цепь.

      DarkLux — You Feel Like Home.

      

***

      Ночь после разговора у Кая оказалась намного хуже, чем Ёнджун был готов признать даже самому себе. Не из-за того, что Бомгю отказался вернуться. Не из-за того, что впервые за долгое время кто-то осмелился смотреть ему в глаза с пистолетом у лба и при этом не сломаться, не отвести взгляд, не начать оправдываться или просчитывать пути к отступлению. И даже не из-за того, что контроль — его идеально выстроенный, почти болезненно выверенный контроль — снова дал трещину прямо у него на глазах. Хуже было другое. Он ушёл. И, блять, Ёнджун всё равно не смог уйти от него сам. Это ощущение преследовало его с того самого момента, как за спиной захлопнулась дверь квартиры Кая. Оно въелось под кожу, засело где-то глубоко между рёбрами и теперь раздражало почти физически, как застрявший в лёгких дым, который невозможно нормально выдохнуть. Он уехал обратно в комплекс, вернулся в привычные коридоры, в привычную тишину, в мир, который всегда работал по понятным правилам, но впервые за долгое время это не помогло. Стены не успокаивали. Работа не вычищала голову. Даже привычный ритм системы не мог заглушить одну простую вещь: внутри всё продолжало возвращаться к нему. К Чхве Бомгю. Ёнджун сидел в своём кабинете уже второй час, не включая основной свет. Пространство освещали только мониторы с бегущими данными и тусклые огни ночного города за панорамным стеклом. В полумраке кабинет выглядел почти безупречно — слишком правильным, слишком чистым, слишком неподвижным. Именно таким он и любил его видеть. Здесь всё было выстроено под контроль: документы лежали ровно там, где должны; камеры показывали нужные углы; маршруты, сделки, люди, оружие, деньги — всё двигалось по заданной траектории. Здесь не существовало хаоса. Не существовало случайностей. Не существовало эмоций, которые нельзя просчитать и убрать, если они начинают мешать. Здесь не должно было быть ничего живого. Именно поэтому присутствие Бомгю ощущалось теперь настолько разрушительно. Ёнджун медленно провёл ладонью по лицу, чувствуя под пальцами напряжение, въевшееся в мышцы за последние недели, и на секунду закрыл глаза. Этого оказалось достаточно, чтобы память ударила по нему сразу, без предупреждения, без возможности остановить поток образов. Сад. Холодный воздух. Чужое дыхание слишком близко. Поцелуй, который он должен был остановить сразу, но не остановил. Кровь на руках. Белый свет операционной. Бледное лицо Бомгю под капельницей. И этот взгляд сегодня — спокойный, упрямый, почти невозможный, когда ствол уже упирался ему в лоб. «Давай, стреляй». Как будто ему действительно было плевать. Как будто собственной жизнью можно было вот так просто бросаться ему в лицо. В груди что-то резко сжалось, и Ёнджун открыл глаза слишком быстро. Стакан с виски ударился о стол с коротким стеклянным звоном, янтарная жидкость качнулась внутри тёмной волной, но он даже не посмотрел в его сторону. Раздражение внутри давно перестало быть спокойным или контролируемым. Оно стало тяжёлым, почти яростным, и хуже всего было то, что направлено оно было не на Бомгю. На самого себя. На собственную реакцию. На то, насколько сильно этот человек успел встроиться в него за такое короткое время. Ёнджун резко поднялся из кресла и подошёл к окну. Под ногами мягко отражался свет города, где жизнь продолжала идти так, будто ничего не изменилось. Машины двигались по улицам, где-то мерцали рекламные вывески, кто-то смеялся, кто-то возвращался домой, кто-то вообще не подозревал, что в одном из верхних этажей этого здания человек медленно теряет контроль над собственной жизнью из-за одного другого человека. Это бесило сильнее всего. Не то, что Бомгю стал проблемой. А то, что он перестал быть просто проблемой. Ёнджун всегда умел отделять нужное от лишнего. Это было не просто привычкой — это было основой всего, на чём держалась его жизнь. Люди приходят и уходят. Люди врут. Предают. Ломаются. Становятся угрозой. А угрозы устраняют. Без сожалений. Без привязанности. Без слабости. Потому что слабость стоит дорого, а чувства делают медленнее. Делают уязвимым. Делают человеком в мире, где человечность — роскошь, которую никто не может себе позволить. Он слишком хорошо знал, чем заканчиваются чувства. Именно поэтому годами запрещал их себе. Именно поэтому выстроил вокруг себя эту идеально работающую конструкцию, где всё держится на дисциплине, расчёте и подавлении любого лишнего импульса. А потом появился Бомгю.  Шумный. Дерзкий. Раздражающий настолько, что хотелось заткнуть его собственными руками. Живой до невозможности. Рядом с ним собственная холодность вдруг начинала ощущаться не силой, а чем-то ненормальным. Почти мёртвым. Сначала это раздражало. Потом начало отвлекать. Потом стало опасным. А теперь Ёнджун стоял посреди собственного кабинета и понимал, что мысль о том, что Бомгю действительно может исчезнуть, вызывает внутри не рациональное принятие, не спокойный расчёт, а почти животный страх, от которого хочется ломать что-нибудь руками. Он тихо усмехнулся, но в этом звуке не было ничего весёлого. Только усталость и злость. — Пиздец… — выдохнул он едва слышно. Это слово прозвучало почти обречённо, потому что он всё слишком хорошо. Бомгю не был любовью в привычном смысле. Не чем-то светлым, безопасным или правильным. Он не приносил спокойствия. Не делал жизнь проще. Не вписывался ни в одну часть той системы, которую Ёнджун строил вокруг себя годами. Он был катастрофой. Ошибкой. Постоянным сбоем, из-за которого всё начинало работать неправильно. Из-за него контроль давал трещины. Из-за него Ёнджун впервые за долгое время начал принимать решения не только головой. Из-за него сорвался в том саду. Из-за него сейчас сидел в темноте собственного кабинета и не мог нормально дышать. И хуже всего было то, что он уже не хотел от этого избавляться. Эта мысль пришла неожиданно тихо, без драматичного осознания, без внутреннего взрыва. Просто в какой-то момент он понял: если Бомгю исчезнет по-настоящему — не сбежит на пару дней, не выключит телефон, не спрячется у Кая, а исчезнет совсем, — внутри останется что-то пустое, что уже невозможно будет ничем заполнить. Ёнджун медленно опустился обратно в кресло и запрокинул голову, упираясь затылком в холодную кожу. Он ненавидел это чувство. Ненавидел то, насколько сильно его тянет обратно. Хотелось снова увидеть его. Услышать очередную язвительную фразу. Разозлиться. Схватить за воротник. Встряхнуть так, чтобы перестал смотреть этим своим взглядом, от которого внутри всё идёт трещинами. И одновременно — спрятать. Подальше от чужих рук, от чужих приказов, от оружия. От всего мира. Чтобы никто больше не смог подойти к нему с пистолетом. Чтобы никто больше не оставил его истекать кровью на грязном бетонном полу. Чтобы никто больше не заставил Ёнджуна смотреть на его бледное лицо под холодным светом операционной и понимать, что он, блять, не выдержит, если тот умрёт. В груди снова болезненно сжалось, и он резко выдохнул сквозь зубы. Вот оно. Тот самый момент, которого он избегал всю жизнь — не слабость. Хуже. Привязанность. Настоящая. Та, которую уже невозможно вырезать из себя без последствий. Ёнджун медленно открыл глаза и долго смотрел в темноту кабинета, пока наконец почти беззвучно не произнёс: — Ты не любовь, Бомгю. Пауза повисла тяжёлая, густая, почти болезненная. А после он коротко усмехнулся — зло, устало, почти обречённо. — Ты, блять, проблема. И именно поэтому он уже понимал то, что пока отказывался произносить вслух полностью. Он не отпустит его. Уже не сможет. *** Утро следующего дня оказалось для Ёнджуна тяжелее, чем вся предыдущая ночь, и это раздражало его почти так же сильно, как собственная неспособность перестать думать о человеке, которого он ещё вчера держал под прицелом. Ночь хотя бы позволяла прятаться — в темноте кабинета, в холодном свете мониторов, в бесконечных отчётах, цифрах и маршрутах, за которыми можно было спрятать голову, пока мысли не превращались в приглушённый шум на фоне. Ночью система казалась привычной: предсказуемой, выверенной, послушной. Но утро всегда возвращало реальность слишком резко, без права на отсрочку. Комплекс просыпался вместе с рассветом: по этажам начинали двигаться люди, в наушниках охраны оживали каналы связи, обновлялись поставки, приходили новые данные, принимались решения, от которых зависели чужие жизни. Всё продолжало работать идеально, будто ничего не произошло, будто вчера Ёнджун не стоял посреди чужой квартиры с пистолетом у виска человека, которого уже не мог воспринимать просто как часть системы. И хуже всего было то, что после той сцены Бомгю всё равно не вернулся. Это ощущалось почти как издёвка. Ёнджун слишком хорошо помнил, каким взглядом тот смотрел на него тогда — упрямым, злым, до невозможности живым. Помнил, как Бомгю даже не вздрогнул, когда холодный металл упирался ему в лоб. Помнил это спокойное: «Давай, стреляй». И теперь, спустя сутки после этого разговора, внутри всё сильнее накапливалось тяжёлое, вязкое напряжение, которое уже невозможно было назвать обычным раздражением. Потому что раздражение проходит. А это — нет. Это сидело где-то под рёбрами, мешало сосредоточиться, сбивало мысли и превращало ожидание в нечто почти унизительное. Ёнджун сидел за длинным столом переговорной комнаты, слушая очередной доклад о проблемах на южном маршруте, но слова проходили мимо него, не задерживаясь. Человек напротив говорил что-то о перераспределении охраны, о смене точки встречи, о задержке груза из-за проблем с поставщиками, но впервые за долгое время Ёнджун ловил себя на том, что не может удержать внимание. Мысли ускользали слишком легко, снова и снова возвращаясь совсем не туда, куда должны были. К тёмной квартире Кая. К злому взгляду Бомгю. К тому, как тот стоял перед ним — уставший, раненый, но всё равно несломанный. И от осознания того, насколько сильно это всё въелось ему под кожу, становилось почти физически мерзко. Раздражение внутри резко дёрнулось, как натянутая до предела струна. Ёнджун захлопнул папку с документами чуть сильнее, чем нужно, и звук ударил по комнате так резко, что разговор оборвался мгновенно. Люди за столом замолчали. Кто-то напрягся, кто-то отвёл взгляд, потому что все здесь слишком хорошо чувствовали такие моменты. Ёнджун медленно поднялся из кресла, даже не пытаясь скрыть холод в голосе. — Решите проблему без меня. Никто не стал задавать вопросов. Он вышел из переговорной быстрым шагом, чувствуя, как внутри снова поднимается то самое тяжёлое, почти болезненное ощущение, которое не отпускало его с прошлого вечера. За эти сутки Бомгю так и не появился. Ни звонка. Ни сообщения. Ни попытки выйти на связь. После всего, что произошло, после того, как Ёнджун сам приехал за ним, сам стоял напротив него, теряя контроль прямо у него на глазах, этот упрямый ублюдок всё равно умудрился снова исчезнуть так, будто имел на это право. И именно это бесило сильнее всего. Потому что ожидание — самая отвратительная вещь из возможных. Оно всегда означает одно и то же: тебе не всё равно. Ты начинаешь вслушиваться в шаги. В звуки дверей. В сообщения на телефоне. Начинаешь замечать паузы между вдохами, когда кто-то не появляется слишком долго. Начинаешь ждать. А Ёнджун ненавидел ждать. Ненавидел зависеть от чего-то настолько человеческого. Он остановился возле панорамного окна в коридоре и медленно выдохнул, глядя вниз на территорию комплекса. Всё выглядело идеально выстроенным: машины проходили проверку на въезде, люди двигались по маршрутам, охрана работала без лишнего шума. Система продолжала существовать так, будто её центр не трещал сейчас изнутри. Но внутри самого Ёнджуна порядка уже не было. Он поймал себя на том, что прислушивается к каждому открывающемуся лифту, к каждому шагу в коридоре, и от этого захотелось выругаться вслух. Пиздец. Он раздражённо провёл рукой по затылку и уже собирался вернуться обратно в кабинет, когда услышал шаги за спиной. Спокойные. Неторопливые. Слишком знакомые. Ёнджун замер раньше, чем успел это осознать. Тело среагировало быстрее головы — коротким, почти болезненным напряжением под рёбрами. Он медленно обернулся, уже заранее зная, кого увидит, и это ощущение собственной реакции снова ударило по нервам сильнее, чем должно было. Бомгю стоял в конце коридора, засунув руки в карманы тёмной куртки и чуть ссутулившись, будто усталость всё ещё давила на плечи сильнее, чем он хотел показывать. Бледность после ранения всё ещё не ушла до конца, делая его лицо резче, а тени под глазами — глубже. Он выглядел вымотанным, как человек, который несколько дней пытался убежать не столько от места, сколько от самого себя. И всё равно — до невозможности живым. Настоящим. Слишком живым для этого стерильного пространства. На секунду внутри Ёнджуна что-то резко отпустило. Так быстро и неожиданно, что это почти разозлило его. Потому что только сейчас он окончательно понял, насколько сильно ждал этого момента. Бомгю посмотрел на него спокойно, чуть прищурившись, будто заранее пытался угадать, что увидит первым — холодную ярость, желание придушить его прямо здесь или что-то ещё, что Ёнджун слишком долго пытался спрятать даже от самого себя. На его губах появилась знакомая хриплая усмешка. — Ну что, — протянул он тихо. — Не успел соскучиться? Ёнджун ничего не ответил сразу. Он просто смотрел. Слишком долго. И это молчание оказалось опаснее любых слов. Бомгю почувствовал это почти мгновенно. Усмешка едва заметно дрогнула, но он тут же спрятал это за привычной язвительностью, медленно подходя ближе. От него пахло улицей, сигаретным дымом и чем-то ещё — чем-то человеческим, живым, настоящим, от чего внутри Ёнджуна всё снова начинало идти трещинами. — Чего так смотришь? — бросил Бомгю, останавливаясь почти вплотную. — Я же сказал, что подумаю. Ёнджун всё ещё молчал, потому что внутри происходило что-то слишком неправильное. Слишком человеческое. Он должен был злиться. Должен был напомнить ему, что никто не имеет права просто исчезать после всего, что произошло. Должен был вернуть разговор в привычные рамки власти, контроля и подчинения. Но вместо этого первое, что он почувствовал, увидев его здесь живым, — облегчение. Настолько сильное, что от него становилось почти тошно. Он резко отвёл взгляд в сторону, будто ему физически нужно было разорвать этот контакт хотя бы на секунду, и только потом тихо, почти сквозь зубы, произнёс: — Ты ахуел. Голос прозвучал ниже обычного, грубее, тяжелее, и за этой грубостью скрывалось слишком многое, чтобы Бомгю этого не заметил. Тот коротко усмехнулся. — О, вот теперь узнаю тебя. Он сделал ещё один шаг ближе, окончательно стирая между ними расстояние, и Ёнджун слишком остро почувствовал его присутствие — тепло тела, запах кожи, усталость, спрятанную за привычной дерзостью. Всё это ударило по нервам сильнее, чем должно было, и именно поэтому злость внутри снова дёрнулась вверх. — Ты выключил телефон, — жёстко сказал Ёнджун, наконец переводя взгляд прямо на него. — Исчез. После всего, что произошло. Без охраны. Без связи. Как будто тебя вообще ничего не касается. — Я не твой заключённый, — спокойно ответил Бомгю. — Нет, — резко перебил его Ёнджун, и в голосе уже появилась опасная жёсткость. — Ты хуже. Пауза между ними стала тяжёлой, почти осязаемой. Бомгю перестал улыбаться первым, потому что сейчас в голосе Ёнджуна уже не было привычной холодной игры или попытки держать дистанцию. Там было что-то другое. Слишком настоящее. Слишком живое для человека, который годами строил из себя идеально работающую систему. — И что это должно значить? — тише спросил Бомгю. Ёнджун сделал шаг вперёд прежде, чем успел себя остановить. Пространства между ними больше не осталось, и Бомгю почти физически почувствовал, насколько тот напряжён внутри. Не внешне — внешне Ёнджун всё ещё выглядел собранным. Но под этой маской что-то уже трещало. — Это значит, — медленно произнёс он, глядя прямо ему в глаза, — что если ты ещё раз исчезнешь вот так, я лично тебя найду. Бомгю усмехнулся, но уже слабее. — Звучит романтично. — Заткнись, — почти зло выдохнул Ёнджун. И именно в этот момент Бомгю окончательно понял то, что до этого только чувствовал где-то глубоко внутри. Ёнджун действительно был на грани. Не из-за системы, власти или контроля — из-за него. Он смотрел на него слишком внимательно для человека, который ещё недавно сбежал, будто ему действительно было жизненно необходимо увидеть именно эту версию Ёнджуна — не идеально собранную, не выверенную до последнего движения, а ту, которая трещит прямо под кожей. И это само по себе уже было опасно. Потому что Ёнджун слишком долго строил вокруг себя систему, где никто не имел права видеть подобное. Никто не должен был замечать, как меняется его дыхание, как сильнее напрягается челюсть, как взгляд становится тяжелее, темнее, почти болезненным от попытки удержать внутри то, что уже рвётся наружу. А Бомгю видел. И, кажется, впервые не собирался отводить глаза. — Что? — тихо усмехнулся он, хотя в голосе уже слышалась усталость. — Теперь будешь следить за мной круглосуточно? Это должно было прозвучать как очередная колкость. Как способ снова спрятать всё за привычной дерзостью. Но Ёнджун уже был слишком напряжён, чтобы реагировать спокойно. Что-то внутри него сорвалось раньше, чем разум успел вернуть контроль на место. Он резко схватил Бомгю за запястье. Настолько резко, что тот едва заметно дёрнулся от неожиданности, а воздух между ними словно мгновенно стал плотнее. Ёнджун сам понял, что сделал, только когда почувствовал под пальцами живое тепло его кожи и слишком быстрый пульс под тонкой веной. Осознание ударило резко, почти неприятно, но руку он не отпустил. Наоборот. Сжал сильнее. — Ты вообще понимаешь, что с тобой могло случиться? — голос прозвучал глуше обычного, почти сорвано. — Или тебе настолько похуй на себя? Бомгю замер на секунду. Не из-за боли. Из-за тона. Потому что это уже не было похоже на холодный контроль Ёнджуна. В этих словах было слишком много настоящего раздражения, слишком много страха, который тот даже не успел нормально спрятать. И именно это ударило сильнее всего. Бомгю медленно поднял взгляд на их сцепленные руки, потом снова посмотрел ему в лицо. Между бровями появилась едва заметная складка, а привычная усмешка вдруг стала слабее, почти растерянной. — Ёнджун… — Не надо, — резко перебил тот, делая ещё шаг ближе, будто расстояние между ними уже само по себе начинало бесить. — Не начинай сейчас снова делать вид, что это нормально. Ты пропал после того, как едва не сдох. Ты выключил телефон. Ты исчез так, будто тебя вообще ничего здесь не держит. — А должно? — тихо спросил Бомгю. И вот это стало последним ударом по остаткам контроля. Ёнджун резко выдохнул сквозь зубы, словно внутри него что-то окончательно надломилось. Его взгляд потемнел ещё сильнее, а пальцы на чужом запястье дрогнули — едва заметно, но достаточно, чтобы выдать, насколько сильно он сейчас держится из последних сил. — Да, блять, должно, — почти зло выдохнул он. — Потому что я уже ахуел от того, насколько ты влез мне под кожу. Тишина ударила между ними почти физически. Слова повисли между ними тяжёлым, оголённым нервом, и Ёнджун почти сразу почувствовал момент, в котором всё зашло слишком далеко. Не в действиях — в честности. В той самой честности, которую он годами вырезал из себя, потому что она мешала выживать, мешала управлять, мешала оставаться тем человеком, которым его знали все вокруг. Он привык просчитывать разговоры наперёд, привык держать лицо даже тогда, когда ситуация летит к чёрту, но сейчас внутри впервые за долгое время не осталось привычной дистанции между мыслью и словами. Он сказал это раньше, чем успел остановиться. И Бомгю это понял. Это было видно сразу — по тому, как изменился его взгляд, как медленно исчезла с лица привычная насмешка, за которой он обычно прятал всё остальное. Он смотрел на Ёнджуна слишком внимательно, слишком тихо, будто пытался разобрать его заново прямо сейчас, по кускам, без этой выверенной маски, без холодного голоса, без системы, за которую тот цеплялся как за броню. Ёнджун почувствовал, как внутри резко поднимается раздражение. На себя. На него. На этот разговор. На то, что после всего произошедшего именно Бомгю оказался человеком, рядом с которым контроль переставал работать так, как должен. Он резко отпустил его руку, будто только сейчас осознал, насколько сильно сжимал чужое запястье. На коже сразу проступили красноватые следы от пальцев, и взгляд Ёнджуна дёрнулся к ним раньше, чем он успел это скрыть. Эта секунда оказалась почти невыносимой. Потому что в ней было всё то, что он ненавидел сильнее всего: привязанность, страх, желание удержать и невозможность сделать это правильно. Бомгю медленно опустил взгляд на своё запястье, потом снова поднял глаза на него. Несколько секунд он молчал, и это молчание ощущалось куда тяжелее любой перепалки между ними. — Ты сейчас сам понял, что сказал? — спросил он наконец тихо. Ёнджун коротко усмехнулся, но в этом звуке не было ни капли веселья. — К сожалению. Он хотел снова вернуть разговор в привычную форму — в холодность, в жёсткость, в контроль, где всё можно перевести в приказ, угрозу или сарказм. Но внутри уже всё сбилось слишком сильно. Бомгю стоял слишком близко. Смотрел слишком прямо. Дышал так, будто между ними не было всех этих месяцев, крови, оружия и попыток уничтожить собственные чувства раньше, чем они успеют стать опасными. А они уже стали. Ёнджун провёл рукой по лицу резко, раздражённо, словно хотел физически стереть с себя это состояние, но легче не стало. Наоборот — рядом с Бомгю оно только усиливалось, как будто сам факт его присутствия ломал внутри последние нормально работающие механизмы. — Ты должен был стать проблемой, которую я решу, — тихо сказал он, глядя куда-то мимо него, потому что выдерживать прямой взгляд становилось слишком сложно. — Очередным человеком, которого я либо использую, либо уберу, если станет опасно. Всё должно было быть просто. Бомгю усмехнулся слабо, почти горько. — Но что-то пошло не по твоему идеальному плану? — Ты пошёл не по плану, — резко ответил Ёнджун и наконец снова посмотрел прямо на него. — С самого начала. Ты лезешь туда, куда не должен. Говоришь то, что не должен. Смотришь так, будто вообще не понимаешь, с кем связался. И, блять, вместо того чтобы избавиться от тебя, я стою здесь и думаю только о том, жив ли ты, где ты и почему снова заставляешь меня чувствовать себя так, будто я теряю контроль над собственной головой. Последние слова прозвучали почти грубо, почти зло, но именно в этой злости было слишком много настоящего. Не показного. Не выверенного. Это уже не был глава системы, разговаривающий с человеком, которого нужно вернуть обратно под контроль. Это был Ёнджун — уставший, сорванный, доведённый до предела собственными чувствами, которые он так долго пытался задавить. И Бомгю видел это целиком.