Любовь людоеда

Прошло три дня с момента их возвращения с Литтл-Сент-Джеймс. Три дня бесконечных допросов, чтения дневников и бессонных ночей. Гермиона чувствовала, как реальность начинает расплываться, как границы между её собственной жизнью и жизнью Гислейн Максвелл стираются. Она видела лица девочек с фотографий, когда закрывала глаза. Она слышала их крики, когда пыталась уснуть. Драко был не лучше. Он стал более замкнутым, почти не шутил, а когда шутил — его шутки были настолько чёрными, что даже Гермиона вздрагивала. Он пил больше обычного, и его руки дрожали, когда он держал чашку с чаем. Сегодня утром они получили новый адрес. Информатор из отдела по контролю за тёмными артефактами сообщил, что Эпштейн арендовал квартиру в Кенсингтоне под вымышленным именем. Квартира была оформлена на маггловскую компанию, которая давно обанкротилась, но аренда продолжала оплачиваться автоматически — магией, завязанной на старый счёт в Гринготтсе. — Он не пытается скрываться, — сказала Гермиона, читая отчёт, который принесла сова. — Он оставил след. Слишком очевидный след. — Потому что он хочет, чтобы мы его нашли, — Драко стоял у окна и смотрел на улицу. — Он играет с нами. Он хочет, чтобы мы пришли к нему. Чтобы мы увидели его лицо, услышали его голос, поняли его философию. Это спектакль, Грейнджер. И мы — его зрители. — Тогда давай дадим ему представление, — Гермиона встала, застёгивая мантию. — Мы идём. И мы посмотрим на его лицо. И мы услышим его голос. И мы поймём его философию. Но мы не позволим ему выиграть. Драко повернулся к ней. В его глазах была усталость, но была и сталь. — Он знает, что мы идём, — сказал он. — Он будет готов. — Но мы тоже будем готовы, — ответила она. Квартира находилась на четвёртом этаже старого дома в Кенсингтоне. Здание выглядело заброшенным — облупившаяся штукатурка, заколоченные окна на первых этажах, мусор в подъезде. Но когда они поднялись на четвёртый этаж, они увидели дверь, которая выглядела так, будто её только что покрасили. Чёрная, блестящая, с латунной ручкой в форме львиной головы. — Это здесь, — сказал Драко, прикасаясь палочкой к двери. — Защита слабая. Он даже не пытается скрываться. Он открыл дверь, и они вошли. Квартира была обставлена с минималистичной роскошью. Белые стены, тёмный паркет, мебель из дорогого дерева. На стенах — несколько картин, но не магических, а маггловских. Репродукции старых мастеров. В центре комнаты — стол, на котором стояла бутылка виски и два бокала. — Он знал, что мы придём, — сказала Гермиона. — Он оставил это для нас. Драко подошёл к столу и взял записку, лежащую рядом с бутылкой. Бумага была плотной, с водяными знаками, почерк каллиграфическим. «Мисс Грейнджер, мистер Малфой. Я рад, что вы приняли моё приглашение. Я знал, что вы придёте. Вы слишком любопытны, чтобы не прийти. Садитесь, выпейте виски. Я скоро вернусь. Мы должны поговорить. — Д.Э.» — Он говорит «вернусь», — сказал Драко, сжимая записку. — Он здесь не живёт. Он оставил это как приглашение. — Или как ловушку, — Гермиона осмотрела комнату. — Но я не чувствую магии. Здесь нет заклинаний, нет ловушек. Он просто хочет поговорить. — Тогда давай поговорим, — Драко сел в кресло и взял бокал. — Он же предлагает выпить. Я не откажусь. Гермиона села напротив и взяла второй бокал. Они ждали в тишине, прислушиваясь к звукам дома. Где-то внизу хлопнула дверь. На улице проехала машина. Затем тишина. Через двадцать минут раздался звук открывающейся двери. Он вошёл бесшумно, как хищник, как тень. Он был одет в безупречный тёмно-синий костюм, белую рубашку и чёрные туфли. Его волосы были седыми, но густыми, зачёсанными назад. На лице — лёгкая улыбка, холодная и одновременно гостеприимная. Джеффри Эпштейн. Драко и Гермиона встали одновременно, их палочки были наготове, но Эпштейн лишь поднял руки в мирном жесте. — Прошу вас, без резких движений, — сказал он. Голос у него был низким, бархатным, с лёгкой хрипотцой. — Я не для того пришёл, чтобы сражаться. Я пришёл поговорить. — О чём нам говорить? — спросил Драко, сжимая палочку. — Ты чудовище, Эпштейн. Ты продавал детей. Ты убивал их. И ты пришёл сюда, чтобы что? Объяснить нам свою философию? — Именно, — Эпштейн подошёл к столу и налил себе виски. — Я пришёл объяснить. Потому что вы не поймёте, пока я не расскажу. Вы будете судить меня, не зная всей картины. А я хочу, чтобы вы знали. Я хочу, чтобы вы поняли. Не оправдали — поняли. Это единственное, о чём я прошу. Гермиона опустила палочку на мгновение. — Хорошо, — сказала она. — Мы слушаем. Эпштейн сел в кресло напротив них и отпил глоток виски. Его движения были медленными, спокойными, как у человека, который никуда не торопится. — Я родился в 1968 году, — начал он. — Моя мать была чистокровной ведьмой из семьи, которая давно обеднела. Мой отец — магглом, алкоголиком и игроком. Он продал меня тёмному магу, когда мне было семь лет. Я был рабом шесть лет. Меня били, морили голодом, использовали в ритуалах. Меня кормили страхом и болью, как хлебом. Гермиона почувствовала, как у неё внутри всё сжалось. — Я выжил, потому что научился быть сильным, — продолжал Эпштейн. — Я научился не чувствовать боли, не чувствовать страха. Я научился манипулировать людьми, потому что это был единственный способ выжить. И когда мне удалось сбежать, я поклялся, что никогда больше не буду жертвой. Я стану хищником. Я стану тем, кого боятся. — И ты стал, — сказал Драко. — Но это не делает тебя лучше. — Я и не говорю, что я лучше, — Эпштейн улыбнулся. — Я говорю, что я — результат своего прошлого. Я стал таким, каким меня сделали. И Гислейн стала такой, какой её сделал мир. Она была нищей, опозоренной, отвергнутой. Я дал ей то, чего у неё никогда не было. Я дал ей статус, власть, любовь. Я сделал её богиней. И она стала моей. Добровольно, осознанно, свободно. — Ты промыл ей мозги, — сказала Гермиона. — Ты убедил её, что она — твоя богиня, а дети — просто мясо. Это не любовь. Это контроль. Эпштейн посмотрел на неё с лёгким удивлением. — Вы действительно так думаете, мисс Грейнджер? — спросил он. — Вы думаете, я контролировал её? Я никогда не принуждал её. Я никогда не угрожал ей. Я дал ей выбор. Свободу или служение. Она выбрала служение. Потому что свобода — это страшно. Быть свободным — значит быть ответственным. А я даю покой. Я даю смысл. Я даю любовь. — Ты даёшь иллюзию, — сказал Драко. — И ты продаёшь детей ради денег. — Я продаю детей ради выживания, — Эпштейн спокойно ответил. — Я продлеваю свою жизнь с помощью их магии. Я делаю это, чтобы оставаться сильным. И чтобы защищать Гислейн. Она — моя единственная слабость. И я готов сжечь мир, чтобы защитить её. Гермиона смотрела на него, и её лицо было бледным, но в глазах горел огонь. — А что насчёт девочек? — спросила она. — Что насчёт их жизней? Вы знаете их имена? Вы помните их лица? Вы помните, как они умирали? Эпштейн молчал несколько секунд. Затем он медленно поставил бокал на стол. — Я помню каждую, — сказал он. — Я помню их лица, их имена, их последние слова. Я помню их так же хорошо, как помню каждую минуту с Гислейн. И я знаю, что я — чудовище. Но я не могу остановиться. Потому что если я остановлюсь, я умру. А если я умру, Гислейн останется одна. И я не могу этого допустить. — Ты эгоист, — сказала Гермиона. — Ты думаешь только о себе. — Я думаю о ней, — Эпштейн поднял глаза, и в них была такая глубокая, почти болезненная любовь, что Гермиона отшатнулась. — Я думаю только о ней. Всё, что я делаю, я делаю ради неё. Чтобы она улыбалась. Чтобы она не боялась. Чтобы она смотрела на меня с любовью. И я знаю, что это неправильно. Но я не могу остановиться. В комнате повисла тишина. Драко сжал палочку, но не поднял её. Гермиона сидела неподвижно, глядя на человека, который разрушил сотни жизней, но при этом искренне любил одну женщину. — Ты сдался, — сказал Драко наконец. — Ты сдался полиции, чтобы попасть в тюрьму. Зачем? Эпштейн улыбнулся, и в его улыбке было что-то тайное, почти дьявольское. — Я хочу быть рядом с ней, — сказал он. — Я хочу видеть её каждый день, даже в тюремной камере. И я хочу, чтобы вы видели меня. Вы — моя публика. Вы — свидетели нашей любви. И когда наступит момент, вы поймёте, что эта любовь сильнее любого закона. — Когда наступит момент? — переспросил Драко. — Ты собираешься сделать что-то? Эпштейн ничего не сказал. Он просто смотрел на них с улыбкой, и в его глазах была такая уверенность, что у Драко побежали мурашки по спине. — Я не буду отвечать, — сказал он. — Но вы узнаете. Когда придёт время, вы всё узнаете. Он встал и подошёл к окну. За стеклом начинался дождь. — Вы можете арестовать меня, — сказал он. — Я не буду сопротивляться. Но запомните: это не конец. Это только начало. Драко поднялся и подошёл к нему. — Ты думаешь, что ты бессмертен, да? — спросил он. — Ты думаешь, что ты бог? — Я не бог, — ответил Эпштейн, поворачиваясь к нему. — Но я люблю. Я люблю так, как вы никогда не сможете. И это делает меня сильнее любой вашей магии. Он протянул руки вперёд, демонстрируя готовность к аресту. — Я готов, — сказал он. — Ведите меня в тюрьму. Но я вернусь. Я всегда возвращаюсь. Арест Джеффри Эпштейна был лёгким. Он не сопротивлялся, не пытался бежать, не использовал магию. Он просто шёл рядом с Драко и Гермионой, как будто они были старыми друзьями, идущими на прогулку. В тюремном блоке его посадили в камеру, расположенную рядом с камерой Гислейн. Когда он проходил мимо, она подняла голову и посмотрела на него. Её глаза расширились, и на губах появилась улыбка. — Я знала, — сказала она. — Я знала, что ты придёшь. — Я всегда прихожу, — ответил он. Их разделяла стена, но они смотрели друг на друга, и в этом взгляде было всё — любовь, страсть, уверенность и абсолютное бессмертие их связи. Драко и Гермиона стояли в коридоре и смотрели на них. — Вот это мы влипли, — сказал Драко. — Он сдался, чтобы быть рядом с ней. Он не боится тюрьмы. Он не боится смерти. Он боится только одного — потерять её. — И он сделает всё, чтобы этого не случилось, — сказала Гермиона. — Мы должны быть готовы. Они вернулись в кабинет уже поздно вечером. Драко бросил мантию на стул и упал в кресло. — Я устал, — сказал он. — Я устал от этого дела, от этих людей, от их любви. Она как яд, который проникает в кровь и не выходит. — Я понимаю, — Гермиона села напротив. — Я тоже устала. Но мы не можем остановиться. Мы должны найти способ остановить их. — А что, если мы не сможем? — спросил Драко, поднимая голову. — Что, если он спасёт её? Что, если они сбегут? Мы будем выглядеть как идиоты. Мы будем выглядеть как те, кто проиграл. — Тогда мы будем проигравшими, — сказала Гермиона. — Но мы будем знать, что сделали всё возможное. Она подошла к нему и положила руку на плечо. — Драко, — сказала она тихо. — Ты должен верить. Мы найдём способ. — Я не верю, — сказал он. — Я не верю в справедливость, в добро, в победу. Я верю только в то, что он спасёт её. И что мы будем смотреть на это и ничего не сможем сделать. Он встал и подошёл к окну. — Знаешь, — сказал он, не оборачиваясь. — Я ненавижу его. Но я понимаю его. Я понимаю, как можно любить кого-то настолько сильно, что готов убивать и умирать ради него. И это пугает меня больше всего. Гермиона подошла к нему и встала рядом. — Я тоже понимаю, — сказала она. — И это пугает меня тоже. Но мы не можем позволить страху остановить нас. Мы должны идти дальше. Мы должны найти способ. Драко повернулся к ней и посмотрел в глаза. — Ты веришь в это? — спросил он. — Я верю в нас, — ответила она. Они стояли и смотрели друг на друга, и в комнате повисла тишина. Затем Драко усмехнулся. — Ты невыносима, Грейнджер. Ты всегда видишь свет там, где его нет. — Потому что я не хочу верить, что есть только тьма, — сказала она. — Даже если это иллюзия, я хочу верить. Драко ничего не сказал. Он просто обнял её.