цепь.

       Бомгю смотрел в стену. Не потому, что ему нечего было делать, а потому, что это было единственное место, которое ещё не пыталось казаться чем-то другим. Не обещало. Не обманывало. Не улыбалось. Не выглядело заботливым. Просто было. Неделя. Целая грёбаная неделя внутри этой системы, внутри этого стерильного ада, замаскированного под комфорт. Его больше не держали в белой палате — той холодной, прозрачной, где он чувствовал себя экспонатом под стеклом. Его перевели в отдельную комнату, которая выглядела, как гостиничный номер высокого класса, и это пугало сильнее, чем если бы его заперли в бетонном подвале. Большая мягкая кровать, в которую хотелось упасть не потому, что она удобная, а потому, что она будто звала: останься, расслабься, забудь, где ты. Отдельная ванная с горячей водой — не по расписанию, не под наблюдением, не по разрешению. Огромное зеркало во всю стену, за которым он был уверен на сто процентов: стоит камера. Шкаф с одеждой — новой, дорогой, явно купленной специально для него, а не выданной из какого-нибудь склада или «общего фонда». И самое странное — стены больше не были прозрачными. Он больше не видел офис, коридоры, людей, сделки, движение. Его будто вытащили из витрины и посадили в коробку, где можно было дышать, но не видеть. Где можно было жить, но не понимать, что происходит вокруг. Не изоляция. Скорее… комфортная клетка. — Ну заебись, — пробормотал он, глядя в потолок. — Спасибо, что не в подвале. Очень щедро с вашей стороны. Он не доверял ни одной детали этого места. Ни мягкости матраса. Ни теплу воды. Ни даже тому, что ему приносили еду без угроз и давления. Всё это выглядело, как долгий, сложный, выверенный эксперимент, где он был не объектом пыток, а объектом наблюдения. Ему разрешили выходить. Сначала — в библиотеку. Она была огромной. Тихой. С полками от пола до потолка, с мягкими креслами, столами, лампами с тёплым светом, будто он находился не в мафиозной системе, а в дворце для людей, которые слишком много знают и слишком мало спят. Он взял первую попавшуюся книгу не потому, что хотел читать, а потому, что хотел проверить реакцию. Никто не вмешался. Его не сопровождали вплотную. Его не держали за руку. Его не ограничивали. Просто были рядом — на расстоянии, в тени, в отражениях, в ощущении, что он не один, даже когда кажется, что он один. Через два дня ему разрешили выходить в сад. Сад. Ебаный сад. Цветы. Дорожки. Лавочки. Даже небольшой фонтан. Всё живое, ухоженное, спокойное — как будто это место существовало не для убийств, сделок и контроля, а для отдыха. Как будто здесь не решались судьбы людей, а просто пили чай и обсуждали погоду. — Ого, — пробормотал он, выходя туда впервые. — А у вас тут ещё и райский уголок. Осталось только ангелов завезти. Он сел на лавку, закинул ногу на ногу и закурил, глядя на цветы так, будто они его оскорбляли своим существованием. Как будто своим спокойствием они плевали ему в лицо. Он знал: это всё не просто так. Это не «доброта». Это не забота. Это стратегия. Его не ломали физически. Его не пугали напрямую. Его не давили. Его держали в среде, где всё выглядело слишком нормально, чтобы он перестал ждать удара. И именно там его нашёл Ёнджун. Он появился так, как умел только он — без шума, без спешки, без демонстрации власти, но с ощущением, что пространство вокруг него автоматически перестраивается под его присутствие. Охрана осталась снаружи сада — незаметная, но ощутимая. В руках у него была чашка горячего кофе. В другой — сигарета. Бомгю не сразу повернул голову. — Ты всегда любишь появляться без предупреждения? — бросил он, глядя прямо перед собой. — Или это у вас корпоративный стандарт? Ёнджун сел рядом, на другую сторону лавки, не слишком близко, но и не на расстоянии. — Ты не удивлён, — спокойно сказал он. — Я уже ничему здесь не удивляюсь, — ответил Бомгю. — После того, как мне выдали дизайнерскую тюрьму с садом и библиотекой, я понял, что у вас странные вкусы. Ёнджун затянулся сигаретой, медленно выдыхая дым в сторону. — Тебе здесь плохо? Бомгю резко повернул голову. — Ты серьёзно сейчас? — Да. — Мне ахуенно, — язвительно сказал Бомгю. — Просто мечта всей жизни: сидеть в клетке с цветами, пока люди, которые в меня стреляли, решают, что со мной делать. Ёнджун не отреагировал. Он молча курил, глядя на сад, будто разговор был не конфликтом, а обычным наблюдением за погодой. — Ты здесь уже неделю, — сказал он. — Ты не пытался сбежать. Не пытался устроить истерику. Не пытался договориться. Ты просто… живёшь. — А что мне ещё делать? — резко спросил Бомгю. — Бросаться на стены? Кричать? Умолять? Ты бы этого хотел? — Нет, — честно ответил Ёнджун. — Вот и я нет, — огрызнулся Бомгю. — Но не думай, что я смирился. Я просто не даю вам удовольствия видеть, как мне хуёво. Ёнджун повернулся к нему. — Ты не боишься меня. Бомгю усмехнулся. — Я боюсь, — сказал он. — Но мне плевать. Ёнджун слегка прищурился. — Это разные вещи. — Не для меня, — ответил Бомгю. — Я ненавижу сильнее, чем боюсь. А это, знаешь ли, удобное состояние. Ёнджун затянулся глубже, будто эта фраза его задела больше, чем он хотел показать. — Ты становишься смелее. — Я становлюсь злее, — поправил Бомгю. — Смелость тут вообще ни при чём. Они курили молча несколько секунд. Бомгю вдруг понял: он больше не просто реагирует. Он начинает смотреть. Не на ситуацию. На человека рядом с ним. На Ёнджуна. Он изучал его лицо, линию челюсти, спокойствие в глазах, отсутствие лишних движений. Не холодность — нет. Скорее контроль, доведённый до автоматизма. Не жестокость — скорее отсутствие хаоса внутри. Человек, который не нуждается в вспышках, чтобы управлять. Человек, который не нуждается в криках, чтобы доминировать. — Ты когда-нибудь отдыхаешь? — неожиданно спросил Бомгю. Ёнджун посмотрел на него. — Ты сейчас о чём? — Я сейчас о тебе, — спокойно ответил Бомгю. — Ты всегда такой? Спокойный. Собранный. Без трещин. Или ты просто очень хорошо притворяешься? Ёнджун не ответил сразу. — Ты пытаешься залезть мне в голову, — сказал он. — Я пытаюсь понять, кто ты такой, — ответил Бомгю. — Потому что ты явно не просто очередной мафиозный ублюдок с пистолетом и манией контроля. Ты… другой. — И что ты видишь? — спокойно спросил Ёнджун. Бомгю усмехнулся, но в этой усмешке не было издёвки. Скорее — усталое любопытство. — Я вижу человека, который не умеет расслабляться, — сказал он. — Человека, который не доверяет даже собственному дыханию. Человека, который держит всё под контролем не потому, что хочет, а потому, что иначе не может. Ёнджун смотрел на него внимательно, но без злости. — Это диагноз? — спросил он. — Нет, — ответил Бомгю. — Это наблюдение. — И зачем тебе это? — спокойно спросил Ёнджун. — Потому что ты меня не убил, — ответил Бомгю. — Потому что ты держишь меня здесь, как будто я не просто расходный материал. Потому что ты разговариваешь со мной, а не допрашиваешь. И потому что мне интересно, зачем тебе я. Ёнджун медленно затянулся сигаретой. — Ты слишком много думаешь. — А ты слишком мало говоришь, — парировал Бомгю. — Вот и уравновешиваем друг друга. — Ты не хочешь сотрудничать, — сказал Ёнджун. — Я не хочу быть вашей марионеткой, — резко ответил Бомгю. — Разница тонкая, но важная. — Ты уже внутри системы, — спокойно сказал Ёнджун. — Ты уже это говорил, — зло бросил Бомгю. — И каждый раз это звучит, как угроза, замаскированная под философию. — Это не угроза, — сказал Ёнджун. — Это констатация. — А разница? — спросил Бомгю. — В том, что угроза предполагает выбор, — ответил Ёнджун. — А у тебя его уже нет. Бомгю посмотрел на него дольше, чем обычно. — Ты знаешь, что будет, если ты откажешься? — спросил Ёнджун. — Ты меня убьёшь? — усмехнулся Бомгю. — Или отправишь в подвал? Или начнёшь ломать? Прости, но вы уже выбрали не самый простой путь, раз я до сих пор живу в люксовом номере и гуляю по саду. Ёнджун повернулся к нему. — Ты слишком дерзкий для человека в твоём положении. — А ты слишком спокойный для человека, который держит кого-то в плену, — парировал Бомгю. — Так что мы оба странные. И вдруг, прежде чем он сам понял, что делает, Бомгю резко встал и попытался ударить его. Это было не продуманно. Не стратегически. Не ради выгоды. Это было из чистой, глухой злости, которая копилась в нём всю эту неделю. Из раздражения от этого места. От этого комфорта. От этого спокойствия. От этого человека, который смотрел на него так, будто он был не угрозой, а задачей. Но Ёнджун был быстрее. Он перехватил его запястье, провернул руку, шагнул ближе и толкнул Бомгю обратно на лавку, нависая сверху, прижимая его плечи и грудь к холодному дереву. — Ты что, блять, совсем ахуел?! — резко рявкнул Ёнджун. Это был первый раз, когда его голос сорвался. Не повысился — сорвался. Бомгю тяжело дышал, глядя ему в лицо снизу вверх, чувствуя его вес, его силу, его контроль. Но вместо страха он чувствовал… злое, упрямое удовлетворение. Потому что он наконец-то потрескал эту броню. — А ты что, думал, я буду сидеть и вежливо курить с тобой до конца жизни? — хрипло сказал он. — Ты в меня стрелял, ёбаный ты псих. Ты держишь меня здесь, как экспонат. Ты думаешь, я не попытаюсь тебя ударить? — Ты думаешь, это умно?! — зло спросил Ёнджун. — Я думаю, что мне похуй, — выплюнул Бомгю. — Я устал быть твоим объектом. Я устал быть твоим проектом. Я устал быть тем, кого ты решаешь. Ёнджун сжал челюсть. — Ты не понимаешь, с кем имеешь дело. — Я прекрасно понимаю, — резко ответил Бомгю. — С человеком, который любит контроль, но терпеть не может, когда его бросают под сомнение. С человеком, который привык, что мир подстраивается под него. И который ахуеть бесится, когда кто-то этого не делает. В этот момент раздался знакомый голос: — Упс… кажется, я не вовремя? Ёнджун резко обернулся. У входа в сад стоял Кан Тэхён, с ленивой усмешкой, как будто он только что зашёл не в разгар конфликта, а на неловкую семейную сцену. — Хах, простите, голубки, — добавил он. — Не знал, что у нас тут свадебная церемония. — Тэхён, не неси хуйню, — злобно рыкнул Ёнджун. — Ладно-ладно, — Тэхён поднял руки в примирительном жесте, смеясь. — Я просто зайду позже. Не буду мешать… интимному моменту. Он развернулся и ушёл, продолжая смеяться. Бомгю уставился ему вслед, всё ещё прижатый к лавке. — Он… — начал он, — он сейчас реально… смеялся? Ёнджун выдохнул через нос, раздражённо, тяжело, и наконец отпустил его, отступая на шаг. — Встань, — сказал он резко. Бомгю сел, потирая запястье, глядя на него. — Ахуеть, — пробормотал он. — У вас тут, оказывается, есть люди, которые умеют смеяться. Я думал, это миф. — Он позволяет себе больше, чем другие, — холодно сказал Ёнджун. — Потому что он может. — Потому что ты ему разрешаешь, — парировал Бомгю. Ёнджун посмотрел на него. — Ты удивлён. — Да, — честно ответил Бомгю. — Потому что всё это место выглядит, как чёртов музей страха, а тут вдруг кто-то ведёт себя, как нормальный человек. — Это не музей, — сказал Ёнджун. — Это механизм. — Хуёвый механизм, если он допускает таких, как он, — усмехнулся Бомгю. — Лучший механизм, если он допускает таких, как он, — резко ответил Ёнджун. Они снова сели на лавку, но уже на большем расстоянии друг от друга. Бомгю чувствовал, как внутри него вместо чистой злости появляется что-то другое. Не сочувствие. Не доверие. А странное, тяжёлое желание понять. Разобрать. Вскрыть. Докопаться до того, что под этой бронёй. — Ты не всегда был таким, — сказал он тихо. — Каким? — спросил Ёнджун. — Таким пустым снаружи, — ответил Бомгю. — Таким… идеально собранным. Люди не рождаются такими. Их такими делают. Ёнджун посмотрел на него. — Ты снова лезешь туда, куда тебя не звали. — Ты меня уже привёл туда, куда меня не звали, — ответил Бомгю. — Так что не строй из себя святого. — Ты думаешь, тебе станет легче, если ты поймёшь меня? — спросил Ёнджун. — Мне станет легче, если я пойму, кто держит мою жизнь в руках, — ответил Бомгю. — Потому что сейчас ты для меня — не человек. Ты функция. Механизм. Роль. А я ненавижу, когда люди прячутся за ролями. — А ты не прячешься? Бомгю усмехнулся. — Я даже не пытаюсь, — сказал он. — Я — злой, упрямый, дерзкий, неудобный и опасный. Всё, что ты видишь — это я. А ты… ты слишком идеально собран, чтобы быть настоящим. — Ты хочешь меня разобрать? — спокойно спросил Ёнджун. — Я хочу понять, — ответил Бомгю. — Потому что ты не выглядишь, как человек, которому просто нравится власть. Ты выглядишь, как человек, который её выживает. — Ты ошибаешься, — сказал Ёнджун. — Возможно, — согласился Бомгю. — Но я редко ошибаюсь в людях. Особенно в тех, кто привык контролировать других, потому что когда-то не мог контролировать собственную жизнь. Ёнджун смотрел на него долго. — Ты играешь с огнём, — сказал он. — Я живу в нём, — ответил Бомгю. — Ты просто не привык, что кто-то не боится обжечься. — Ты не боишься, потому что думаешь, что тебе нечего терять, — сказал Ёнджун. — Я не боюсь, потому что я уже потерял, — ответил Бомгю. — Всё, что было моим, ты отрезал в тот момент, когда в меня стреляли. Так что теперь я просто… хочу понять, с кем я живу в этом аду. Ёнджун отвёл взгляд. — Ты знаешь, что будет завтра, — сказал он. — Нет, — ответил Бомгю. — Но я чувствую, что мне это не понравится. — Тебе не понравится, — подтвердил Ёнджун. — Но тебе это нужно, если ты не хочешь сдохнуть. Бомгю посмотрел на него. — Ты серьёзно сейчас? — спросил он. — Это твой способ сказать: «Добро пожаловать в ад»? — Это мой способ сказать, что ты больше не просто гость, — спокойно ответил Ёнджун. — Ты участник. — Участник чего? — резко спросил Бомгю. — Ваших игр? Ваших сделок? Ваших убийств? — Моего мира, — сказал Ёнджун. Бомгю усмехнулся, но в его улыбке не было ни капли веселья. — Тогда будь честен до конца, — сказал он. — Что мне придётся сделать завтра, чтобы не сдохнуть? Ёнджун посмотрел на него долго. — Ты пойдёшь туда, куда тебя не должны пускать, — сказал он. — Ты увидишь то, что не должен видеть. И ты сделаешь то, что не должен делать. — Звучит, как вторник, — буркнул Бомгю. — И если ты облажаешься, — продолжил Ёнджун, — ты умрёшь. — А если не облажаюсь? — Тогда ты станешь полезным, — ответил Ёнджун. — Ахуеть, — тихо сказал Бомгю. — Вот это карьерный рост. Ёнджун встал. — Ты не сломался за неделю, — сказал он. — И это уже говорит о тебе больше, чем я ожидал. — Я не ломаюсь, — холодно ответил Бомгю. — Я просто коплю. Ёнджун посмотрел на него. — Это опасно. — Для тебя, — ответил Бомгю. Ёнджун развернулся и пошёл к выходу из сада. — Отдохни, — сказал он. — Завтра тебе понадобится вся твоя злость. Бомгю остался сидеть на лавке, глядя на цветы, чувствуя, как внутри него не просто злость, а что-то