цепь.

      Следующее утро не принесло облегчения — ни телу, ни мыслям, ни той внутренней точке, в которой обычно оседает пережитое напряжение, когда всё самое острое уже позади. В этом месте не существовало естественного механизма «пережить и отпустить»: система не давала времени на осмысление, она просто перераспределяла внимание, перекладывала приоритеты и двигалась дальше, как будто ничего не произошло, потому что в её логике произошедшее уже было учтено, внесено в расчёты и больше не требовало эмоций. Но Бомгю не был системой. И его тело, его память, его реакция не подчинялись этой холодной арифметике. Сознание возвращалось медленно, будто сквозь плотную, вязкую среду, где каждое движение даётся с усилием, а мысли сначала приходят не словами, а ощущениями. Боль была не резкой — она не кричала, не выбивала дыхание, а, наоборот, расползалась по телу тяжёлой, глухой волной, концентрируясь в боку и расходясь оттуда тупым давлением, которое становилось сильнее с каждым вдохом. Бомгю не сразу открыл глаза; сначала он просто лежал, чувствуя собственное тело заново, словно проверяя, какие его части всё ещё слушаются, а какие стали чужими, временно недоступными, как будто кто-то взял их в аренду без разрешения. Память возвращалась фрагментами, без линейности: сначала звук — короткий, металлический щелчок, затем резкий разрыв тишины, вспышка выстрела, ощущение удара, слишком тяжёлого для просто «задело», и только потом — понимание. Промзона. Засада. Ошибка, которая не должна была стоить так дорого. Он медленно открыл глаза, позволяя свету влиться в сознание постепенно, и первое, что увидел — потолок, идеально ровный, чистый, почти стерильный, настолько чуждый тому, что происходило за его пределами, что на секунду возникло абсурдное ощущение нормальности. Будто всё это — просто больница, просто несчастный случай, просто временное состояние, из которого есть выход. Но это чувство исчезло так же быстро, как появилось. Звук аппаратуры, едва уловимый, но настойчивый, запах, напряжение в воздухе — всё вернуло реальность на место, без иллюзий. Он попытался пошевелиться, почти автоматически, как человек, который привык проверять границы собственного тела, и тут же стиснул зубы, потому что боль не просто отозвалась — она напомнила о себе резко и честно, без скидок на обстоятельства. Это не было «почти прошло». Это было «ты едва не умер». — Не дёргайся, — раздался голос сбоку. Он повернул голову медленно, через усилие, и увидел Тэхёна. Тот сидел рядом, чуть откинувшись назад, но его поза не была расслабленной — в ней было напряжение, просто хорошо спрятанное. Взгляд — сосредоточенный, внимательный, и в нём не было привычной лёгкости, той самой, за которой он часто прятал всё остальное. — Ты сейчас выглядишь так, будто пытаешься доказать, что можешь встать и пойти, — добавил он. — Не надо. Это тупая идея. Бомгю усмехнулся, почти автоматически, но это движение отозвалось болью, и усмешка получилась кривой, неполной. — А я думал, ты меня подбодришь… — Я тебя подбадриваю тем, что говорю правду, — спокойно ответил Тэхён. — Ты еле вытащился. Пауза между ними стала плотной, тяжёлой, не требующей слов, потому что смысл уже был понятен. Бомгю закрыл глаза на секунду, будто собирая мысли в одно место, а потом снова открыл и посмотрел на него. — Сколько? — Почти сутки, — ответил Тэхён, не отводя взгляда. — Ты пару раз приходил в себя, но не в том состоянии, чтобы это можно было назвать сознанием. Бомгю медленно выдохнул, чувствуя, как внутри поднимается странное ощущение — не облегчение от того, что он выжил, а скорее раздражение от самой реальности этого факта. Он не должен был умирать там, но и выживание не выглядело как победа. Это было просто продолжение. — Ёнджун приходил? — спросил он, не глядя на Тэхёна. Тот замолчал на долю секунды дольше, чем нужно, и этого оказалось достаточно, чтобы понять всё без слов. Бомгю тихо усмехнулся, отворачиваясь. — Ясно. — Он был, — всё-таки сказал Тэхён. — Вчера. И сегодня. Бомгю замер, совсем немного, почти незаметно, но внутри это отозвалось резче, чем боль в теле. — И? — И ушёл, — спокойно ответил Тэхён. — Ты правильно подумал. Бомгю кивнул, не поворачивая головы обратно. — Логично. Слово прозвучало пусто, без веса, как будто он сам не верил в его смысл, но не хотел искать другой. Тэхён смотрел на него ещё несколько секунд, словно решая, стоит ли говорить дальше, но в итоге просто откинулся назад. — Ты его выбил, — тихо сказал Тэхён, и в его голосе не было ни упрёка, ни удивления, только констатация, слишком спокойная для того, о чём он говорил, и именно этим она цепляла сильнее всего. Бомгю медленно повернул голову, чувствуя, как это простое движение отзывается тупой болью где-то под рёбрами, и посмотрел на него устало, с раздражением, которое уже не имело чёткой причины — оно просто было, накапливаясь с момента, как он пришёл в себя. Его губы дернулись в короткой, сухой усмешке. — Да ты заебал, — выдохнул он хрипло, и голос звучал слабее, чем ему хотелось бы, что раздражало ещё больше. — Я это уже слышал. Тэхён не отреагировал на тон, не отступил, не попытался сгладить углы, как делал обычно. Он просто продолжал смотреть на него, внимательно, почти слишком внимательно, будто собирал в голове картину из деталей, которые Бомгю сам старательно игнорировал. — Раньше я предполагал, — сказал он ровно, чуть наклоняя голову. — Сейчас я вижу, к чему это привело. Пауза между ними стала плотной, вязкой, и Бомгю на секунду закрыл глаза, потому что внутри всё неприятно сдвинулось: боль, усталость, раздражение и что-то ещё, более глубокое, что он не хотел называть. Он сделал медленный вдох, который отозвался тяжестью в боку, и выдохнул сквозь зубы, пытаясь вернуть контроль хотя бы над этим. — И? — спросил он, смотря вверх, будто потолок был безопаснее, чем чужой взгляд. А после вновь закрыл глаза. — Дальше что? Тэхён чуть выпрямился, но не отвёл взгляда. — Теперь он будет возвращать контроль, — ответил он спокойно, но в этой спокойности было напряжение, которое не скрывалось до конца. — И, если честно, мне не нравится, как именно он это делает. — Ему всегда было похуй, — резко бросил Бомгю, открывая глаза и глядя в сторону. — Нет, — тихо сказал Тэхён, и это «нет» прозвучало слишком уверенно, слишком точно. — Раньше — нет. Эта фраза не осталась просто словами. Она зацепилась, застряла, неприятно отозвалась где-то глубже, чем Бомгю был готов признать, но он не успел ответить, потому что дверь открылась. Без стука. Без предупреждения. Просто открылась, и вместе с этим в комнате изменилось всё — не освещение, не звук, а само ощущение пространства. Воздух стал плотнее, холоднее, будто кто-то незаметно затянул невидимую струну, и она натянулась до предела. Ёнджун зашёл так, как он всегда входил, будто ничего в мире не способно выбить его из этого состояния. Но если смотреть внимательнее, если знать, куда именно смотреть, в этом спокойствии уже были трещины: в доле секунды, на которую он задержался у порога, словно собирая себя перед тем, как сделать шаг внутрь; в том, как его взгляд на мгновение скользнул по комнате быстрее, чем нужно, будто он не хотел задерживаться на деталях. Но всё равно задержался. На Бомгю. И в эту секунду внутри него что-то сжалось слишком резко, почти болезненно, как если бы тело отреагировало раньше разума. Он увидел его — бледного, слишком тихого, непривычно неподвижного, с повязкой, с проводами, и это выглядело неправильно. Не как «повреждённый ресурс». Не как элемент системы после сбоя. А как человек, которого он едва не потерял. Эта мысль мелькнула мгновенно. И так же мгновенно была задавлена. Ёнджун сделал шаг вперёд, возвращая себе привычную траекторию движения, привычную дистанцию, привычную форму. Всё должно было быть под контролем: взгляд, голос, пауза. Никаких отклонений. Никаких повторений. Он подошёл к кровати и остановился, позволяя себе ровно секунду посмотреть на Бомгю дольше, чем требует ситуация, и тут же оборвал это. — Жив, — сказал он ровно. Слово прозвучало сухо, почти без интонации, как отметка в отчёте, как галочка, поставленная в нужной графе. Бомгю усмехнулся, и эта усмешка вышла кривой, с привкусом боли, но в ней было слишком много злости, чтобы её можно было не заметить. — И что, не оправдал надежд? — бросил он, и голос его звучал глухо, но упрямо. Ёнджун не ответил сразу. Он смотрел на него внимательнее, чем позволял себе обычно, и с каждой секундой внутри начинало нарастать раздражение — острое, неприятное, направленное не столько на Бомгю, сколько на себя, на то, что этот разговор уходит в сторону, которую он не контролирует. — Нет, — сказал он наконец. — Это значит, что ты всё ещё полезен. Фраза вышла автоматически, правильно, чётко. И именно поэтому она прозвучала так неправильно. Внутри что-то резко дёрнулось, как если бы он сам себя одёрнул слишком сильно, но он не позволил этому проявиться, удерживая лицо и голос в прежней, выверенной форме. Бомгю почувствовал это сразу. Не смысл — он и так его знал. Интонацию. Отстранённость. Попытку снова спрятаться за системой, как будто ничего не было, как будто тот вечер не существовал, как будто это всё можно просто вычеркнуть. — Сука… — выдохнул он тихо, сжимая челюсть. — Ты даже сейчас не можешь нормально сказать. Ёнджун медленно сузил глаза, и в этом движении уже было предупреждение. — А как «нормально»? — спросил он холоднее. — Не как ёбаный робот, — резко ответил Бомгю, не отводя взгляда, несмотря на то, как тяжело было держать его. — Хотя бы раз попробуй не прятаться за этой хуйнёй. Как же ты… заебал.  Тэхён напрягся едва заметно, но не вмешался, потому что уже понял: это тот момент, когда любое слово только усугубит. Ёнджун сделал шаг ближе — быстрее, чем обычно, и в этом движении уже была не выверенность, а реакция, которую он не успел полностью подавить. — Ты, кажется, вообще забыл, где находишься, — сказал он тихо, но в голосе уже звучала жёсткость. — Нет, — так же тихо ответил Бомгю. — Это ты забыл, что уже сделал. Это было точное попадание, без шанса уйти. На секунду внутри Ёнджуна всё сбилось, как если бы кто-то резко выдернул один из элементов конструкции, и система на мгновение потеряла устойчивость. Он почувствовал это почти физически — короткий, неприятный сбой, который нельзя было игнорировать. Ему хотелось ответить жёстко, резко и грубо. Вернуть всё обратно. Но слова не пришли сразу, потому что любой следующий ответ уже требовал не расчёта, а реакции, а это было недопустимо. Это бесило сильнее всего. Он стиснул челюсть, заставляя себя вернуться в контроль, и когда заговорил, голос снова стал ровным — слишком ровным, почти холодным до неестественности. — В следующий раз ты будешь выполнять задачу без ошибок. Бомгю коротко усмехнулся, хотя это движение снова отозвалось болью. — В следующий раз ты, может, сам свою жопу туда повезёшь? Или ты способен только командовать моей жизнью, будто я твоя марионетка? Тишина в комнате стала плотнее, тяжелее, как будто воздух загустел. Джун на это не ответил, сдержался, потому что любой ответ уже вышел бы за рамки. Он просто смотрел на него дольше, чем нужно. В этом взгляде было всё, что он не позволил себе сказать: злость, почти неконтролируемая тяга схватит за глотку и заткнуть.  Он резко отвернулся, словно физически разрывая этот контакт, и сказал холодно, почти отрезая: — Отдыхай. Тебе понадобятся силы. После этого он развернулся и вышел, не дожидаясь ответа, потому что оставаться ещё хоть секунду означало риск — потерять контроль окончательно. Дверь закрылась чуть резче, чем требовала ситуация и только тогда Бомгю позволил себе выдохнуть, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел — не из-за раны, не из-за страха, а из-за него. Из-за того, как он говорил, как смотрел, как делал вид, что ничего не было. Вот только именно это и подтверждало обратное. — Ну вот, — тихо сказал Тэхён, отводя взгляд. — Я же говорил. Бомгю закрыл глаза, потому что держать их открытыми стало слишком тяжело. — Да… — пробормотал он. — Только ты забыл сказать, что это будет настолько дерьмово. 

***

Прошло почти две недели, и за это время боль успела изменить свой характер, но не исчезнуть. Она больше не была той глухой, тяжёлой, всепоглощающей волной, которая в первые дни буквально привязывала Бомгю к кровати, заставляя чувствовать собственное тело как что-то чужое, сломанное и слишком громкое в каждой своей реакции. Теперь рана заживала — медленно, упрямо, оставляя после себя не столько страдание, сколько постоянное, навязчивое напоминание о том, что внутри него всё ещё есть место, которое было однажды вскрыто чужой волей и теперь затягивалось неохотно, будто тоже не до конца понимало, хочет ли возвращаться в прежнюю форму. Он уже мог вставать без того, чтобы мир сразу плыл перед глазами, мог дольше ходить по комнате, мог даже выходить в коридор и в одну из боковых библиотек, куда его снова начали пускать, как только врачи перестали смотреть на него так, будто любой лишний шаг может снова разорвать швы. Но тело всё равно жило по собственному режиму: бок тянуло при резких движениях, иногда под рёбрами вспыхивала короткая, резкая боль, от которой хотелось тихо выругаться и сжать зубы, а по ночам он всё ещё просыпался оттого, что во сне неудачно повернулся и на секунду ему казалось, будто его снова прострелили. За эти две недели многое успело измениться и, что ещё хуже, не измениться одновременно. Система, как и всегда, быстро переварила случившееся. Люди снова ходили по коридорам в своём обычном ритме, обменивались короткими репликами, двигали папки, маршруты, телефоны, данные, как будто выстрелы, кровь и реанимация были не драмой, а просто одним из возможных исходов рабочего дня. Тэхён несколько раз заходил к нему, сначала почти ежедневно, потом реже, но всё равно достаточно часто, чтобы Бомгю чувствовал: тот следит не только за его состоянием, но и за тем, насколько он держится внутри. Иногда они разговаривали о деле, иногда — о всякой херне, не имеющей прямого значения, как будто Тэхён сознательно подмешивал в эту вязкую, удушающую реальность хоть немного чего-то человеческого, чтобы Бомгю окончательно не захлебнулся в собственных мыслях. Но главная проблема оставалась там же, где и была. Ёнджун. Он снова исчез ровно настолько, чтобы его отсутствие ощущалось не случайностью, а стратегией. Не так открыто, как в прошлый раз, не так грубо, но достаточно ясно, чтобы Бомгю не обманывал себя. Если они и пересекались, то мельком. Иногда Бомгю видел его силуэт в дальнем конце коридора, иногда — отражение в стекле, иногда — слышал голос за полуоткрытой дверью переговорной, сухой, спокойный, слишком ровный для человека, который, кажется, должен был хотя бы раз нормально посмотреть ему в глаза после всего произошедшего. Но Ёнджун не подходил. Не заходил. Не говорил ничего, кроме нескольких скупых, почти официальных фраз, переданных через других. И именно это бесило Бомгю сильнее, чем если бы тот пришёл и снова начал говорить своей холодной, выверенной хуйнёй про пользу, ошибки и систему. Потому что открытая жестокость хотя бы честна. А это было уклонение. Отступление под видом контроля. И Бомгю слишком хорошо чувствовал, что причина не в равнодушии, а совсем наоборот, и именно поэтому оно действовало на нервы особенно мерзко. К концу второй недели его впервые снова впустили в рабочую зону, не на полноценную смену, конечно, а «для адаптации», как сказал один из людей Тэхёна с той самой сухой интонацией, от которой хотелось закатить глаза. На деле это означало одно: система решила, что он уже достаточно зажил, чтобы снова быть полезным, и теперь медленно, почти ласково, как удавка, возвращала его на место. Бомгю сидел за столом, просматривая свежие маршруты и сверяя их с предыдущими партиями, когда поймал себя на том, что дышит уже почти нормально. Почти. Если не двигаться слишком резко, если не забываться, если не позволять злости делать движения слишком широкими и рваными. Он водил пальцем по экрану, отмечая несостыковки, и старательно делал вид, что работа отвлекает его лучше, чем на самом деле. Но правда была в том, что под этой новой, более спокойной поверхностью внутри него по-прежнему сидел тяжёлый, раздражающий осадок. Не только из-за боли. Из-за него. Тэхён стоял у стола, просматривая какие-то бумаги, когда наконец бросил на Бомгю короткий взгляд и сказал: — Ты сегодня какой-то особенно тихий. Это хороший знак или мне начинать нервничать? Бомгю хмыкнул, не поднимая головы. — Смотря для кого. Для меня — нет. — Всё ещё бесишься? — А ты как думаешь? Тэхён не ответил сразу. Он положил бумаги на стол, чуть склонил голову и посмотрел на него внимательнее, чем нужно, тем своим взглядом, который Бомгю уже успел возненавидеть именно за точность. — Ты хотел, чтобы он пришёл. Бомгю резко поднял глаза. — Я хотел, чтобы он перестал вести себя как последний мудак, — отрезал он. — Это не одно и то же. — Почти. — Не беси. Тэхён едва заметно усмехнулся, но спорить не стал. Вместо этого он просто опёрся бедром о край соседнего стола и скрестил руки на груди, давая Бомгю пространство выговориться, даже если тот сам ещё этого не осознавал. — Самое мерзкое, — сказал Бомгю после короткой паузы, медленно откинувшись на спинку стула, — что он ведь не потому не приходит, что ему похуй. Было бы похуй — давно бы уже пришёл, сказал какую-нибудь ледяную хуйню и на этом всё. А он бегает. Как ёбаный трус. Как будто если делать вид, что ничего не было, то оно, блять, перестанет существовать. Тэхён выдохнул через нос, что в его исполнении заменяло и смех, и согласие. — Я же говорил тебе, — тихо сказал он. — Когда Ёнджун не знает, как поступить, он либо начинает давить сильнее, либо отступает и делает вид, что так и было задумано. — Это выглядит жалко. — Это выглядит как человек, который не привык, что внутри него что-то работает не по схеме. Бомгю сжал челюсть. Эта фраза опять попала слишком точно, и от этого стало только хуже. — Я не просил его ломаться об меня, — сказал он уже тише. — Я вообще ничего этого не просил. — Никто из вас не просил, — пожал плечами Тэхён. — Но теперь вы оба уже внутри. Бомгю хотел ответить, но не успел, потому что в этот момент дверь в рабочую зону открылась, и комната мгновенно сменила ритм. Это всегда происходило одинаково: не из-за шума, не из-за особого жеста, а просто потому, что некоторые люди заходят так, будто пространство автоматически перестраивается под них. Ёнджун появился на пороге ровно в тот момент, когда Бомгю меньше всего был к этому готов, и в первые доли секунды единственное, что тот почувствовал, была злость — резкая, горячая, почти обидная в своей внезапности. Не потому что старший пришёл. А потому что всё внутри среагировало слишком быстро. Ёнджун выглядел так, как будто эти две недели не значили для него ничего. Собранный. Ровный. В дорогой, слишком идеально сидящей одежде, с тем же выражением лица, в котором всё было на своих местах. Но Бомгю уже научился видеть больше, чем поверхность, и именно поэтому сейчас он заметил мелочи: лёгкую задержку в движении взгляда, когда тот наткнулся на него; едва заметное напряжение в челюсти; тот факт, что вошёл он не сразу, а секунду постоял у двери, словно собирая форму перед входом. Тэхён первым нарушил тишину. — Ну надо же, — сказал он спокойно. — А я уже начал думать, что ты обет молчания принял. Ёнджун бросил на него короткий взгляд, потом перевёл его на Бомгю, и в комнате на секунду стало ещё тише. — Как состояние? — спросил он. Простой вопрос. Нормальный. Почти человеческий. И именно поэтому Бомгю захотелось швырнуть в него чем-нибудь тяжёлым. Он медленно поднялся со стула, чувствуя, как бок сразу отозвался тянущей болью, но специально не показал этого. — А ты серьёзно сейчас? — тихо спросил он. Ёнджун не изменился в лице. — Я задал вопрос. — Через две недели? — Бомгю коротко усмехнулся, и эта усмешка была уже не про иронию, а про злость. — Ахуенно. Очень вовремя. Прямо чувствуется твоя великая и искренняя забота. Тэхён перевёл взгляд между ними и молча отступил в сторону, потому что понял: сейчас не та ситуация, где его слова помогут. Ёнджун сделал шаг внутрь. — Тебе лучше не повышать голос, — сказал он спокойно. — А то что? — Бомгю уже смотрел прямо на него, не моргая. — Снова отправишь меня куда-нибудь под пули, чтобы проверить, насколько я полезен? В этой фразе было слишком много всего: злость, обида, накопленная боль, то самое унизительное ощущение, что его просто взяли и снова встроили в схему, как будто человек внутри него вообще не учитывается. На секунду на лице Ёнджуна мелькнуло что-то резче обычного. Не открытая эмоция — сбой. Короткий, но отчётливый. И Бомгю это увидел. — Я уже сказал тебе тогда, — тихо произнёс Ёнджун, — что ты будешь работать внутри системы. — Ты много чего сказал, — резко оборвал его Бомгю. — Только почему-то забыл сказать, что, когда я чуть не сдохну, ты будешь две недели бегать от меня, как последний мудак. Тэхён опустил взгляд, но по тому, как напряглись его плечи, Бомгю понял: тот слышит каждое слово и даже не пытается сделать вид, что это не его дело. Ёнджун молчал дольше, чем нужно, и это молчание уже само по себе было ответом. Он, кажется, пришёл сюда с каким-то планом — коротким, собранным, безопасным — и теперь этот план разваливался прямо у него в руках, потому что Бомгю снова бил туда, куда не надо. И хуже всего было то, что он бил точно. — Следи за языком, — наконец сказал Ёнджун, и голос его стал ниже. — А ты следи за тем, как обращаешься с людьми, — парировал Бомгю. — Или ты только в этом костюме красивый, а внутри всё тот же заебавший робот? Тэхён тихо выдохнул, почти беззвучно, но не вмешался. Ёнджун шагнул ближе. Один шаг. Но этого оказалось достаточно, чтобы давление в комнате изменилось. — Ты снова начинаешь, — сказал он. — Нет, — Бомгю тоже сделал шаг вперёд, не давая ему вернуть привычную дистанцию. — Это ты не заканчиваешь. Теперь они стояли слишком близко. Снова. И Бомгю ненавидел то, как быстро тело это вспоминало: напряжение воздуха, тяжесть чужого взгляда, то, как опасно начинает биться сердце не только от злости. Ёнджун тоже помнил. Это было видно. Видно в том, как на секунду напрягся его рот, как взгляд на долю мгновения скользнул ниже, к губам, и тут же вернулся обратно, жёстко, почти грубо. — Ты понятия не имеешь, что сейчас делаешь, — сказал он тихо. — Так объясни, — Бомгю почти выплюнул эти слова ему в лицо. — Хоть раз объясни нормально, а не через свою ебаную систему. И вот тут внутри Ёнджуна что-то сорвалось уже не на секунду, а ощутимее, глубже. Не настолько, чтобы он потерял лицо, но достаточно, чтобы злость, которую он так долго и тщательно заталкивал обратно, наконец поднялась на поверхность. Не потому, что Бомгю был неправ. Хуже. Потому что он был слишком прав. — Ты хочешь нормально? — тихо, но уже опасно спросил он. — Нормально — это когда я должен был не приходить сюда вообще. Нормально — это когда после того, что произошло, я не должен был приближаться к тебе ни на шаг. Нормально — это когда ты лежишь, лечишься и молчишь, а не лезешь снова мне под кожу, как будто тебе, блять, мало. Комната застыла. Бомгю тоже замер, потому что это уже не было ни отчётом, ни командой, ни ролью. Это был он. Настоящий. Злой. Раздражённый. Живой. И от этого стало только больнее. — Тогда почему ты здесь? — спросил он уже тише. Не мягче. Просто тише. — Если всё так просто, почему ты всё равно пришёл? Ёнджун ничего не ответил. И это молчание оказалось хуже любого ответа. Потому что Бомгю увидел в нём всё. Увидел, как тот борется не с ним, а с собой. Как удерживает внутри то, чему не хочет давать имя. Как злится именно потому, что не может вычеркнуть его обратно из своей головы, из своих решений, из той части себя, которую сам же и пытался задушить. — Вот именно, — выдохнул Бомгю. — Ты и сам уже не знаешь. Ёнджун резко отвернулся, провёл рукой по волосам и сжал челюсть так сильно, что на секунду на лице проступило настоящее напряжение, не отшлифованное, не спрятанное. — Я пришёл не за этим, — сказал он. — А за чем? — почти зло усмехнулся Бомгю. — Проверить, не сдох ли я окончательно? Убедиться, что твоя «ошибка» ещё дышит? Это слово — ошибка — задело. Бомгю почувствовал это сразу. Взгляд Ёнджуна потемнел, стал жёстче. — Не называй себя так, — сказал он слишком резко. И вот теперь уже Тэхён поднял глаза. Потому что эта реакция тоже была ответом. Бомгю молчал всего секунду, но за эту секунду внутри у него всё успело болезненно скрутиться. Потому что он услышал. Потому что заметил. Потому что, как бы мерзко это ни было, именно в такие моменты Ёнджун выдавал себя сильнее всего. — Тогда как мне себя называть? — тихо спросил он. — Полезным? Удобным? Живым только потому, что тебе так надо? Ёнджун не ответил. И в этот раз его молчание уже не выглядело силой. Оно выглядело поражением. Тэхён медленно оттолкнулся от стены и сказал, не повышая голоса: — Я, пожалуй, выйду. А то вы сейчас либо разъебёте друг друга, либо наконец скажете что-то честное, а я не уверен, что хочу быть свидетелем и того, и другого. Ни один из них не посмотрел на него, но он всё равно вышел, прикрыв за собой дверь так тихо, что от этого стало только хуже. Теперь в комнате остались только они двое. И тишина. И слишком много того, что уже нельзя было вернуть назад. Бомгю смотрел на Ёнджуна и чувствовал одновременно всё: злость, которую тот в нём вызывал, боль от его поведения, почти унизительное облегчение от того, что он всё-таки пришёл, и ещё что-то совсем опасное — ту тягу, которая уже не была ни ненавистью, ни простым упрямством. Ёнджун, в свою очередь, стоял напротив и понимал, что с каждой лишней секундой теряет больше контроля, чем должен себе позволять. Он пришёл сюда не для этого. Не для спора. Не для признаний. Не для того, чтобы снова почувствовать, как одно присутствие Бомгю ломает внутри ровную, выстроенную годами схему. Но именно это и происходило. Но хуже всего было то, что остановить это уже не получалось так же легко, как раньше.