цепь.

      Утро пришло слишком быстро — почти жестоко быстро, как это всегда бывает после ночей, в которых что-то меняется не постепенно, не логично, а резко, почти насильно, вырывая привычную реальность из-под ног и оставляя после себя странную, болезненную ясность. Сознание не успевает за телом, мысли запаздывают, а ощущения, наоборот, становятся слишком яркими, слишком навязчивыми, будто кто-то выкрутил их на максимум и забыл вернуть обратно. Бомгю проснулся не от звука, не от движения за дверью и даже не от привычного внутреннего напряжения, которое за последние недели стало для него фоном, чем-то вроде постоянного шума, к которому привыкаешь настолько, что перестаёшь его замечать. Он проснулся от ощущения — от остатка чужого тепла на губах, которое невозможно объяснить логически, невозможно разобрать на составляющие и причины, но невозможно и проигнорировать, как бы сильно ни хотелось. Он не сразу открыл глаза. Некоторое время лежал неподвижно, уткнувшись затылком в подушку, чувствуя, как ткань слегка холодит кожу, и пытался поймать ту тонкую границу, где заканчивается сон и начинается реальность. Но граница оказалась размытой, почти стёртой, потому что воспоминание о поцелуе было слишком чётким, слишком телесным, чтобы быть просто игрой воображения, и в то же время слишком абсурдным, чтобы вписываться в логику этого дома, где любое прикосновение имело смысл, любую близость можно было объяснить, а это — нет. Это не поддавалось ни контролю, ни анализу, ни даже привычному циничному обесцениванию. Он медленно выдохнул и провёл языком по губам почти рефлекторно, будто проверяя, осталось ли что-то от вчерашнего. Осталось. Не вкус — ощущение. Чужое дыхание. Чужое давление. Чужая реакция, которая длилась всего несколько секунд, но оказалась настолько настоящей, что её нельзя было списать на ошибку, на импульс, на алкоголь или на слабость. Она осталась внутри, как след, который невозможно стереть, потому что он уже стал частью тебя. — Блять… — тихо пробормотал он, наконец открывая глаза. Потолок был тем же самым. Комната — той же самой. Зеркало — на месте, и за ним, как и всегда, наверняка скрывалась камера. Всё вокруг выглядело абсолютно неизменным, как будто ничего не произошло, как будто система просто аккуратно вырезала этот эпизод из реальности и вернула его обратно в привычный, выверенный ритм, где нет места для таких вещей, как спонтанные поцелуи и потеря контроля. Но тело помнило. Бомгю резко сел, провёл ладонями по лицу, задержался пальцами на висках, словно пытался буквально удержать мысли внутри, не дать им расползтись. В голове было слишком много всего одновременно: раздражение, почти физическое; стыд, который он не хотел признавать; злость на самого себя за то, что позволил этому случиться; странное, почти болезненное любопытство, которое не давало отпустить этот момент; и самое мерзкое — уязвимость, которую он ненавидел больше всего, потому что она делала его слабее в мире, где слабость не прощают. Он не должен был этого делать. Не здесь. Не с ним. И уж точно не после всего, что между ними уже произошло. Он резко встал, будто резкое движение могло выбить из него остатки вчерашней ночи, вытолкнуть их из тела, как лишний воздух из лёгких, и направился в ванную. Холодная вода ударила по коже резко, почти болезненно, возвращая привычную чёткость ощущений, собирая его обратно в того человека, которым он должен был быть здесь — собранного, дерзкого, неуязвимого. Но даже она не смогла смыть главное — ощущение, что он сделал шаг туда, откуда уже не получится просто вернуться назад и сказать себе, что ничего не было. Потому что было. И это уже изменило правила. Утро прошло жёстче, чем обычно. Не потому, что задания были сложнее или требования выше, а потому что он сам был другим. В его движениях появилась резкость, в ответах — нетерпение, в интонациях — почти скрытая агрессия, которую он даже не пытался маскировать. Он отвечал быстрее, чем нужно, обрывал фразы, не давая себе ни секунды на паузу, потому что знал: стоит ему остановиться — и мысли снова вернутся к ночи, к саду, к этим нескольким секундам, которые теперь отказывались отпускать. Его раздражение чувствовалось, даже если никто не знал причины, и несколько раз он ловил на себе более внимательные взгляды, чем обычно, но ему было плевать. Это было проще — раздражаться, огрызаться, быть неудобным — чем признать, что внутри у него сейчас происходит полный хаос. Ёнджуна он не видел. И это оказалось не облегчением, а чем-то странным. Не тем холодным спокойствием, которое должно было бы прийти, если бы источник проблемы исчез из поля зрения. Скорее наоборот — напряжением, которое не находит выхода, как энергия, запертая внутри, без возможности разрядиться. Бомгю поймал себя на том, что несколько раз машинально ищет его взглядом в коридорах, в тренировочной зоне, в отражениях стеклянных поверхностей, и каждый раз, когда не находит, внутри что-то неприятно сжимается, будто его оставили на середине разговора, который он сам же и начал, но так и не дал закончить. К вечеру это начало бесить. Сильно. Он стоял у окна в коридоре, глядя на сад, где вчера всё это произошло, и чувствовал, как внутри поднимается глухая, тяжёлая злость, не резкая, а вязкая, которая не выходит наружу, а остаётся внутри, постепенно накапливаясь. — Ну конечно… — тихо пробормотал он. — Сбежал, мудила. Слово застряло на языке неприятным привкусом. Не потому, что он ожидал чего-то другого, а потому что это было слишком логично. Слишком предсказуемо. И от этого бесило ещё сильнее. — Я тебя, блять, не отпускал, — добавил он почти шёпотом, сам не до конца понимая, кому именно это говорит — ему или себе. — Кого именно? — раздался голос за спиной. Бомгю резко обернулся. Тэхён. Он стоял, опершись плечом о стену, и смотрел на него с тем самым выражением лица, в котором всегда было чуть больше, чем он позволял себе показать — чуть больше понимания, чуть больше наблюдательности, чем хотелось бы. — Ты сегодня разговариваешь сам с собой, — спокойно сказал он. — Это новый этап адаптации или уже финальная стадия? Бомгю усмехнулся криво, без настоящего веселья. — Расслабься. Просто думаю. — Это ещё опаснее, — хмыкнул Тэхён, отталкиваясь от стены. Несколько секунд они молчали, и в этой паузе было больше, чем в любом диалоге — Тэхён смотрел, оценивая, собирая детали, а Бомгю чувствовал это внимание кожей. Потом он чуть наклонил голову. — Ты выглядишь… иначе. Бомгю поднял бровь. — Комплимент? — Констатация. — Тогда поясни. Тэхён не спешил отвечать. Он смотрел дольше обычного, будто действительно собирал в голове пазл из мелких деталей — движения, дыхание, взгляд, реакцию на слова. — Ты стал напряжённее, — сказал он наконец. — И злее. Но не так, как раньше. — А как? — Как человек, который что-то сделал… — он сделал небольшую паузу, — и теперь не знает, что с этим делать. Бомгю на секунду замер. Лишь на секунду. Потом фыркнул, пытаясь вернуть контроль: — Ты сейчас психоанализ решил провести? — Я просто наблюдаю, — спокойно. Пауза повисла между ними. — Скажи честно, — продолжил он чуть тише. — Ты вчера не только торт ел, да? Бомгю резко отвёл взгляд и этого оказалось достаточно. — Ого, — он тихо усмехнулся, почти беззвучно. — Закройся, — сухо бросил Бомгю. — Нет, подожди… — Тэхён сделал шаг ближе, внимательно глядя на него. — Ты серьёзно сейчас? — Я сказал, закройся. — Ты его поцеловал? Тишина. Тэхён выдохнул, провёл рукой по волосам и тихо, почти с удивлением, сказал: — Блять… Ты реально не умеешь жить спокойно, без пиздеца, да? — А ты умеешь? — Я хотя бы не целую человека, который может меня убить. — Он и так может меня убить, — холодно ответил Бомгю. — Поцелуй тут вообще ничего не меняет. — Ошибаешься, — тихо сказал Тэхён. — Меняет. Бомгю замолчал, потому что впервые за весь разговор не нашёл, что ответить. Потому что он уже это чувствовал. Слишком хорошо. А Тэхён посмотрел на него серьёзнее. — Ты понимаешь, что теперь будет? — Нет, — ответил Бомгю. — И, если честно, мне похуй. — Не похуй, — спокойно сказал Тэхён. — И ты это знаешь. Бомгю сжал челюсть. — Где он? Прячется, как подвальная крыса, увидевшая бездомного кота. — А вот это уже интересный вопрос, — усмехнулся Тэхён. — И сравнение. — Я серьёзно. — Я тоже. Пауза. — Он не появлялся с утра, — Тэ пожал плечами. — Закрылся у себя, отменил пару встреч и на связь выходит максимально минимально. Бомгю почувствовал, как внутри что-то неприятно сдвинулось, словно это подтверждение чего-то, что он и так уже знал. — Вот мудак. — Я сразу понял, в чем причина. Он никогда так себя не вел, ровно с того момента, как запретил себе быть кем-то эмоциональнее камня. — И чё это значит? Тэхён посмотрел на него чуть дольше, чем нужно. — Это значит, что ты сделал что-то, что выбило его из равновесия. — Он не выглядит как человек, которого можно выбить из равновесия. — Вот именно, — тихо сказал Тэхён. — Поэтому это и проблема. Бомгю отвернулся, снова глядя в окно: сад выглядел точно так же, как вчера, но теперь он казался другим. — Я не ебу, что теперь делать… — Теперь ты либо станешь для него ещё более ценным, либо… — пауза, а после тяжелый вздох. — Либо? — Либо станешь ошибкой, которую нужно устранить. — Отлично. Обожаю это разнообразие вариантов. — Я же говорил, у нас тут весело, — хмыкнул Тэхён. Пауза. — Он тебя найдёт, если решишь сбежать, — добавил он чуть тише. — Я не собирался, — ответил Бомгю. Тэхён посмотрел на него внимательно. — Вот это и пугает. Бомгю усмехнулся, но в этой усмешке не было лёгкости. — Меня тоже. И в этот момент он впервые за весь день понял одну простую вещь: вчерашний поцелуй не был ошибкой. Он был точкой, после которой всё пойдёт иначе. И это чертовски бесило.