Pulsus rarus

Дон Доминго де Кинтана-и-Рибера, комиссар инквизиции в Кадисе, был человеком просвещённым. Этому немало способствовала служба: юрист канонического права по образованию, он среди прочего ведал запрещёнными книгами — часть их составляла его обширную библиотеку — и не чужд был натурфилософии. Церковь должна идти в ногу со временем и более остерегаться ересей, нежели тёмных крестьянских предрассудков, — таково было его мнение. Как раз после обеда ему довелось лицезреть подобный повод для позора. Среди переписки с Севильским трибуналом и лицензий на книги на столе лежал донос — denuntiatio, — прочитав который, Кинтана поморщился. Предметом его была молодая жена одного адмирала, которого он хорошо знал. Подозревалась она в сделке с дьяволом. Уликами денунцианта выступали: неестественно медленный пульс при полном здравии, кожа холоднее должного, а ещё неуловимое дыхание вкупе с с полным отсутствием испарины, замеченные, когда дама в гостях лишилась чувств от жары. Кинтана читал с привычной скукой, которая медленно сменялась раздражением: опять провинциальное мракобесие, и хуже того — нацеленное на дом влиятельного человека. Донос был написан доктором по имени Бартоломе Нуньес. К вечеру Кинтана знал о Нуньесе практически всё, что его интересовало. Сорок один год, убеждённый галенист-гуморалист. Год назад перебрался в Кадис из Сигуэнсы развивать практику, но дела шли не слишком успешно. Холост. Ужинал Кинтана в этот день с другом детства, доном Игнасио, который подвизался в основанной уже как лет десять назад Королевской хирургической флотской коллегии. Тот часто рассказывал любопытные вещи — то что так называемые «дьявольские пляски» в деревнях вызывает дурман в пище, то что-то ещё. После ужина, за рюмкой хереса, Кинтана посетовал на то, что его кузину беспокоят холодные руки, медленный пульс и слабое дыхание при отсутствии других жалоб. — О, это редкий, но известный феномен, — ответил почтенный хирург. — Случается, что любопытно, у людей крепкого здоровья. Как же его… Точно, pulsus rarus. Остальные признаки считаются уже второстепенными. А кузине вашей я посоветовал бы не тревожиться и больше отдыхать. Кинтана покинул его дом удовлетворённым. Он верил в дьявола как доктрину, считая, что тот действует через людские дела — жестокость и насилие, а не через чудеса. Естественный феномен, известный практикующему хирургу из флотской коллегии, где доверяли фактам, а не предрассудкам, был тем подтверждением, которого он искал.

***

Через день обстоятельства сложились настолько удачным образом, что он был приглашён на тот же приём, что и адмирал, дон Альваро, с женой. Как же её зовут… донья Эмилия? Кинтана приехал почти к сроку и успел развлечь себя разговорами с хозяйкой. Музыканты уже настраивали инструменты, и негромкая музыка наполняла гостиную. Пока собирались остальные гости, он рассматривал картины в резных позолоченых рамах: славные батальные сцены и предки хозяев — в чёрном, с большими белыми воротниками. Кивая одним знакомым, заговаривая с иными, Кинтана думал, что знает о многих здесь больше, чем хотел бы — по роду службы: тайны, семейные секреты, давние безрассудства. Что ж, все мы люди, у каждого свои слабости. Кинтана держался чуть в стороне от дверей, по давней привычке наблюдать, не привлекая лишнего внимания. Наконец, за лакеями, разносящими лимонад, он увидел дона Альваро с женой. Право, кастильца в Андалусии не заметить трудно: высокий, поджарый, с резкими чертами вытянутого лица. Тёмный камзол оттеняли белоснежные манжеты, на руке блестел фамильный перстень. Жена, гораздо его моложе, не уступала приметностью: белокурая, чуть угловатая, на добрую ладонь выше здешних смуглых дам. Платье со шлейфом цвета морских глубин, широкое кружево у локтей, короткая нить жемчуга. В дверях она бросила на мужа быстрый, чуть растерянный взгляд, и адмирал легко тронул её талию, словно ободряя. В конце концов, гостей собралось уже много, и среди них — весьма важные в Кадисе лица. В гостиную они вошли уже непринуждённо, но этот короткий обмен показался Кинтане трогательным. Он знал о них достаточно. Дон Альваро — старинный кастильский род, талант и удача: орден Сантьяго, благоволение двора, нажитые быстрым возвышением враги, несколько дуэлей в молодости, долгое вдовство. Из прежних его привязанностей — адмирал предпочитал светских дам — одна была нынче здесь, они обменялись положенным приветствием и более друг друга не замечали. Донья Эмилия, англичанка, воспитанная в протестантстве, в своё время доставила Кинтане определённые хлопоты: он сам проверял её происхождение и веру для прошения к Папе о дозволении брака. Всё оказалось в безупречном порядке, до скуки: ни мавров, ни иудеев, почтенная семья, отец получил титул за несколько лет до её свадьбы. Служба на их флоте безукоризненная — и оставленная, без поддержания прежних связей. Наконец, Кинтана отвлёкся от мыслей о службе и в полной мере, с удовольствием отдал должное гостеприимству этого дома: сперва ароматной дичи, свежей рыбе и устрицам под превосходное вино, когда гостей пригласили к столу, потом беседам и обмену новостями, а там и танцам в зеркальной зале, полной свечей. В этой обстановке дон Доминго был своим: значительную часть своих пятидесяти с небольшим лет он провел в Кадисе. Он происходил из небогатой, но старинной и всюду принятой семьи — младший сын, так что чувствовал себя в обществе как рыба в воде. Духовное лицо низшего сана, он не был рукоположён в священники и связан обетами воздержания, а служба и вовсе обязывала знать все новости и связи города. Свет давно привык к его чёрной сутане тонкого сукна, живому уму и располагающей улыбке. И к тому, что при доне Доминго стоит следить за языком. Оттого и теперь, когда пришёл его черёд танцевать с доньей Эмилией, Кинтана не упустил случая приглядеться — и, ожидаемо, не заметил, чтобы её руки были сильно холоднее, чем у других дам, да и грудь её в танце поднималась так же. После, когда разносили засахаренные фрукты, он подошёл к группе, где была и донья Эмилия. Хозяйка пеняла ей, что после недавнего обморока молодой женщине, особенно недавно замужней, следовало поберечься, а не идти назавтра в церковь. Донья Эмилия лишь улыбнулась и ответила по-испански — медленно, но совершенно правильно, — что обморок был пустяком. Улучив момент, Кинтана заговорил с ней наедине, по-английски, и отметил, что родной речи она обрадовалась скорее из вежливости, чем от тоски на чужбине. Он спросил про Кадис и испанские обычаи, она отвечала, что ей всё нравится, пусть кое-что пока и непривычно. Разве что погода, прибавила она, и вправду жаркая, а солнце — непривычно яркое. — Вы быстро освоились в Кадисе, донья Эмилия. — Кадис любезно принимает чужеземцев, — ответила она с улыбкой, слегка наклонив голову, и её серьги замерцали. — Я лишь стараюсь не злоупотреблять его радушием. Краем глаза Кинтана отметил мимолётный взгляд дона Альваро — спокойный, но внимательный, — которым адмирал удостоил беседу инквизитора с его женой. Покидая приём, Кинтана лишь утвердился в своём мнении. Упрекнуть донью Эмилию было не в чем: праведная новообращённая католичка — ни протестантских книг, ни тайных обрядов, — она исправно бывала на службах, исповедовалась и причащалась. И, что важнее, щедро жертвовала Церкви и нуждающимся. Мужа к ереси не склоняла, хотя влияние на него явно имела. Нет, эта женщина была слишком умна, чтобы давать повод Святой палате: красивая, образованная, она не чуждалась света, но сторонилась интриг. Да и ссориться с доном Альваро, у которого были связи в Мадриде и Севилье, как и выставлять Церковь на посмешище, нанося ущерб собственной карьере, Кинтана не желал — тем более из-за доноса провинциального мракобеса. Домой он вернулся в хорошем настроении. Оставалось последнее дело.

***

Через два дня во Флотской хирургической коллегии давали публичную анатомическую демонстрацию — попросту вскрытие. Кинтана, следивший за медициной, нередко такие посещал. К тому же вести в этот раз должен был дон Игнасио. Накануне Кинтана как бы между делом попросил его позвать нового врача из Сигуэнсы: некоего Нуньеса, убеждённого галениста. Дон Игнасио усмехнулся: галенисты такие демонстрации обходят стороной, брезгуя «мясниками-ремесленниками», как они снисходительно называют хирургов, — но приглашение всё же послал. Нуньеса Кинтана высмотрел сразу, по описанию: бледный, рыхловатый человек кабинетного склада, в добротном, но старомодном чёрном камзоле и скромном рыжем парике. Он стоял внизу, среди допущенных, имея на то полное право как доктор с дипломом, и всё же держался скованно. Субъектом был, как обычно, казнённый преступник. Дон Игнасио, с закатанными рукавами и в кожаном переднике поверх платья, вскрыл грудь и показал собравшимся вздутый, истончённый сосуд подле сердца. — Вот, господа, aneurysma. Смертельный недуг, который можно увидеть и потрогать. Он убил бы субъекта очень скоро, не опереди его казнь. Он заговорил о признаках болезни, и Кинтана вдруг вспомнил, как несколько лет назад его дядя, совершенно здоровый и крепкий с виду человек, лишь пару раз жаловавшийся на сердцебиение и удушье, внезапно упал замертво посреди разговора. — Кто скажет мне, в чём здесь причина? — обвёл зал глазами дон Игнасио. С верхних скамей, где теснились студенты, нестройно, но всё смелее посыпались ответы. Нуньес помедлил, переминаясь, но случай был слишком хорош, чтобы упустить, и он выступил вперёд. — Позвольте, господа. Дело отнюдь не в самом сосуде, — заговорил он увереннее, чем требовал момент. — Causa morbi лежит глубже. Всякому, кто читал Галена, ведомо: корень недуга — в порче и избытке соков. Здесь налицо полнокровие, plethora sanguinis: горячая, изобильная кровь, переполнив сосуды, нарушила равновесие четырёх влаг. — Он поднял палец. — Ubi plethora, ibi periculum. У субъекта явно преобладал сангвинический темперамент. Должно было вовремя отворить кровь, очистить тело, предписать охлаждающую диету — и равновесие восстановилось бы. Древние не зря… — Древние, уважаемый доктор, трупов не вскрывали и того, что сейчас перед вами, не видели, — мягко прервал его один из хирургов, тоном чересчур серьёзным, чтобы за ним не угадывалась улыбка. — Вот она, стенка, поддавшаяся изнутри. Никакая флеботомия её бы не выправила. — Но secundum Galenum, — Нуньес возвысил голос, и взгляд его взволнованно забегал. — Самое истечение крови есть лишь следствие, а не причина! Гиппократ учит… Хирурги переглянулись. Дон Игнасио, уже отступивший от стола и снявший передник, ждал, пока служитель польёт ему на руки воды. Он криво усмехнулся в сторону и спокойно продолжил: — Будь эта опухоль на руке или ноге, иные хирурги ныне взялись бы перевязать сосуд выше, и больной мог бы остаться жив, когда прежде его ждал бы гроб. Тут же, у сердца, бессильны и они, и Гален с вашими соками. Зато мы теперь знаем, отчего он умер. А это узнаётся не из книг, а вот так. — Он кивнул на вскрытый труп. Нуньес открыл было рот, но его опередил студент с вопросом. К разгару дискуссии Кинтана уже стоял подле друга. Он негромко заметил, что почтенного галениста стоило бы зазвать нынче вечером на тертулию — где, как не в учёном споре, родиться истине? Мысль дону Игнасио понравилась, и он мягко прервал коллег, уже обступивших Нуньеса. На тертулии — суть полусветском-полуучёном вечере — Кинтана по обыкновению больше слушал, неспешно переходя от одной группы к другой Доктор Нуньес пришёл рано, и дон Игнасио представлял его практически всем: тот так и не пустил корней в Кадисе. Он выглядел чужеродно среди уверенных господ из флотской коллегии, и явно чувствовал себя не в своей тарелке при обсуждении сегодняшнего вскрытия. К нему обращались, как показалось Кинтане, скорее чтобы оттенить новый подход старым. Спорили с ним учтиво, и всё же на нескольких практических вопросах его учёность повисла в пустоте, и видно было, что он едва сдерживает досаду. — Любопытный человек этот Нуньес, — заметил дон Игнасио, когда они с Кинтаной подошли налить вина. — Похоже, он приехал в Кадис прямиком из прошлого века. Вот старый Рамирес тоже галенист, а спорить с ним одно удовольствие — иной раз такой вопрос задаст, что задумаешься. Жаль, уехал по делам. — Открытость ума трудно переоценить, — отозвался Кинтана. — Всё же флотская коллегия стала огромным шагом, — Дон Игнасио отпил из бокала. — Подумать только, сколько недугов можно упредить наблюдением и экспериментами, а не пыльными книгами. Согласно покивав, Кинтана направился к Нуньесу, стоявшему в стороне от большой группы: тот слушал, плотно сжав губы. — Как вам сегодняшний вечер, доктор? — Познавательно, — медленно ответил Нуньес. — Хоть со многим я и не согласен. Я держусь классического учения, как и всякий образованный человек. Хирурги же больше работают руками… — Простите, нас не представили. Доминго де Кинтана-и-Рибера, друг дона Игнасио. — Бартоломе Нуньес. — Доктор склонил голову. — Вы, как вижу, духовного звания? — Я — комиссар инквизиции, — мягко ответил Кинтана. Лицо Нуньеса переменилось, досаду сменило облегчение: наконец-то человек книги и веры, который его поймёт. — Доброе дело, дон Доминго, — проговорил он с неожиданным теплом. — Нынче все озабочены лишь тем, что можно пощупать, измерить, да подсчитать в монетах. А о душе позаботиться некому. — Дело нужное, хоть и скучное. Бумаги, доносы. И правды в тех доносах куда меньше, чем чернил. — Оттого и важно уметь отличить вздор от истинного! — живо подхватил Нуньес. — Вот это и трудно. — Кинтана пригубил вино. — А вы, доктор, как я погляжу, нашли Кадис не по душе? Нуньес помедлил, но не сдержался. — Я двадцать лет провёл над книгами, дон Доминго. Читал Гиппократа и Галена в подлиннике. А тут спрашивают, умею ли я держать нож. — Он горько усмехнулся. — Здесь учёность — пустой звук, коли не потрошишь трупы. — Печально это слышать, — отозвался Кинтана. — И не только учёность. — Нуньес понизил голос. — Здесь слишком многому верят лишь оттого, что оно красиво и ново, пока иное проходит мимо. Коллегия, иностранцы, новые веяния — всё быстро принимают. А что под красотой, кто задаст вопрос? Город ослеп от блеска. Кому, как не вам, понимать и видеть то, чего другие не видят? — Что же скрывается под красотой? — спросил Кинтана негромко. Нуньес оглянулся и заговорил тише — как человек, доверяющий важное единственному способному оценить. Кинтана слушал, не перебивая, с лицом доброжелательного внимания. Он и так знал, что услышит. Когда доктор умолк, Кинтана покивал, будто взвешивая услышанное. — Скажу прямо, доктор: о вашем усердии я уже наслышан — в этом городе всё доходит до меня, рано или поздно. И я дал себе труд расспросить людей сведущих. — Он чуть улыбнулся. — Медленный пульс при добром здоровье, прохладная кожа, тихое дыхание — вообразите, всё это уже описано. Редкость, но вполне естественная. Мне даже дали латинское название, — здесь же, в коллегии. Нуньес хотел вставить слово, но Кинтана продолжал, всё так же ровно и любезно: — Вам ли не знать, как часто природа прикидывается чудом! В прежние времена всякую странность спешили приписать дьяволу. Иной деревенский священник и сейчас в припадке видит одержимость. Но мы-то с вами, доктор, люди учёные. Кинтана чуть помолчал. — Рвение к вере — вещь похвальная. Дурно лишь, что рвение без знания опасно — и опаснее всего тому, кто им движим. Святая палата на то и поставлена, чтобы защищать веру от настоящих угроз, а не служить орудием в чужих руках. Вы меня понимаете. — Я лишь исполнял свой долг, — пробормотал Нуньес, бледнея. — Я не хотел никого… — Не сомневаюсь. — Голос Кинтаны оставался бархатным. — Но, разбирая донос, мы смотрим не только на оговорённого. Мы смотрим и на того, кто обвиняет: на его разумение, веру и побуждения. Нет ли в них обиды, зависти или корысти. Он отпил ещё вина, не торопясь продолжать. — Тем более когда обвинён дом, чьё имя равно чтут в Кадисе, Севилье и Мадриде, а подкрепить обвинение нечем — кроме медленного пульса, который вам растолкует первый же лекарь коллегии. В таком деле тень падает не на обвинённого, доктор. На обвинителя. Лицо Нуньеса вытянулось. Кинтана дал молчанию настояться и снова улыбнулся — тепло, почти заботливо. — Я говорю это по-дружески, доктор, из одного к вам расположения. Человеку вашей учёности должно беречь доброе имя, а не растрачивать на призраки. Уверен: ваше дарование ещё найдёт себе достойное применение. Право, я был рад знакомству. Он чуть склонил голову и отошёл, оставив доктора переваривать мысль, что отныне он сам, со всем своим рвением, на примете у Святой палаты. Кинтана был почти уверен, что более никогда не услышит о Бартоломе Нуньесе.

***

Донос, с коротким замечанием Кинтаны о pulsus rarus, был погребён в канцелярии коммисариата инквизиции. Подшит в папку для дел, сочтенённых несостоятельными и, значит, не заслуживающих процесса — должник подозревал заимодавца крупной суммы в колдовстве, деревенская женщина, к которой тайно ходил муж доносчицы, обвинялась в порче молока и полётах по ночам, и тому подобных. Закрывая папку, Кинтана вдруг подумал, что этот лист бумаги переживёт и его, и Нуньеса, и донью Эмилию. Вернувшись из канцелярии домой, он размышлял, как причудливо играет с людьми случай. Не уедь семейный врач по срочным делам, не позвали бы вместо него Нуньеса к упавшей в обморок даме… Мысли дона Доминго естественным образом обратились к донье Эмилии. Он давно дивился, что могло связать её с доном Альваро — о, его нелюбовь к англичанам! — настолько, чтобы принять его веру и покинуть родину. Конечно, союз молодой женщины и зрелого мужчины — не редкость. И почти всё казалось очевидным: он — небедный идальго, прославлен военными заслугами, что подразумевает известную твёрдость характера, она — привлекательна и умна, умеет себя держать. И всё же, почему оба не выбрали соотечественников и единоверцев? Вопрос этот снова занимал его деятельный, привыкший к размышлениям ум. Теперь дону Доминго казалось, что он видит у этих двоих что-то общее — внимательную собранность, привычку говорить меньше, чем думаешь. И оба имеют отношение к морю — адмирал и доныне, она же совсем недавно оставила службу, а дело порой связывает крепче, чем язык, кровь и обычай. Наконец, он пока смирился, что наверняка есть нечто ещё, ведомое только им. «В концов концов, может, дон Альваро просто заключил сделку с дьяволом, чтобы получить её в жёны», — подумал дон Доминго с усмешкой, рассеянно глядя на догорающие угли в камине и гладя мурлыкающего кота. Но проверить это, конечно же, не представлялось возможным.

***

Доктор Нуньес сидел в полутёмной таверне и пытался утопить в вине унылые мысли. Снова и снова возвращался он к вчерашней демонстрации и к тертулии: как эти господа из коллегии — в светлом расшитом платье по моде — рушили его доводы и задавали каверзные вопросы, на которые он не всегда находил ответ. Как назло, ни одного дружеского лица в тот вечер не случилось. Нуньес сделал большой глоток. Вино горчило и жгло горло, и это подходило настроению. Но хирургов он бы ещё снёс. Бог с ними, с этими ремесленниками, пусть казна тешит их коллегиями, коли некуда девать королевские деньги. ​​Он и не искал их круга, а чёрное платье доктора по праву носил не первый год. Нестерпимее было другое. Сеньор комиссар — человек учёный, книжный, поставленный самой Церковью стеречь веру — не принял его всерьёз. Отмахнулся от явного знака дьяволова деяния, поверив вздору, что наплели ему в коллегии. При одном воспоминании об этом разговоре у Нуньеса вспыхнуло лицо: как он доверчиво распинался перед инквизитором — и каким мягким, почти ласковым тоном тот дал ему понять, что считает глупцом. Стыд был так свеж, что не хотелось даже думать. А под стыдом, глубже, шевелилось то, от чего по-настоящему холодело и скручивало внутри. «Святая палата взвешивает и того, кто обвиняет». И Нуньес уже видел себя в тесной камере, под тихими, нескончаемыми вопросами. Он горько усмехнулся и допил бокал до дна. Когда он отсчитал медяки и поднялся, в голове шумело, но не настолько, чтобы не держаться прямо. На улице уже стемнело — он и не заметил, как. Идти домой не хотелось. Ноги сами понесли его к церкви: если к кому и оставалось теперь идти, то лишь туда. Он направился к знакомой часовне, но то ли вина было слишком много, то ли улицы были слишком темны: вскоре он понял, что заплутал. Лишь солдаты, прошедшие мимо, указали ему дорогу. Увидев небольшую церковь с прихотливым фасадом, он узнал место. Это было недалеко от дома, куда его так внезапно позвали к знатной даме, лишившейся чувств. Выходит, у таверны он повернул совсем не туда. Нуньес поднялся по ступеням, думая, что наверняка уже слишком поздно, но, к его удивлению, церковь была открыта. Внутри стоял прохладный полумрак, пахло воском и ладаном, и его тихие шаги отдавались под сводами. Сначала ему показалось, что внутри пусто, но потом он различил несколько тёмных фигур. По боковым нефам, у колонн, перед статуями святых теплилось несколько свечей. Он опустился на скамью ближе к выходу. Коротко помолившись, снова ушёл в свои мысли. Хмель понемногу отступал. Его отвлёк медленный стук каблуков. К боковой нише, совсем близко, плавно подошла дама — вся в чёрном, под длинной кружевной мантильей. Доктор заметил блеск шёлка, тонкие пальцы в золотых кольцах, когда она ставила свечу в поставец. Молода, богата — это он различил сразу. Из таких, верно, и состоит здешний приход — он ведь в двух шагах от того дома. И тот день встал перед ним сам собой: жара, душный воздух, нестерпимо слепящее солнце. Самая молодая из дам — нюхательные соли не помогли — немного неловко полулежала на мягком бархате кресла. Он терялся с непривычки среди богатого убранства и важных гостей, словно оказался здесь по ошибке. За ним и послали-то лишь потому, что семейный врач, доктор Рамирес, был в отъезде. Он тщетно пытался привести даму в чувство и уже уверился, что перед ним бездыханный труп. Когда он собирался объявить прекрасную сеньору покойницей, она открыла глаза. Нет, это не списать на духоту. Кажется, он единственный понял: дело неладно. Всё вокруг словно говорило, что ему тут не место и не его ума дело. Тем твёрже он решил тогда, что обязан сказать. И кому, как не Святой палате? Ubi plethora, ibi periculum... Нуньес очнулся от мыслей. Дама всё стояла у ниши, и он снова посмотрел на неё: как она лёгким движением отводит мантилью и поправляет свечу. Словно почувствовав его взгляд, дама медленно обернулась. Нуньеса пригвоздило к месту. Это была она. Это на неё он написал донос. Дама сделала шаг — и в тени колонны глаза её засветились яркими огоньками, как у кошки. Хмель слетел разом. Нуньес вцепился в скамью, не в силах отвести взгляд. Кажется, он всё же кивнул ей, как велит учтивость, а она ответила едва заметным наклоном головы. И улыбнулась — медленно. Что-то хищное было в этой улыбке. А когда Нуньес понял, что именно, то вскочил, больно ударившись о скамью, и бросился вон. Прочь из церкви, которой не страшится враг рода человеческого! Нуньес не помнил, как оказался дома, совершенно трезвый, и судорожно опустил засов. Он ощупью поднялся в свои скромные комнаты, дрожащими пальцами расстёгивая камзол. Растолкав слугу, велел ему наутро первым же делом собираться и поискать места в экипаже до Севильи. Он хотел уснуть поскорее, но не мог перестать думать, что светящиеся глаза так для того и устроены: чтобы видеть в темноте. А эти зубы — чтобы… Он содрогнулся и оборвал себя. Нехотя поднявшись, проверил дверь в спальню — заперта. Выдохнув, вернулся на узкую жёсткую постель и завернулся в одеяло. Весь этот город — шумный, яркий, крикливый — был ему сейчас противен, как никогда. Сама Святая инквизиция, казалось, тронута тем же тлением, раз не желала видеть богопротивного и его прелести, гибельной для души… Прочь из этого города, где сами стражи веры ослепли!.. Нуньес не заметил, как заснул. Ему снились каменные стены Сигуэнсы, пологие округлые холмы вокруг, узкие мощёные улицы и тени деревьев, лениво танцующие на полу его тихого кабинета.