цепь.

The Cinematic Orchestra,

Patrick Watson — To Build A Home.

Прошло два месяца.

      Если бы кто-нибудь спросил Бомгю, как именно они прошли, он вряд ли смог бы дать внятный ответ. Дни сливались друг с другом настолько легко, что иногда ему приходилось всерьёз задумываться, какой сегодня день недели и что именно он делал вчера. Всё стало слишком нормальным. Слишком правильным. Слишком похожим на ту жизнь, о которой он когда-то говорил самому себе долгими бессонными ночами. У него появилась новая квартира в спокойном районе города. Появилась работа, где никто не направлял на него оружие и не заставлял принимать решения, от которых зависели чужие жизни. Появились выходные, вечера, походы в магазин за продуктами и обычные разговоры с обычными людьми. И первое время это действительно казалось счастьем. Первые недели Бомгю почти наслаждался этим. Он просыпался утром без ощущения, что сегодня кто-то может умереть. Не проверял телефон каждые пять минут в ожидании плохих новостей. Не вздрагивал от резких звуков за спиной. Не думал о предателях, слежке или очередной операции. В его жизни больше не было секретных помещений, переговорных комнат, людей с оружием и бесконечных приказов. Не было необходимости постоянно оглядываться через плечо. Не было чувства, что весь мир держится на одном неверном решении. Впервые за долгое время он мог просто жить. И какое-то время ему действительно казалось, что именно этого он хотел всё это время. Проблема заключалась в том, что со временем спокойствие начало превращаться во что-то другое. Оно больше не ощущалось свободой. Оно стало напоминать пустую комнату, в которой слишком долго никто не жил. Каждый день был хорошим. Каждый день был правильным. Каждый день был безопасным. И каждый день был одинаковым. Бомгю ловил себя на том, что всё чаще сидит вечером у окна и пытается вспомнить, что вообще происходило с ним за последние несколько суток. Иногда ему казалось, что он проживает одну и ту же неделю снова и снова. Работа. Дом. Магазин. Сон. Выходной. Кофе с Каем. Снова работа. И где-то внутри медленно росло чувство, которое он сначала отказывался замечать. Пустота появилась не сразу. Она подкралась тихо, почти незаметно. Сначала это было лёгкое раздражение от слишком спокойных дней. Потом необъяснимая тоска по вечерам. Потом бессонница. Потом привычка сидеть ночью на подоконнике и смотреть на город вместо того, чтобы ложиться спать. Бомгю долго убеждал себя, что скучает по адреналину. По опасности. По той сумасшедшей жизни, которая окружала его последние месяцы. Но чем больше проходило времени, тем труднее становилось врать самому себе. Потому что правда была гораздо проще и гораздо неприятнее. Он скучал не по системе. Не по перестрелкам. Не по постоянному риску. Он скучал по человеку, рядом с которым чувствовал себя живым. Особенно тяжёлыми были вечера. Именно вечером квартира становилась слишком тихой. Слишком просторной. Слишком пустой для одного человека. Иногда Бомгю включал телевизор просто ради шума. Иногда оставлял играть музыку на кухне, хотя сам находился в другой комнате. Иногда бездумно листал телефон, даже не читая, что появляется на экране. Всё это было попыткой заполнить пространство, которое образовалось внутри него после ухода. И хуже всего было то, что он прекрасно понимал причину. Стоило только закрыть глаза, как память начинала работать против него. Кабинет с панорамными окнами. Дождь за стеклом. Чужой голос. Чужой взгляд. Чужие руки на его плечах. Воспоминания приходили сами. Без приглашения. Без предупреждения. И каждый раз оставляли после себя ощущение, будто кто-то снова вырвал кусок чего-то важного прямо из груди. Кай звонил почти каждый день. Наверное, именно благодаря ему Бомгю окончательно не сошёл с ума за эти два месяца. Они встречались по выходным, спорили о всякой ерунде, ходили в бары, смотрели фильмы и делали всё то, чем обычно занимаются нормальные друзья. Кай никогда не задавал лишних вопросов. Не пытался лезть в голову. Не пытался вытаскивать признания силой. Но Бомгю иногда ловил его взгляд. Такой взгляд бывает у людей, которые понимают намного больше, чем говорят вслух. И именно поэтому Бомгю старательно избегал некоторых тем. Потому что стоило разговору хотя бы случайно приблизиться к прошлому, как внутри снова начинала болеть та самая незажившая часть. В тот вечер за окном снова шёл дождь. Бомгю вернулся домой позже обычного и чувствовал себя выжатым настолько, будто отработал не смену, а несколько суток подряд. Он бросил ключи на тумбочку, стянул куртку и прошёл на кухню, не включая основной свет. Под потолком горела только мягкая светодиодная лента над рабочей поверхностью. Её тёплое золотистое свечение едва освещало помещение, оставляя углы квартиры в уютном полумраке. Чайник тихо зашумел на плите. За стеклом блестели мокрые огни ночного города. Машины медленно двигались по залитым дождём улицам, отражаясь в лужах длинными размытыми полосами света. Бомгю забрался на широкий подоконник с кружкой чая в руках и тяжело выдохнул. Именно в такие моменты пустота ощущалась особенно отчётливо. Потому что жизнь наконец стала такой, какой должна была быть. И почему-то именно это оказалось самым болезненным. Телефон завибрировал. На экране появилось имя Кая. Бомгю несколько секунд просто смотрел на входящий вызов, прежде чем принять его. За последние два месяца это стало почти привычным ритуалом. Кай звонил либо сам, либо заставлял звонить его, если Бомгю слишком долго пропадал и переставал отвечать на сообщения. В такие моменты он особенно остро понимал, насколько сильно изменился его круг общения. Когда-то каждый звонок означал проблему, опасность или срочное решение. Теперь всё было гораздо проще. Намного здоровее. Намного правильнее. И почему-то от этого иногда становилось только тоскливее. Он поднёс телефон к уху и машинально сделал глоток уже остывающего чая, наблюдая за дождём за окном. — Живой? — К сожалению. — Какая жалость. — Для тебя особенно. Голос Кая заставил его невольно усмехнуться. Такие разговоры всегда начинались одинаково. И, наверное, именно это помогало держаться на плаву. Не нужно было ничего объяснять. Не нужно было притворяться счастливее или веселее, чем есть на самом деле. Они просто разговаривали. О работе. О фильмах. О новых идиотах среди клиентов. О погоде. О чём угодно. И на какое-то время Бомгю действительно становилось легче. Будто нормальная жизнь всё-таки существовала. Будто её можно было потрогать руками. Они проболтали почти двадцать минут. В какой-то момент договорились встретиться завтра вечером. Суббота была единственным днём, когда оба могли позволить себе расслабиться без оглядки на будильники и рабочие смены. Кай предложил новый бар, который открылся неподалёку от центра. Бомгю лениво согласился. На самом деле ему было почти без разницы, куда идти. Главное — не оставаться одному слишком долго. Последнее время одиночество начинало действовать на нервы сильнее, чем хотелось признавать. Оно давало слишком много времени для мыслей. А мысли почти всегда приводили его в одно и то же место. — Тогда завтра в семь. — В семь. — И не смей слиться. — Я не настолько жалкий. — Очень спорное заявление. — Пошёл нахуй. — И тебя люблю. Связь оборвалась. На кухне снова стало тихо. Бомгю медленно опустил телефон на подоконник и уставился в окно. Дождь продолжал идти. Всё такой же спокойный. Всё такой же равнодушный. Огни города дрожали в мокром стекле, превращаясь в бесконечные золотые пятна. Где-то далеко проносились машины. Люди возвращались домой. Кто-то встречался с друзьями. Кто-то ложился спать рядом с любимым человеком. Мир продолжал жить дальше так легко, будто последние месяцы никогда не существовали. Будто не было крови на бетоне. Не было больницы. Не было подстанции. Не было человека, который однажды посмотрел на него так, словно потерять его страшнее смерти. От этой мысли внутри снова неприятно заныло. Бомгю резко отвернулся от окна и сделал ещё один глоток чая. Почти холодного. Невкусного. Он давно заметил за собой эту привычку. Стоило мыслям приблизиться к определённому имени, как он начинал злиться. На себя. На ситуацию. На весь мир сразу. Потому что прошло два месяца. Целых два месяца. Достаточно времени, чтобы забыть. Чтобы отпустить. Чтобы перестать ждать. Достаточно времени для человека, который действительно хотел двигаться дальше. Но проблема заключалась в том, что какая-то часть его до сих пор машинально поднимала голову каждый раз, когда в толпе мелькал похожий силуэт. До сих пор ловила знакомый голос в шуме улицы. До сих пор надеялась получить сообщение, которое никогда не приходило. Звонок в дверь раздался неожиданно. Бомгю нахмурился. Часы на кухне показывали почти одиннадцать вечера. Кай не стал бы приезжать без предупреждения. Соседям он был не нужен. Курьера он не ждал. Несколько секунд он просто сидел на подоконнике, прислушиваясь к тишине квартиры. Затем нехотя спрыгнул вниз и направился в прихожую. Никакой тревоги не было. Ни малейшей. За последние два месяца он окончательно отвык ожидать опасность за каждой дверью. Отвык проверять замки по несколько раз. Отвык жить в состоянии постоянной готовности. Поэтому к двери он подошёл совершенно спокойно. — Сейчас, сейчас… Он повернул замок и распахнул дверь. На пороге стоял Тэхён. Мокрый. Уставший. Непривычно серьёзный. Дождь оставил тёмные пятна на его куртке, волосы намокли и прилипли ко лбу, а под глазами залегли тени, которых раньше будто никогда не существовало. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Потом Бомгю нахмурился ещё сильнее. — Ты… чего тут делаешь? Ещё и мокрый, как псина. Зонты придумали не для таких важных шишек, как ты? На губах Тэхёна появилась слабая усмешка. Очень короткая. Очень усталая. — Ты не меняешься. — Тэхён, чего тебе? Он отступил в сторону, пропуская его внутрь. Тэхён молча вошёл в квартиру. Бомгю закрыл дверь и только тогда понял, что что-то не так. Не из-за слов. Не из-за выражения лица. Из-за атмосферы. За два месяца он почти забыл, как выглядит человек, который приходит не по собственной прихоти, а потому что у него нет другого выхода. И сейчас Тэхён выглядел именно так. — Я теперь глава системы. Бомгю удивлённо присвистнул. — Ого. Но улыбка исчезла почти сразу. Потому что вместе с этой новостью пришло другое понимание. Бомгю знал Тэхёна слишком давно. Достаточно давно, чтобы понимать вещи, которые тот никогда не озвучивал вслух. Достаточно давно, чтобы замечать малейшие изменения в его голосе, взгляде или походке. Тэхён никогда не мечтал сидеть на самом верху. Никогда не стремился к власти ради самой власти. Да, он был умным. Холодным. Собранным. Способным принимать решения там, где другие ломались под давлением. Но это не означало, что ему нравилось тащить на себе весь этот груз. Он видел, что система делала с людьми. Видел, как она медленно пожирала их изнутри. Видел это на десятках примеров. И сильнее всего — на одном конкретном. Поэтому сейчас Бомгю смотрел на него и чувствовал, как внутри начинает медленно подниматься тревога. Не резкая. Не паническая. Нет. Гораздо хуже. Та самая тревога, которая появляется где-то глубоко под рёбрами и постепенно расползается по всему телу, словно холодная вода. Потому что Тэхён выглядел не победителем. Не человеком, который наконец получил должность, о которой мечтал. Не новым руководителем огромной структуры. Он выглядел человеком, которому только что вручили чужой крест и сказали нести его дальше. Под глазами залегли тёмные круги. Плечи будто стали тяжелее. Даже голос звучал иначе. Намного старше. Бомгю вдруг поймал себя на мысли, что впервые за всё время видит Тэхёна по-настоящему уставшим. Не после бессонной ночи. Не после сложного задания. Не после очередной катастрофы, которые раньше происходили чуть ли не каждую неделю. Это была другая усталость. Та, которая копится месяцами. Та, которая появляется после потерь. После решений, которые невозможно отменить. После людей, которых невозможно вернуть. И именно поэтому сердце неприятно сжалось где-то в груди. Потому что если Тэхён оказался на этом месте, значит кто-то другой с него ушёл. Бомгю замер. — Что-то… случилось? Тэхён посмотрел на него несколько секунд. Не отвечал сразу. Будто собирался с мыслями или пытался подобрать слова, которые не прозвучат как приговор. За окном продолжал шуметь дождь. Где-то на кухне тихо щёлкнул остывающий чайник. В квартире было тепло. Спокойно. Безопасно. И именно поэтому эта пауза казалась ещё более неправильной. Будто в его уютную новую жизнь сейчас собирались принести что-то старое. Что-то, от чего он так долго пытался убежать. Потом Тэхён наконец кивнул. — Ага. Всего одно слово. Короткое. Простое. Но почему-то именно от него внутри что-то неприятно оборвалось. Бомгю почувствовал это почти физически. Словно кто-то невидимый резко потянул за давно заживший шрам и снова раскрыл его. Он сам ненавидел себя за такую реакцию. Прошло два месяца. Два чёртовых месяца. За это время нормальные люди начинают жить дальше. За это время отпускают бывших. Перестают ждать звонков. Перестают вздрагивать от знакомых имён. Перестают просыпаться среди ночи от воспоминаний. Он должен был быть именно таким человеком. Должен был давно оставить всё позади. Но почему тогда одно короткое «ага» заставило его напрячься сильнее, чем любой пистолет, направленный в голову? — Ёнджун решил завязать с этой хуйней. Хотел всё закрыть к чёртовой матери. Передать активы. Распустить людей. Начать заново. Но я так не могу. Тэхён отвёл взгляд и устало провёл ладонью по лицу. — Решил, что потерял и так слишком много. Терять ещё и систему не хочется. Бомгю молчал. Несколько секунд. Слишком долгих секунд. Потому что услышанное никак не укладывалось в голове. Ёнджун. Тот самый Ёнджун. Человек, который жил этой системой столько лет, что она давно стала частью его самого. Человек, который контролировал каждый процесс, каждое движение, каждого человека внутри неё. Человек, который однажды выбрал всё это вместо него, когда просто взял и отпустил, даже не попытавшись что-то исправить. И теперь Тэхён спокойно говорит, что он хотел от всего отказаться? Просто взять и уйти? Разрушить то, что строил годами? Ради чего? Ради кого? Ответ был настолько очевидным, что Бомгю даже разозлился на себя за то, что вообще допустил эту мысль. Он заставил себя усмехнуться. Получилось плохо. Очень плохо. Потому что внутри уже начинало нарастать знакомое чувство. То самое, которое он ненавидел больше всего. Надежда. Маленькая. Жалкая. Совершенно неуместная. Та самая надежда, которую он два месяца пытался задушить собственными руками. Та самая, которую он каждый раз называл ошибкой. — А от меня ты что хочешь? Тэхён промолчал. И это молчание уже само по себе было ответом. Потому что если бы речь шла только о системе, Тэхён никогда бы сюда не приехал. Если бы речь шла только о бизнесе, людях или деньгах, он решил бы всё самостоятельно. Но сейчас он стоял посреди чужой прихожей поздним вечером и смотрел на Бомгю так, будто пришёл сюда не как глава системы, а как человек, которому больше некуда идти. — Чего припёрся? — Ёнджун не у тебя? Внутри всё неприятно напряглось. Слишком быстро. Слишком резко. Настолько резко, что Бомгю сразу же возненавидел себя за это. — Не понял. Голос прозвучал слишком резко. Настолько резко, что Бомгю сам это заметил. Он тут же нахмурился ещё сильнее, будто пытаясь спрятать собственную реакцию за раздражением. Сердце почему-то начало биться быстрее, хотя причин для этого не было. Ёнджун больше не был частью его жизни. Уже два месяца. Целых два месяца без звонков, сообщений, случайных встреч и бесконечных попыток разобраться в том, что между ними вообще осталось. Он сам ушёл. Сам хлопнул дверью. Сам решил, что больше не будет возвращаться. Так почему сейчас одно имя снова заставило всё внутри напрячься так, словно эти два месяца никогда не существовали? — Он не писал? — Нет. — Не звонил? — Нет. — Совсем? Бомгю громко выдохнул через нос и скрестил руки на груди. Разговор начинал его бесить. Или он очень старательно убеждал себя, что бесит именно разговор. На самом деле раздражение было направлено совсем не на Тэхёна. Оно было направлено на человека, которого здесь даже не было. На человека, который умудрялся ломать ему нервы одним своим отсутствием. На человека, которого он должен был ненавидеть гораздо сильнее, чем любить. Но почему-то до сих пор не получалось. — С чего бы ему мне звонить? — холодно бросил он. — Он вроде ясно дал понять, что я ему нахуй не нужен. Забыл? Или память от новой должности отшибло? Тэхён ничего не ответил. И это разозлило ещё сильнее. Потому что этот взгляд. Этот чёртов взгляд. Спокойный. Понимающий. Будто Тэхён видел его насквозь. Будто прекрасно понимал, что сейчас происходит. Будто слышал не слова, а всё то, что Бомгю старательно прятал между строк. От этого захотелось отвернуться. Или ударить кого-нибудь. Желательно Ёнджуна. Желательно очень сильно. За то, что всё ещё заставляет его чувствовать себя таким идиотом. — Да и даже если бы попытался, я номер сменил. Тэхён опустил взгляд всего на секунду, но этой секунды хватило. Потому что внутри вдруг появилось очень нехорошее предчувствие. Бомгю слишком хорошо помнил подобные паузы. Обычно после них хорошие новости не следовали. Обычно после них кто-то оказывался ранен. Кто-то погибал. Кто-то исчезал. Кто-то совершал очередную глупость, за которую потом приходилось платить всем вокруг. Он ненавидел это ощущение. Ненавидел его настолько сильно, что даже после двух месяцев нормальной жизни организм всё ещё узнавал его мгновенно. Тревога проснулась раньше разума. — Он пропал неделю назад. Слова прозвучали спокойно. Слишком спокойно. Будто речь шла о погоде за окном. Будто не о человеке, который когда-то перевернул всю его жизнь вверх дном. Несколько секунд Бомгю просто смотрел на Тэхёна. Не моргал. Не двигался. Даже не дышал толком. Где-то на фоне продолжал шуметь дождь. Капли били по стеклу. Чай на кухне остывал ещё сильнее. В квартире ничего не изменилось. Кроме одной маленькой детали. Воздуха будто стало меньше. Потом он усмехнулся. Натянуто. Криво. Почти зло. — Сдох, я надеюсь? Тэхён закрыл глаза. Именно это движение заставило сердце неприятно ухнуть куда-то вниз. Потому что он не возмутился. Не огрызнулся. Не начал спорить. Не сказал привычное «какой же ты придурок». Он просто устало посмотрел на него так, будто сил спорить уже давно не осталось. — Бомгю. — Что? — Бомгю. На этот раз голос прозвучал тише. И почему-то от этого стало хуже. Намного хуже. Потому что вдруг возникло ощущение, будто они оба понимают одну вещь, но только один из них готов признать её вслух. Бомгю почувствовал, как начинает злиться по-настоящему. Не на Тэхёна. Не на себя. На ситуацию. На прошлое. На тот день, когда он ушёл. Потому что проще всего было обвинять Ёнджуна. Проще всего было повторять себе снова и снова, что тот выбрал систему. Что тот не пришёл следом. Что тот не остановил. Не удержал. Не заставил остаться. Не сказал нужных слов в нужный момент. Вот только была одна проблема. Бомгю прекрасно помнил тот день. Помнил до мельчайших деталей. Помнил собственные слова. Помнил собственную спину, когда уходил. Помнил дверь, которая закрылась за ним. Помнил, что решение принимал тоже он. И от этого воспоминания внутри каждый раз становилось мерзко. Потому что если быть до конца честным, они оба облажались. Оба. Они оба стояли по разные стороны одной пропасти и ждали, что первый шаг сделает кто-то другой. Оба были слишком гордыми. Слишком упрямыми. Слишком ранеными. И теперь куда легче было злиться на Ёнджуна, чем признать простую правду. Если бы он действительно был ему безразличен, Бомгю не стоял бы сейчас с бешено колотящимся сердцем после новости о его исчезновении. Не вспоминал бы его каждую чёртову ночь. Не ловил бы похожие силуэты на улицах. Не думал бы о нём каждый раз, когда за окном начинался дождь. Но признавать это он не собирался. Ни Тэхёну. Ни себе. Поэтому он лишь отвёл взгляд и хрипло усмехнулся. — А чего ты ждал? Что я сейчас рвану его искать? Он заставил себя говорить спокойно. Расслабленно. Даже лениво. Хотя внутри уже нарастало что-то очень похожее на панику. — У меня, знаешь ли, отличная жизнь. Новая квартира. Нормальная работа. Выходные. Зарплата. Никто не стреляет. Никто не пытается меня убить. Всё просто замечательно. Тэхён смотрел на него ещё несколько секунд. Не спорил. Не перебивал. Не пытался поймать на лжи, хотя они оба прекрасно понимали, что именно сейчас происходит. От этого становилось только хуже. Бомгю всегда ненавидел людей, которые слишком хорошо его читали. А Тэхён, к сожалению, был именно таким человеком. Он видел всё: напряжённые плечи, слишком быстрые ответы, взгляд, который постоянно уходил в сторону, стоило разговору приблизиться к опасной теме. Видел раздражение, за которым прятался страх. Видел злость, за которой скрывалась боль. И самое мерзкое заключалось в том, что Бомгю прекрасно понимал это сам. — Отличная жизнь, значит? — Представь себе. — Верю. Почему-то именно это слово заставило Бомгю напрячься сильнее всего. Не насмешка. Не сарказм. Не очередная попытка вывести его из себя. Простое спокойное «верю». Будто Тэхён действительно считал, что эта жизнь ему подходит. Будто действительно видел перед собой человека, который наконец получил всё, чего хотел. И от этого внутри неожиданно неприятно кольнуло чувство вины. Потому что новая жизнь действительно была хорошей. Объективно хорошей. У него появилась работа, на которую он приходил утром и с которой возвращался вечером. Появилась квартира, в которой никто не прятал оружие по шкафам и не устанавливал камеры. Появились выходные, планы, встречи с друзьями, фильмы по вечерам и самые обычные бытовые проблемы. Всё то, чего когда-то так отчаянно хотелось. Всё то, ради чего он уходил. Всё то, что должно было сделать его счастливым. Только почему-то не сделало. Последние недели это чувство становилось всё тяжелее. Сначала он думал, что просто устал. Потом решил, что проблема в работе. Потом начал списывать всё на погоду, бессонницу, стресс и десятки других вещей. Но правда была гораздо проще и гораздо неприятнее. Он скучал. Не по системе. Не по власти. Не по бесконечным разборкам и крови. Он скучал по тому человеку, которым был рядом с Ёнджуном. По тому ощущению, когда внутри всё горит настолько ярко, что невозможно думать ни о чём другом. По той ненормальной жизни, в которой каждый день приносил новые проблемы, но при этом заставлял чувствовать себя живым. И сильнее всего он скучал по самому Ёнджуну, хотя никогда не признался бы в этом вслух. Наверное, именно поэтому следующие слова Тэхёна ударили так больно. — Знаешь, что самое паршивое? Бомгю раздражённо закатил глаза и отвернулся к окну. — Господи, начинается. — Самое паршивое, что ты до сих пор пытаешься убедить не меня. Себя. На несколько секунд в квартире воцарилась такая тишина, что стало слышно, как дождевые капли бьются о подоконник снаружи. Бомгю почувствовал, как внутри всё неприятно сжалось. Потому что Тэхён попал точно в цель. Без предупреждения. Без разгона. Без возможности защититься. Последние два месяца он действительно занимался только этим. Каждый день убеждал себя, что поступил правильно. Что уход был правильным решением. Что он больше не хочет иметь ничего общего с системой. Что ему не нужен Ёнджун. Что он давно перестал ждать. Перестал надеяться. Перестал скучать. Только если всё это было правдой, то почему он до сих пор иногда останавливался возле здания системы после работы? Почему несколько раз набирал номер Тэхёна с чужих телефонов, а потом сбрасывал вызов раньше, чем тот успевал ответить? Почему каждый раз, когда в толпе мелькал похожий силуэт, сердце всё ещё пропускало удар? — Если ты пришёл читать мне лекции, то зря приехал. — Я пришёл не за этим. — Тогда зачем? Тэхён долго молчал прежде, чем ответить. Слишком долго. Настолько долго, что Бомгю почувствовал знакомое напряжение где-то под рёбрами. Интуиция уже начинала подсказывать, что дальше ему не понравится ни одно услышанное слово. И почему-то именно это заставляло его слушать ещё внимательнее. — Потому что больше не к кому. От этих слов по спине медленно пополз холод. Бомгю сам не понял, почему отреагировал именно так. Может быть, из-за взгляда Тэхёна. Может быть, из-за его голоса. Может быть, потому что всё это время какая-то часть его уже знала ответ и просто отказывалась его принимать. Он вдруг очень отчётливо понял одну неприятную вещь. Если бы всё было нормально, Тэхён бы сюда не приехал. Если бы Ёнджун просто решил исчезнуть ненадолго, никто бы не стоял сейчас посреди его прихожей под проливным дождём. Если бы всё действительно было хорошо, этот разговор вообще никогда бы не состоялся. — Ты его искал? — Неделю. — И? Тэхён посмотрел ему прямо в глаза. — И ничего. Эти два слова прозвучали намного страшнее, чем Бомгю хотел бы признать. Потому что в них не было надежды. Не было уверенности. Не было даже раздражения. Только усталость человека, который уже успел проверить все варианты и не нашёл ни одного хорошего ответа. Бомгю медленно отвернулся. Смотреть на него больше не хотелось. В груди уже начинало разрастаться беспокойство, которое он всеми силами пытался задавить. Потому что до этого момента Ёнджун хотя бы существовал где-то там. В городе. В своей жизни. В своей системе. Бомгю мог сколько угодно делать вид, что ему всё равно, потому что в глубине души всегда знал: если понадобится, он сможет найти его. Увидеть. Услышать. Убедиться, что этот идиот всё ещё жив. А теперь внезапно оказалось, что такой уверенности больше нет. И именно тогда он понял, что злится вовсе не на Ёнджуна. Он злится на самого себя. Потому что страх появился слишком быстро. Слишком легко. Слишком сильно для человека, которому всё равно. И от этого становилось по-настоящему страшно. В итоге разговор закончился гораздо тише, чем мог бы. Никто не кричал. Никто не спорил. Никто не пытался переубедить другого. Наверное, потому что оба слишком устали для этого. Тэхён ещё какое-то время стоял в прихожей, будто хотел сказать что-то ещё, но так и не решился. А Бомгю изо всех сил делал вид, что ему всё равно. Что новость об исчезновении Ёнджуна не перевернула внутри абсолютно ничего. Что он спокойно допьёт чай, ляжет спать и утром проснётся с тем же безразличием, с которым жил последние месяцы. В конце концов он лишь устало потёр лицо ладонью и негромко выдохнул: — Я подумаю. Это было всё: не обещание, не согласие, но и не отказ. Всего лишь несколько слов, которые устроили их обоих гораздо больше, чем любые другие. Тэхён кивнул, словно именно этого ответа и ждал. Затем молча направился к двери. Уже у самого выхода он ненадолго остановился, обернулся через плечо и посмотрел на Бомгю каким-то странным взглядом. Не требовательным. Не обвиняющим. Скорее усталым и немного печальным. Будто видел перед собой человека, который находится всего в одном шаге от решения, но пока не может заставить себя этот шаг сделать. Потом дверь закрылась. В квартире снова стало тихо. И именно тогда Бомгю понял, что теперь остался наедине с самым опасным противником из всех возможных. С собственными мыслями. Первый час он ещё пытался делать вид, что всё нормально. Убрал кружку со стола. Включил какой-то сериал на фоне. Даже попробовал листать телефон. Но каждая попытка отвлечься заканчивалась одинаково. Через несколько минут он снова ловил себя на том, что смотрит в одну точку и думает совершенно не о том. Мысли возвращались к одному и тому же человеку с каким-то почти издевательским упорством. Сколько бы он ни отталкивал их, сколько бы ни убеждал себя, что всё это уже давно не имеет значения, они всё равно возвращались обратно. Словно специально. К часу ночи он уже мерил квартиру шагами. К двум — курил возле открытого окна. К трём снова ходил кругами. К четырём окончательно перестал притворяться. Потому что тревога успела разрастись настолько сильно, что игнорировать её больше не получалось. За последние месяцы Бомгю много раз представлял себе разные варианты будущего. Иногда хорошие. Иногда не очень. Иногда он даже позволял себе злиться на Ёнджуна настолько сильно, что мысленно придумывал для него самые мерзкие сценарии. Но почему-то ни разу не представлял, что тот может просто исчезнуть. Раствориться. Пропасть без следа. Это казалось невозможным. Ёнджун всегда был похож на стихийное бедствие. На грозу. На пожар. На что угодно, что невозможно не заметить. Даже находясь в другом конце города, Бомгю всегда чувствовал его присутствие где-то рядом. Всегда знал, что тот существует. Что жив. Что дышит. Что в любой момент может появиться и снова перевернуть всё вверх дном. А теперь впервые за долгое время этой уверенности не было. И это пугало сильнее всего. Он стоял возле окна с очередной сигаретой и смотрел на ночной город. Дождь давно закончился. Мокрый асфальт отражал редкие фонари. Где-то вдалеке проехала машина. Потом ещё одна. Потом снова наступила тишина. И именно в этой тишине воспоминания начали подниматься одно за другим. Настойчиво. Медленно. Не спрашивая разрешения. Кабинет Ёнджуна. Их бесконечные перепалки. Первый раз, когда тот посмотрел на него совсем иначе. Сад. Больничная палата. Коридоры. Кровь. Подстанция. Его голос. Его руки. Его взгляд, который всегда становился совершенно другим, когда рядом никого не было. — Блять… Бомгю зажмурился и потёр глаза. Не помогло. Потому что проблема была не в воспоминаниях. Проблема была в том, что они всё ещё причиняли боль. Два месяца назад он ушёл, потому что не мог иначе. Потому что устал ждать. Потому что устал бороться за человека, который никак не мог определиться между ним и собственной системой. Потому что в какой-то момент начал чувствовать себя вторым выбором. Запасным вариантом. Человеком, которого любят недостаточно сильно, чтобы действительно удержать рядом. И тогда уход казался единственным правильным решением. Единственным способом сохранить остатки гордости. Но сейчас, стоя посреди тёмной квартиры глубокой ночью, он впервые честно признался себе в том, в чём не признавался все эти месяцы. Если бы Ёнджун прямо сейчас появился на пороге… Он бы не смог закрыть дверь. Не смог бы послать его. Не смог бы сделать вид, что ничего не чувствует. Потому что любил его всё так же сильно. Так же глупо. Так же безнадёжно. И от этого хотелось выть. Когда часы показали пять утра, Бомгю сидел на диване полностью одетый. Он так и не лёг спать. Перед ним стояла переполненная пепельница. На кухне давно остыл чай. Голова гудела от усталости и недосыпа. Глаза болели. А мысли всё ещё продолжали крутиться по кругу, словно заевшая пластинка. Поэтому, когда по квартире неожиданно разнёсся звонок в дверь, он вздрогнул так сильно, что едва не уронил телефон на пол. Несколько секунд он просто сидел на месте. Потом раздражённо выдохнул. Конечно. Кто ещё это мог быть? Наверняка Тэхён. Наверняка снова приехал. Наверняка решил, что одного разговора недостаточно. Бомгю зло поднялся с дивана и направился в прихожую. Голова раскалывалась. Настроение было отвратительным. Спал он от силы минут двадцать за всю ночь. Поэтому никакой осторожности не осталось. Даже мысли не возникло посмотреть в глазок. За последние месяцы он слишком привык к нормальной жизни. Слишком привык к безопасности. Слишком привык к тому, что за дверью больше не скрываются люди с оружием. Подойдя к двери, он резко повернул замок и распахнул её. — Блять, Кан Тэхён, я же сказал, что… Слова оборвались прямо посреди фразы. Бомгю сначала даже не понял, что именно увидел. Мозг словно отказался складывать картинку во что-то осмысленное. Перед ним действительно стоял Ёнджун. Не воспоминание. Не галлюцинация после бессонной ночи. Не очередная жестокая фантазия, которыми его мучило собственное сознание последние несколько часов. Настоящий. Живой. Настолько живой, что с его мокрых волос на пол стекали капли воды, смешанные с чем-то тёмным. Настолько живой, что его грудь тяжело поднималась при каждом вдохе. Настолько живой, что Бомгю сразу заметил, как сильно тот похудел за эти месяцы. И настолько живой, что от одного взгляда на него внутри мгновенно ожило всё то, что Бомгю пытался похоронить последние два месяца. На секунду ему показалось, что время остановилось. Он видел только лицо напротив. Осунувшееся. Бледное. Уставшее до невозможности. Под глазами залегли глубокие тени, губы потеряли привычный цвет, а взгляд был каким-то странным. Не тем уверенным взглядом человека, который привык командовать сотнями людей. Не тем холодным взглядом главы системы. Сейчас перед ним стоял просто Ёнджун. Человек, который выглядел так, словно последние недели прожил настоящий кошмар. И только потом Бомгю заметил цветы. Белые калла-лилии, зажатые в его руке. Несколько стеблей были сломаны. Белые лепестки испачкались тёмными пятнами. Букет выглядел почти жалко. Будто его несли через половину города, не выпуская из рук ни на секунду. Бомгю моргнул один раз. Потом второй. Потом перевёл взгляд обратно на лицо Ёнджуна. — Какого… хера… Голос прозвучал совершенно чужим. Ёнджун попытался улыбнуться. Получилось плохо. Уголок губ лишь слегка дрогнул, словно сил на полноценную улыбку уже не осталось. Несколько секунд он просто смотрел на Бомгю так жадно, будто пытался убедиться, что тот действительно стоит перед ним. Будто боялся, что если моргнёт, то всё исчезнет. Бомгю никогда раньше не видел в его глазах столько эмоций одновременно. Облегчение. Усталость. Боль. Вину. И что-то ещё. Что-то настолько большое, что это невозможно было выразить словами. Казалось, будто все два месяца молчания сейчас отражались в одном-единственном взгляде. — Я правда… Фраза оборвалась тяжёлым кашлем. Ёнджун согнулся пополам так резко, что Бомгю инстинктивно шагнул вперёд. Букет выпал из его рук и с тихим шорохом упал на пол прихожей. Белые лилии рассыпались возле их ног. На несколько секунд Ёнджун зажмурился, пытаясь восстановить дыхание. Его плечи заметно дрожали. И именно в этот момент Бомгю впервые по-настоящему испугался. Не той злой тревогой, которая мучила его всю ночь. Не раздражением. Не обидой. Настоящим животным страхом. Таким, от которого внутри мгновенно становится холодно. — Эй… Голос прозвучал хрипло. — Ёнджун… Тот поднял голову с огромным трудом, словно каждое движение давалось через силу, потом сделал ещё один шаг вперёд и вдруг поднял руки к его лицу. Ладони оказались холодными. Удивительно холодными. Бомгю вздрогнул от этого прикосновения почти сильнее, чем от самого появления Ёнджуна. Потому что за последние месяцы он успел забыть, как это ощущается. Забыл вес его рук. Забыл этот жест. Забыл то странное чувство безопасности, которое всегда появлялось рядом с ним вопреки любой логике. Ёнджун смотрел прямо ему в глаза. Так внимательно, словно хотел запомнить каждую черту лица. Будто всё остальное в мире больше не имело значения. — Я мудак… Он произнёс это почти шёпотом. Удивительно честно. Без привычных оправданий. Без попыток защититься. Без гордости. Просто признал это как факт. Бомгю почувствовал, как что-то болезненно сжимается внутри груди. Потому что за всё время знакомства Ёнджун никогда не выглядел настолько настоящим. — Но я всего лишь хотел сказать… Он замолчал на секунду и тяжело вдохнул, словно собирая последние силы. И потом всё-таки закончил: — Мне не нужна система… В прихожей стало так тихо, что Бомгю слышал собственное сердцебиение. — Мне нужен ты. Несколько секунд никто не двигался. Мир словно сжался до размеров этой маленькой прихожей. До этих слов. До этих глаз. До этих холодных рук на его лице. Бомгю вдруг понял, что ждал именно этого признания всё это время. Не извинений. Не объяснений. Не оправданий. Именно этих слов. Простых. Честных. Опоздавших на несколько месяцев и одновременно пришедших именно тогда, когда должны были. А потом Ёнджун начал падать. И тогда всё разрушилось. — Ч-что… Бомгю едва успел подхватить его. — Ёнджун!.. Вес чужого тела буквально обрушился на него. Сердце колотилось так сильно, что становилось больно дышать. Он что-то говорил. Кажется, ругался. Кажется, звал его по имени. Кажется, кричал. Но сам почти не слышал собственный голос. Потому что в голове оставалась только одна мысль. Только не сейчас. Только не после того, как наконец это сказал. Только не снова. И где-то у его ног на полу всё ещё лежали рассыпавшиеся белые калла-лилии. Те самые цветы, которые этот чёртов романтик зачем-то принёс с собой через весь город, словно действительно собирался признаться в любви самым красивым способом из всех возможных.

***

Ludovico Einaudi — Experience

Kodaline— All I Want

      Бомгю ещё долго не мог вспомнить, как именно оказался в больнице. В памяти та ночь рассыпалась на десятки бессвязных осколков, которые никак не складывались в цельную картину. Сирены скорой помощи выли где-то совсем рядом, больно врезаясь в виски, бело-синие вспышки отражались от мокрого асфальта и стеклянных витрин, люди что-то говорили ему, задавали вопросы, просили отвечать громче, но он слышал их будто через толщу воды. Всё происходило слишком быстро и одновременно мучительно медленно. Он помнил кровь. Только кровь. Она была на его руках, под ногтями, на рукавах куртки, на ладонях, которые никак не переставали дрожать. Ему казалось, что сколько бы он ни смотрел на свои пальцы, они всё равно оставались липкими и красными. Врачи что-то спрашивали про имя, возраст, хронические заболевания, обстоятельства ранения, а он отвечал автоматически, почти не понимая, какие слова произносит. Перед глазами стояла только одна картина: Ёнджун, который буквально оседал на пол у него на глазах. Потом была каталка. Длинный коридор. Яркие лампы под потолком. Бледное лицо Ёнджуна, исчезающее всё дальше и дальше. А затем двери операционной закрылись. Тяжело, окончательно, с неприятным металлическим звуком. И именно в этот момент Бомгю впервые по-настоящему понял, что происходит. До этого он ещё держался на каком-то странном адреналине, который не позволял осознать реальность. Но теперь не осталось ничего. Только страх. Огромный, холодный, удушающий страх человека, который вдруг понял, что может навсегда потерять того, без кого уже давно не представлял собственной жизни. Первые часы он провёл возле операционной почти неподвижно. Иногда ему казалось, что он сидит там всего несколько минут, а потом выяснялось, что прошёл целый час. Время потеряло всякий смысл. Он вставал, проходил несколько шагов по коридору, возвращался обратно, снова садился и продолжал смотреть на закрытую дверь так, будто мог силой воли заставить её открыться. Телефон постоянно вибрировал в кармане. Сначала звонил Тэхён. Потом снова Тэхён. Потом ещё раз. В какой-то момент Бомгю всё же ответил, но позже уже не мог вспомнить ни одного слова из того разговора. Затем Тэхён приехал сам. Через какое-то время рядом появился Кай, которого Бомгю вообще не помнил, как успел набрать. Люди вокруг двигались, разговаривали, приносили ему кофе, воду, еду, пытались что-то объяснять, но всё это проходило мимо сознания. На соседнем кресле постепенно собралась целая куча нетронутых стаканчиков и контейнеров с едой. Врачи выходили несколько раз. Говорили про внутреннее кровотечение. Про повреждения органов. Про большую потерю крови. Про сложную операцию. Про риски. Про необходимость наблюдать динамику в ближайшие сутки. Бомгю слушал их и понимал только одно. Жив. Или мёртв. Всё остальное казалось бессмысленным набором слов. Никакие диагнозы, проценты и медицинские термины больше не имели значения. Когда операция закончилась, за окнами уже начинал бледнеть рассвет. Серое утреннее небо постепенно вытесняло ночную темноту, а Бомгю чувствовал себя человеком, который прожил не одну ночь, а несколько лет подряд без отдыха. Всё тело ломило от напряжения. Глаза жгло от усталости. Голова раскалывалась. Врач вышел из операционной с таким измученным видом, словно сам только что пережил эту ночь вместе с ними. Он снял маску, устало провёл рукой по лицу и начал что-то объяснять. Состояние стабилизировали. Операция прошла успешно. Но ближайшие дни будут критическими. Организм потерял слишком много крови. Возможны осложнения. Нужно наблюдать. Нужно ждать. И именно последнее слово ударило сильнее всего. Ждать. Бомгю никогда не умел ждать. Ни в детстве. Ни во взрослом возрасте. Ни тогда, когда речь шла о чём-то важном. А теперь ему предлагали просто сидеть и ждать, пока судьба решит, останется Ёнджун рядом или нет. Особенно после того, как тот пришёл к нему через весь город, истекая кровью и буквально держась на последнем упрямстве только ради того, чтобы успеть сказать несколько слов. Следующие пять дней превратились в отдельный вид пытки. Бомгю почти не покидал больницу. Иногда его буквально выгоняли в душ или заставляли выйти на улицу подышать воздухом, но уже через несколько минут он возвращался обратно. Он спал в неудобном кресле возле палаты, постоянно просыпаясь от любого шороха приборов. Иногда не спал вообще. Иногда закрывал глаза всего на час, а потом резко вскакивал от ужаса, потому что ему казалось, будто монитор перестал пищать. Есть он тоже перестал почти полностью. Тэхён ругался с ним каждый день. Кай сначала уговаривал нормально поесть, а потом начал откровенно угрожать запихнуть еду силой. Врачи смотрели на него с тем самым взглядом, которым обычно смотрят на родственников тяжёлых пациентов. Со смесью сочувствия, усталости и понимания. Но Бомгю было всё равно. Каждое утро превращалось в один и тот же ритуал. Он открывал глаза, первым делом смотрел на монитор возле кровати, видел ровную линию сердцебиения и только после этого позволял себе сделать вдох. Затем садился рядом и снова ждал. День за днём. Час за часом. На третью ночь он всё-таки сломался. Это произошло настолько тихо и незаметно, что сначала он даже не понял, что именно происходит. Просто сидел рядом с кроватью, смотрел на неподвижное лицо Ёнджуна и вдруг почувствовал, как внутри что-то начинает трещать. Два месяца боли. Два месяца злости. Два месяца обид, недосказанности и бесконечного упрямства. Все разговоры, которые они не закончили. Все сообщения, которые не отправили. Все моменты, когда можно было сделать шаг навстречу друг другу, но никто этого не сделал. Всё это внезапно навалилось на него с такой силой, что стало невозможно дышать. Бомгю опустил голову и уткнулся лбом в край больничной кровати. Сначала просто сидел так несколько секунд. Потом плечи начали дрожать. А затем он заплакал. По-настоящему. Так, как не плакал уже много лет. Без попыток взять себя в руки. Без гордости. Без желания выглядеть сильным. Просто потому, что больше не осталось сил держать всё это внутри. Калла-лилии всё это время стояли на тумбочке рядом с кроватью. Те самые цветы. Он поднял их с пола ещё тогда, в квартире, почти машинально, когда врачи увозили Ёнджуна. Потом зачем-то привёз их в больницу. Потом купил вазу. Потом начал менять воду каждый день, словно от этого действительно зависела чья-то жизнь. Белые лепестки постепенно теряли свежесть. Края начали темнеть. Стебли больше не выглядели такими крепкими, как раньше. Цветы медленно умирали прямо у него на глазах. Но выбросить их он не мог. Каждый раз, когда взгляд цеплялся за букет, внутри болезненно сжималось сердце. Потому что эти цветы были последним напоминанием о той ночи. Напоминанием о том, насколько близко всё оказалось к катастрофе. И одновременно доказательством того, что происходящее не было страшным сном, из которого можно просто проснуться. На пятое утро Бомгю проснулся в кресле от какого-то странного ощущения. Несколько секунд он просто сидел неподвижно, пытаясь понять, что именно его разбудило. Палата выглядела абсолютно такой же, как вчера. Те же белые стены. Те же приборы. Тот же сероватый утренний свет за окном. Всё было привычным и неизменным. И всё же что-то было не так. Или наоборот — впервые за пять дней стало правильно. Сердце неожиданно ускорилось без всякой причины. Он медленно поднял голову и замер. Ёнджун смотрел на него. Несколько секунд Бомгю даже не дышал. Мир будто остановился. Он смотрел в знакомые глаза и не мог заставить себя поверить в увиденное. Пять дней. Сто двадцать часов. Тысячи минут ожидания. Сотни самых страшных мыслей, которые только можно представить. Он представлял этот момент бесчисленное количество раз, боялся, что никогда его не увидит, а теперь оказался совершенно не готов к тому, что всё произойдёт именно так. Без предупреждения. Без подготовки. Просто однажды утром Ёнджун откроет глаза и посмотрит на него. — Ты… Голос сорвался ещё до того, как он успел закончить фразу. Ёнджун едва заметно улыбнулся. Уголки его губ дрогнули совсем немного, но для Бомгю этого оказалось достаточно. — Привет. И в этот момент внутри что-то окончательно рухнуло. Бомгю вскочил так резко, что кресло с громким скрипом отъехало назад. Его трясло. От облегчения. От злости. От страха, который не отпускал его все эти дни. От накопившейся боли, которой оказалось слишком много для одного человека. Он стоял возле кровати и смотрел на Ёнджуна так, словно хотел одновременно ударить его, встряхнуть, обнять и никогда больше не отпускать. — Ты совсем ахуел?! — голос дрожал настолько сильно, что слова буквально ломались на ходу. — Ты вообще понимаешь, что натворил?! Я думал, ты умер! Я реально думал, что потерял тебя! Пять дней, блять! Пять грёбаных дней я сидел здесь и не знал, проснёшься ты или нет! Ёнджун не перебивал. Не оправдывался. Не отводил взгляд. Он просто смотрел на него. Спокойно. Внимательно. Будто готов был выслушать всё до конца. — Ты мудак! Самый настоящий мудак! Ненавижу тебя! Слышишь?! Ненавижу! Но последние слова уже звучали совсем неубедительно. Слабо. Голос снова сорвался. Перед глазами всё расплылось. Бомгю почувствовал, как слёзы жгут глаза, и с ужасом понял, что сейчас снова расплачется. — Я думал… я правда думал, что потерял тебя… Эти слова прозвучали почти шёпотом. Между ними повисла тишина. Долгая. Тяжёлая. Настоящая. Потом Ёнджун медленно поднял руку. Движение далось ему явно с трудом, пальцы были бледными, ослабевшими, почти болезненно тонкими после всего пережитого. Но он всё равно дотянулся до Бомгю и осторожно сжал его ладонь. — Прости… — голос был хриплым, слабым и едва различимым.  — Я тоже тебя люблю, Бомгю. Очень. И этого оказалось достаточно. Бомгю разрыдался прямо там, посреди палаты, не пытаясь больше скрываться или держаться. Сжал руку Ёнджуна обеими своими руками так крепко, словно боялся, что тот снова исчезнет, стоит лишь отпустить хотя бы на секунду. Потому что впервые за очень долгое время Ёнджун был рядом. Не в воспоминаниях. Не в сожалениях. Не в несказанных словах. А здесь. Живой. Тёплый. Настоящий. И впервые за много месяцев Бомгю позволил себе поверить, что больше ему не придётся переживать его потерю.