к иглам, кровопотерям и странным диагнозам.       — Берите, – сказала она, протягивая руку. — Я не боюсь.       Санс взял кровь аккуратно, почти не больно, и Чара даже не вздрогнула. Он набрал тёмно-алую жидкость в стеклянную трубочку, поставил в штатив, добавил какие-то реактивы из колб, и они с Гастером склонились над микроскопом, перешёптываясь и качая головами.       — Что-то не так? – спросила Ториэль.       — Всё не так, – пробормотал Гастер, не отрываясь от окуляра. – Клетки. Они делятся слишком быстро и слишком много.       — Это опасно?       — Это смертельно. Вопрос времени.       Чара посмотрела на свои руки, бледные, дрожащие. Она знала, что умрёт. Знала с детства. Но слышать это от врача, который видел сотни пациентов, было по-другому.       — Сколько? – спросила она.       Гастер оторвался от микроскопа, посмотрел на неё.       — Я не знаю. Год. Два. Может быть, пять. У нас нет лекарства от такой болезни, потому что мы не знаем, что это такое... Если бы знали, что это такое...но мы не знаем, что это такое. Возможно, это новый вид порчи крови.       — Порча крови? — Ториэль побледнела.       — Да. Болезнь крови. Но мы не можем этого доказать, потому что у нас нет оборудования. И потому что никто раньше не сталкивался с таким.       Чара кивнула, будто услышала прогноз погоды.       — Я поняла. Спасибо.       Она встала, поклонилась и вышла из лаборатории. Ториэль пошла за ней, но Чара жестом остановила её.       — Я хочу побыть одна, – сказала она.       Королева не стала спорить.       Санс нашёл её в саду, на скамейке под старым дубом. Чара сидела, сжавшись в комок, и смотрела на свои колени.       — Можно? – спросил он, показывая на место рядом.       — Садитесь.       Он сел. Некоторое время они молчали.       — Я не хотел говорить при боссе, – начал Санс. — Но анализ крови показал кое-что ещё. Твоя решимость.       — Моя решимость? – Чара подняла голову.       — Да. У тебя её очень много. Нечеловечески много. Я таких показателей не видел даже у монстров. Твоя душа, она... она не сдаётся. Даже когда тело умирает.       — И что это значит?       — Это значит, что ты можешь жить дольше, чем предсказывает босс. Если твоя решимость переборет болезнь. Или хотя бы задержит её.       Чара задумалась. Решимость. То самое качество, которое заставило её упасть в дыру. То, что привело её сюда, в этот странный мир, где монстры пекли улиточные пироги, а принцы читали сказки вслух.       — Спасибо, – сказала она. — За честность.       — Ты не похожа на других людей, – сказал Санс, глядя на кристаллы на потолке. — Другие боялись. Плакали. Молили о пощаде. А ты – нет.       — Я давно перестала бояться, – ответила Чара. — Когда поняла, что смерть – не самое страшное.       — А что самое страшное?       — Жить, но не чувствовать, что живёшь.       Санс замолчал. Потом достал из кармана халата что-то завёрнутое в пергамент и протянул ей.       — Это шоколадная конфета, – сказал он. — Босс разрешил мне иногда их есть, когда я долго работаю. Но сегодня я не хочу. Возьми.       Чара взяла конфету, развернула. Шоколад таял на языке, сладкий, горьковатый, с ореховой ноткой.       — Вкусная, – сказала она.       — Я знаю, – улыбнулся Санс. — Я их сам делаю. Считай, бизнес открыл!       Папирус появился в жизни Чары на третьей неделе после визита к Гастеру. Санс пришёл в замок не один – за ним тащился маленький мальчик, который был на голову ниже своего брата, но громче в десять раз.       — САНС! ТЫ ЗАБЫЛ МОЮ ЛЮБИМУЮ МАФЫНКУ! – кричал ребёнок, дёргая брата за полу халата. – МЫ ДОЛЖНЫ ВЕРНУТЬСЯ! СЕЙЧАС ЖЕ!       — Папирус, – устало сказал Санс, — мы не можем вернуться, потому что я уже на работе. Твоя машинка подождёт.       — НЕТ! ОНА НЕ ПОДОЖДЁТ! ОНА ОДИНОКАЯ! ОНА ПЛАЧЕТ БЕЗ МЕНЯ!       Чара смотрела на эту сцену из-за колонны. Маленький монстр, худенький, с круглыми глазами, в которых горели оранжевые огоньки, в шапке, слишком большой для его головы, топал ногами и размахивал руками так активно, что чуть не сбил вазу.       — Папирус, прекрати, – Санс взял брата за плечи. — Познакомься. Это Чара. Она живёт во дворце.       Папирус замер. Повернулся к Чаре, его зрачки расширились.       — ТЫ – ЧЕЛОВЕК? – спросил он громким шёпотом.       — Да, – ответила Чара.       — ВАУ! Я НИКОГДА НЕ ВИДЕЛ НАСТОЯЩЕГО ЧЕЛОВЕКА! – Папирус подбежал к ней, закружился вокруг, разглядывая со всех сторон. — У ТЕБЯ ЕСТЬ КОЖА! И ВОЛОСЫ! И ГЛАЗА! ДВА! У МЕНЯ ТОЖЕ ДВА!       — Папирус, – простонал Санс. — Не пугай её.       — Я НЕ ПУГАЮ! Я ВОСХИЩАЮСЬ! ЭТО РАЗНЫЕ ВЕЩИ!       Чара невольно улыбнулась. Этот маленький мальчик в огромной шапке и бесконечной энергией был похож на солнечный зайчик, яркий, живой, неуёмный.       — Приятно познакомиться, Папирус, – сказала она.       — МНЕ ТОЖЕ! – он схватил её руку и начал трясти так сильно, что у Чары заломило в плече. — ТЫ ДОЛЖНА ПРИЙТИ К НАМ В ГОСТИ! САНС ГОТОВИТ ЛАЗАНЬЮ! ОНА ОЧЕНЬ ВКУСНАЯ! НЕ ТАКАЯ ВКУСНАЯ, КАК МОИ СПАГЕТТИ, НО ТОЖЕ НЕПЛОХАЯ!       — Папирус, мы живём в лаборатории, – напомнил Санс. — Там нет места для гостей.       — ТОГДА МЫ ПРИДЁМ В ЗАМОК! – Папирус посмотрел на брата с таким энтузиазмом, что у того, кажется, заныли рёбра. — САНС, МЫ МОЖЕМ ПРИЙТИ В ЗАМОК?       — Я спрошу у королевы, – вздохнул Санс.       — УРА!       Папирус запрыгал на месте, и Чара впервые за долгое время рассмеялась по-настоящему, открыто, как смеются дети, которым нечего терять.       Встречи с другими жителями происходили постепенно. За недели и месяцы Чара познакомилась со многими. Была Альфис – застенчивая учёная, которая работала над созданием искусственных душ и краснела, когда кто-то заговаривал с ней. Чара встретила её в лаборатории Гастера, куда зашла за книгой по магии.       — О, вы, должно быть, та самая человеческая девочка, – сказала Альфис, пряча лицо за стопкой бумаг. — Я... я слышала о вас. Очень приятно познакомиться. Наверное.       Чара посмотрела на неё, на бледно-фиолетовую кожу, на большие, растопыренные уши, которые дрожали от волнения, на очки, которые то и дело сползали на кончик носа – и поняла, что этот монстр боится её так же, как люди на поверхности боялись Чару.       — Я не кусаюсь, – сказала она.       — О, я знаю! – Альфис замахала руками. — Я просто... я никогда раньше не разговаривала с людьми. Кроме... ну, кроме тех, которые уже умерли. Но это не считается, правда?       — Наверное, нет.       Они поговорили о магии, о решимости, о душах. Альфис оказалась умной, намного умнее, чем казалась с первого взгляда. Она знала о человеческой анатомии больше, чем любой доктор на поверхности, и когда Чара рассказала о своей болезни, Альфис побледнела ещё сильнее.       — Это ужасно, – прошептала она. — Я... я попробую найти способ помочь. Обещаю.       Чара не поверила в обещание, она давно перестала верить обещаниям. Но Альфис держала его. Она приходила раз в неделю, приносила новые лекарства, отвары, настойки, проверяла кровь, делала замеры. Ничего не помогало, но Чара ценила усилия.       Был Меттатон, полупрозрачный юноша одеждах по последней моде, в розовом фартуке. Он работал в дворцовой кухне, мыл посуду и тихо напевал себе под нос песни, которые сам сочинял.       — Однажды я стану знаменитым, – сказал он Чаре, когда она застала его за чисткой кастрюль. — Я буду петь на сцене, и все монстры будут аплодировать мне стоя.       — У вас всё получится, – сказала Чара. — Обязательно.       Меттатон посмотрел на неё с удивлением. Никто не верил в него, никто, кроме этой странной человеческой девочки с красными глазами.       — Ты правда так думаешь?       — Правда, – ответила Чара. — Просто не сдавайся.       Она и сама не знала, почему говорит эти слова. Может быть, потому что хотела, чтобы кто-то — хоть кто-то — не повторил её судьбу. Не сломался. Не угас.       Но даже в эти весёлые дни, возможно последние, Ториэль настаивала на том, чтобы Чара училась.       — Ты принцесса, – сказала она, когда девочка попыталась отказаться от уроков истории. — Даже если ты не принцесса людей здесь, ты должна знать, как устроен мир. Тем более если ты когда-нибудь захочешь его изменить.       Уроки вела сама королева, по истории подземелья, по магии, по дипломатии. Чара училась быстро, слишком быстро, как будто знания впитывались в её больной мозг без усилий.       — У тебя талант, – сказала однажды Ториэль, проверяя её сочинение о причинах войны людей и монстров. — Ты видишь то, чего не видят другие. Обе стороны. Их боль. Их правду.       — Правда у каждого своя, – ответила Чара. – Только никто не хочет этого признавать.       Ториэль долго смотрела на неё. Потом обняла, крепко, по-матерински, так, что Чаре стало трудно дышать.       — Ты особенная, – прошептала королева. — Не потому, что у тебя красные глаза или больная кровь. А потому, что ты видишь. И не боишься смотреть.       Чара уткнулась носом в её плечо, пахнущее корицей и старыми книгами – и почувствовала, как по щекам текут слёзы. Тихо. Беззвучно.       — Я боюсь, – прошептала она. — Просто не показываю.       — Это тоже храбрость, – сказала Ториэль. — Иногда самая главная.       Время шло. Месяцы превращались в сезоны, светлые циклы кристаллов, тёмные, снова светлые. Чара перестала считать. Ей казалось, что она всегда была здесь, с Азриэлем, с Ториэль, с шоколадом и пирогами, с книгами и прогулками.       Но болезнь не спала.       Она чувствовала, как она растёт внутри неё, как сорняк, который пускает корни глубже и глубже, отравляя всё вокруг. Иногда, по утрам, она просыпалась и не могла встать, кости ломило, в груди саднило, голова кружилась так, что мир плыл перед глазами.       — Ты опять бледная, – говорил Азриэль, забегая в её комнату. — Ты ела?       — Ела, – врала Чара.       Она не ела. Еда вызывала тошноту, ещё один подарок от болезни, у которой не было имени. Она таяла на глазах, становилась всё худее, всё прозрачнее, всё больше похожей на тень.       — Надо показаться Гастеру, – сказал однажды Санс, увидев её в коридоре. — Ты выглядишь хуже.       — Я выгляжу как всегда, – ответила Чара.       — Нет. Не как всегда.       Он взял её за руку, осторожно, как берут хрупкую вещь – и повёл в лабораторию. Гастер провёл осмотр, покачал головой, сказал что-то про костный мозг и плохие клетки. Чара не слушала. Она смотрела в окно на кристаллы и думала о том, что, наверное, скоро умрёт.       — Мы ничего не можем сделать, – сказал Гастер, когда они остались вдвоём. — Болезнь прогрессирует. Решимость замедляет процесс, но не останавливает.       — Сколько?       — Полгода. Может быть, год.       Чара кивнула.       — Не говорите Азриэлю, – попросила она. — Он будет плакать.       — Не скажу, – пообещал Гастер. — Но вы должны ему сказать. Рано или поздно.       — Рано или поздно, – повторила Чара. — Это всегда рано или поздно.       На поверхности поиски прекратились через полгода. Король подписал указ о том, что принцесса Чара считается погибшей при несчастном случае. Было объявлено, что она упала в пропасть в горах, тело не найдено, но по всем признакам — погибла. Назначили траур на три дня, в течение которых все королевские флаги были приспущены, а в замке не играла музыка. Никто не плакал. Даже слуги, которые прислуживали Чаре с детства, не проронили ни слезинки. Они боялись её при жизни и боялись после смерти.       Мария не вернулась.       Она исчезла, и её тоже объявили погибшей. Некоторые говорили, что она спустилась в Подземелье вслед за принцессой. Некоторые, что покончила с собой в горах, не вынеся потери. Некоторые, что просто ушла, потому что ей надоело быть палачом. Правду никто не знал.       А в Подземелье, под фальшивым небом, девочка с красными глазами пила шоколад, читала книги, рисовала портреты и медленно умирала, окружённая любовью, которую никогда не знала на поверхности.       И она была почти счастлива.