Dirty Siana

Дверь в аппаратную закрылась за ними мягко, почти бесшумно, и мир сразу сузился до другого ритма. Если в переговорной всё ещё держалось на светской вежливости, движении людей, бумагах, кофе, репликах, брошенных вполголоса, то здесь воздух был плотнее, тише и собраннее. Комната была вытянутая, полутёмная, с приглушённым янтарным светом, падавшим на огромный пульт, катушечные магнитофоны, стойки с аппаратурой и длинный диван у задней стены. За стеклом виднелась сама студия записи: микрофоны на стойках, высокий стул, ноты на пюпитре, несколько кабелей, тёмный пол и пустое пространство, в котором звук всегда казался почти осязаемым. Здесь всё было не про внешнее впечатление, не про дорогие костюмы, не про заголовки в газетах. Здесь решалось то, ради чего все эти люди вообще терпели друг друга. Песня либо выдерживала комнату вроде этой, либо не выдерживала ничего. Сиана остановилась у самого входа на секунду дольше остальных, позволяя глазам привыкнуть к полумраку. Она любила такие места. Любила не только сцену, не только аплодисменты и ослепляющий свет софитов, под которым тело автоматически вспоминает, как нужно двигаться, как поворачивать плечо, как улыбаться, как смотреть в зал так, будто вся эта толпа принадлежит тебе хотя бы на один вечер. Она любила и вот это тоже: запах тёплой техники, сухой пыли, кабелей, дерева, кофе, старой обивки, бумаги, немного духов, немного мужского одеколона, а поверх всего - то особое ощущение сосредоточенности, которое возникает только там, где люди действительно делают музыку, а не изображают её существование перед журналистами. Продюсеры расселись ближе к пульту. Один из звукорежиссёров, худощавый мужчина в очках и с уставшим лицом человека, который спит меньше, чем заслуживает любой живой организм, поднялся со стула и уступил место Майклу. Тот поблагодарил его тихим кивком и, прежде чем сесть, обернулся к Сиане. На секунду в его лице снова мелькнуло то самое выражение осторожной вежливости, будто он не хотел показаться навязчивым даже в такой мелочи. — Ты хочешь сесть ближе? — спросил он, чуть коснувшись ладонью спинки соседнего кресла. Голос прозвучал мягко, почти негромко, но в полутёмной комнате, где все автоматически говорили тише, это было даже приятнее. — Отсюда лучше слышно. Сиана посмотрела сначала на кресло, потом на него. Майкл стоял совсем рядом, и в этом полумраке его лицо казалось ещё моложе, чем в переговорной. Свет ложился на скулы, на линию носа, на кудри у висков, оставляя часть выражения в тени. От этого он выглядел не загадочнее, как выглядели бы на его месте многие мужчины, а наоборот, беззащитнее. Будто при ярком свете он успевал быстрее надеть на себя социальную вежливость, а здесь, рядом с пультом, с музыкой, со знакомой средой, становился просто собой. — Спасибо, — ответила она и села в предложенное кресло. Он устроился рядом, чуть левее, достаточно близко, чтобы можно было говорить вполголоса, не привлекая внимания всей комнаты, и достаточно далеко, чтобы между ними всё ещё сохранялась та самая вежливая дистанция, которой он, кажется, цеплялся почти инстинктивно. Сиана отметила это без удивления. Майкл явно не принадлежал к тем мужчинам, которые при знакомстве сразу стараются занять как можно больше пространства рядом с красивой женщиной, словно сам факт её присутствия автоматически даёт им право приблизиться. Он, наоборот, будто постоянно проверял, не вторгается ли туда, где ему пока не место. Один из продюсеров начал что-то говорить о порядке демо, но Сиана почти не слушала. Она уже смотрела на пульт, на руки Майкла, которые легко и привычно легли рядом с регуляторами громкости, на то, как меняется его осанка. До этого он сидел в общей комнате слегка напряжённо, словно всё время помнил о чужих взглядах, о формальностях, о том, что должен быть вежливым, корректным, собранным. Здесь это исчезло. Не полностью, но достаточно, чтобы разница бросалась в глаза. Плечи стали свободнее. Голова чуть наклонилась вперёд. Взгляд сосредоточился. Даже пальцы, тонкие, длинные, нервные в обычном разговоре, теперь двигались иначе - точно, спокойно, с уверенностью человека, который знает, что делает, и не нуждается в разрешении быть собой именно в этой комнате. Первое демо включили почти сразу. Это была ритмичная вещь, очевидно рассчитанная на быстрый телевизионный эффект: плотный бит, броский припев, много пространства под хореографию и очень мало под что-либо ещё. Песня была не плохой, но пустой. Слишком старательно выстроенной под ожидания лейбла, слишком заранее продающейся. Сиана прослушала первый куплет, припев, потом ещё несколько тактов и чуть склонила голову набок, не скрывая скепсиса. Она не посмотрела на Майкла сразу, но всё равно почувствовала, как он рядом едва заметно шевельнулся. Почти синхронно с её собственным внутренним раздражением. Когда трек закончился, один из мужчин у пульта заговорил первым. — У неё хороший потенциал для сцены, — сказал он, переплетая пальцы на животе. — Если сделать правильную аранжировку и добавить взаимодействие, можно получить очень сильный номер. Особенно если сыграть на контрасте между вами. Сиана медленно повернула голову в его сторону. — Между нами и чем именно? — спросила она спокойно. Голос был вежливым, почти мягким, но по глазам уже было понятно, что вопрос не риторический. — Между нами и отсутствием нормальной мелодии? В аппаратной кто-то кашлянул, кто-то тихо усмехнулся. Дэниел, сидевший чуть позади, прикрыл рот рукой, будто внезапно очень заинтересовался собственными ногтями. Майкл рядом с ней не засмеялся, но Сиана увидела боковым зрением, как он опустил голову и коротко провёл пальцем по верхней губе, пряча улыбку. — Я не говорю, что песня закончена, — осторожно поправился продюсер. — Я говорю, что в ней уже есть энергия. — Энергия есть у удара током, — невозмутимо ответила Сиана, закидывая ногу на ногу и устраиваясь в кресле чуть удобнее. — Но это не делает его музыкой. На этот раз Майкл всё же тихо выдохнул сквозь смех и, будто поняв, что скрывать реакцию уже бессмысленно, чуть повернул голову к ней. В полумраке его улыбка была почти мальчишеской, но взгляд - живой, тёплый, благодарный. Не за саму колкость даже, а за то, что она избавила его от необходимости произносить вслух ту же самую мысль. — Что ты думаешь? — спросила Сиана, уже обращаясь к нему, а не к остальным. Она сказала это без игры, без демонстративного вовлечения, как будто ей действительно важен был именно его ответ. И это сразу изменило интонацию комнаты. Майкл поднял глаза на неё, потом на пульт, и на секунду в его лице мелькнуло знакомое колебание: то ли привычка сначала уступить старшим, то ли просто желание точнее подобрать слова. Но когда он заговорил, голос его был спокойным. — Мне кажется, она слишком… готовая, — сказал он, слегка нахмурившись, и это выражение удивительно шло ему, делая лицо взрослее. — В ней уже всё решено за нас. Где войдёт ударник, где камера должна взять лицо, где зал должен хлопать. Она будто не оставляет места ни для неожиданности, ни для… — он на секунду запнулся, подбирая формулировку, и посмотрел на Сиану, словно проверяя, поймёт ли она без лишних слов, — ни для настоящего разговора между двумя людьми. Сиана не ответила сразу. Просто смотрела на него, и в её взгляде впервые за этот день появилось не только любопытство, но и явное уважение. Он сказал именно то, что она почувствовала, только без её ядовитой оболочки, точнее и чище. — Вот, — произнесла она наконец, переведя взгляд на остальных. — Я бы украла эту формулировку, но боюсь, у меня всё равно получилось бы грубее. Кто-то тихо рассмеялся, и напряжение в комнате чуть спало. Песню отложили. Включили вторую. Вторая была лучше. Медленнее, темнее, с красивым вступлением на клавишах и очень сильным началом куплета, но к припеву разваливалась на слишком очевидную драму. Сиана слушала, чуть постукивая ногтем по подлокотнику кресла. Майкл сидел почти неподвижно, только иногда наклонял голову, вслушиваясь в отдельные места. Когда песня закончилась, никто не заговорил сразу. На этот раз первым молчание нарушил сам Майкл. — Здесь есть настроение, — сказал он, не отрывая взгляда от пульта. — Но если это будет дуэт, то надо, чтобы голоса спорили друг с другом, а не просто по очереди пели одну и ту же эмоцию. Сиана медленно повернулась к нему. — Спорили? — переспросила она с лёгкой улыбкой. Он, кажется, понял, что именно в слове вызвало её интерес, и чуть смутился, но всё же кивнул. — В хорошем смысле. Не ссорились. Просто… — он повёл рукой в воздухе, как будто пытался физически поймать нужный ритм. — Чтобы было напряжение. Чтобы было ощущение, что у каждого своя правда, и песня держится на этом. — И чтобы это не было очередным номером, где мужчина страдает красиво, а женщина красиво качает бедром в нужном свете, — спокойно добавила Сиана. Майкл повернул к ней голову. На губах у него дрогнула улыбка. — Да, — признал он. — Наверное, именно это я и имел в виду. — Удивительно, как часто я сегодня за тебя договариваю, — заметила Сиана. Она сказала это лениво, с обычной своей бархатной насмешкой, но голос не ранил. Скорее поддевал ровно настолько, чтобы проверить, как он держит удар. Майкл на секунду опустил взгляд, потом снова посмотрел на неё и, к явному удовольствию Сианы, всё-таки не стушевался. — Может быть, ты просто говоришь быстрее, — ответил он тихо. Сиана замерла на долю секунды, а потом уголок её рта медленно поднялся вверх. — Это была защита или нападение? — Я ещё не решил, — сказал он, и теперь уже в его глазах мелькнуло что-то очень осторожно похожее на игру. Вот это ей понравилось. Не то, что он вдруг начал острить. И не то, что сумел ответить. А то, как именно он это сделал. Без напора, без самодовольства, без попытки внезапно стать тем, кем не был. Просто тихо, точно, вовремя. Словно на секунду забыл смущаться и позволил себе естественную реакцию. В этом было гораздо больше обаяния, чем в любых отрепетированных мужских приёмах, которые Сиана за последние годы видела сотнями. Они прослушали ещё два фрагмента, но ни один не вызвал у них настоящего интереса. Один был слишком сладким, другой слишком театральным. Чем дальше шло прослушивание, тем отчётливее становилось, что дело не в отсутствии хорошего материала как такового, а в том, что все эти песни были написаны не под них, а под идею о них. Под афишу, под газетный заголовок, под воображаемый «большой дуэт двух звёзд». В них было слишком много расчёта и слишком мало правды. Когда последний трек затих, в аппаратной повисло усталое молчание. Один из продюсеров потянулся за сигаретами, другой начал что-то быстро записывать в блокнот, третий принялся рассуждать о том, что, возможно, стоит запросить материал у нескольких авторов из Нью-Йорка. Сиана уже почти перестала следить за разговором. Она сидела, чуть повернувшись к Майклу, и смотрела, как он машинально водит пальцем по краю пульта, явно всё ещё думая о музыке, а не о переговорах. Потом он вдруг наклонился вперёд, нажал какую-то кнопку и обернулся к звукорежиссёру. — Можно я поставлю кое-что? — спросил он. Тот кивнул без лишних слов. Видимо, подобные внезапные идеи у Майкла здесь были делом привычным. — Это не совсем демо, — пояснил Майкл уже тише, скорее для Сианы, чем для остальных. — Просто набросок. Я вчера кое-что крутил в голове. Ничего готового. В его голосе снова мелькнула лёгкая неловкость, но теперь она была другой. Не социальной, не связанной с ней, а чисто творческой. Так смущаются люди, когда показывают кому-то черновик, который ещё не успели довести до состояния, в котором не стыдно выставить его на свет. Сиана заметила это сразу и неожиданно для самой себя отнеслась к этому очень бережно. В музыкальной среде мало что вызывало у неё уважение быстрее, чем чужая честная уязвимость перед собственным материалом. — Ставь, — сказала она спокойно. — Мне интересно. Он коротко кивнул, не глядя на неё, и включил запись. Сначала пошёл только ритм. Не тот выхолощенный, коммерчески гладкий ритм, который они слушали до этого, а что-то более сырое, живое, почти хищное. Потом вошла короткая клавишная фраза, чуть шероховатая, не до конца выстроенная, но уже с характером. А потом поверх всего Майкл тихо, почти вполголоса, начал напевать мелодическую линию. Не в микрофон, не для выступления, а так, как люди поют себе под нос, когда проверяют, живёт ли музыка внутри них ещё до того, как она станет законченной песней. Сиана замерла. Не потому, что услышала шедевр в готовом виде. До шедевра этому наброску было ещё далеко. Но в нём впервые за весь день появилось то, чего не было ни в одном из «подготовленных» вариантов. Напряжение. Воздух. Нерв. Пространство между звуками. И главное - ощущение живого человека за этой музыкой, а не комитета из продюсеров, которые решили, где публика должна ахнуть. Когда фрагмент закончился, в аппаратной стало совсем тихо. Майкл быстро убрал руку с кнопки, будто уже пожалел, что вообще включил это вслух. Он не смотрел ни на кого, только на пульт перед собой, и Сиана вдруг увидела в нём очень юного человека, который прекрасно понимает собственный талант, но всё ещё не защищён от чужой оценки так, как защищают себя взрослые звёзды, давно научившиеся играть в безразличие. — Это было вчера ночью, — сказал он, не поднимая глаз. — Я просто пробовал… ритм и несколько идей. Сиана не ответила сразу. Она смотрела на его профиль, на напряжённую линию челюсти, на пальцы, замершие у края пульта, и чувствовала странное, почти неожиданное для себя желание не шутить. Не ломать момент насмешкой, не проверять его на реакцию, а сказать ровно то, что думает, без обычной защитной мишуры. — Это первое, что сегодня звучало как песня, — произнесла она наконец. Он повернул голову слишком быстро, словно не был готов услышать именно это. В глазах мелькнуло удивление, почти недоверие. Сиана чуть пожала плечом и продолжила уже спокойнее, глядя не только на него, но и на остальных в комнате: — Она ещё сырая. В ней пока много воздуха и недостроенных мест. Но там есть главное. Там есть ощущение, что кто-то действительно хочет что-то сказать, а не просто красиво свести два известных имени в одном припеве. Один из продюсеров открыл рот, явно собираясь вставить что-то про коммерческий потенциал, но Бранка, до этого молча стоявший у стены, вдруг заговорил раньше: — Я согласен. Сиана мельком посмотрела на него. Он стоял, скрестив руки на груди, и лицо у него было удивительно серьёзным. Никакой обычной полуиронии, с которой он чаще всего комментировал происходящее. Похоже, набросок действительно зацепил и его. Майкл перевёл взгляд с Бранки обратно на Сиану. И вот теперь в его лице произошло что-то почти незаметное, но важное: осторожность в глазах сменилась вниманием. Не вежливым, не формальным, а настоящим. Будто до этого он видел в ней прежде всего большую звезду, красивую женщину, возможную партнёршу по проекту, человека с опасно острым языком и привычкой говорить то, что другие смягчают. А сейчас впервые допустил мысль, что она действительно слышит. — Ты правда так думаешь? — спросил он тихо. Вопрос был слишком прямым, почти мальчишеским в своей честности, и от этого звучал обезоруживающе. Сиана посмотрела на него долгим, спокойным взглядом. — Я бы не стала врать о музыке из вежливости, — сказала она. — Это слишком скучный способ испортить себе день. Он опустил глаза и улыбнулся. На этот раз улыбка была не смущённой и не вежливой. Она была облегчённой. Совсем небольшой, но такой живой, что Сиана почему-то почувствовала это почти физически, как если бы в комнате стало чуть легче дышать. Дальнейший разговор уже не напоминал официальное обсуждение проекта. Он незаметно сместился в сторону конкретных музыкальных идей. Сиана спросила, как он слышит второй голос в этом ритме. Майкл сначала ответил осторожно, а потом, заметив, что она действительно слушает, а не просто поддерживает разговор, начал говорить свободнее. Он объяснял, где хотел бы оставить пространство, где, наоборот, столкнуть две вокальные линии, где женский голос мог бы звучать почти как вызов, а где - как искушение, но не в дешёвом смысле слова, а как опасная, красивая сила, которую мужчина не до конца понимает, хотя и тянется к ней. Он говорил тихо, иногда сбивался, иногда искал формулировки руками, а не словами, отбивая ритм пальцами по колену, и чем больше увлекался, тем меньше помнил о собственной застенчивости. Сиана отвечала так же подробно. Она говорила о том, что не хочет играть в дуэте просто «женскую часть». Не хочет быть украшением чужой истории или соблазнительным силуэтом рядом с главным героем. Если они делают песню вместе, в ней должно быть равновесие. Её персонаж, если уж речь идёт о сценическом образе, должен быть не приложением к мужской драме, а самостоятельной силой, с собственным голосом, собственным углом зрения, собственной властью над ситуацией. Она говорила спокойно, без обычной показной язвительности, и Майкл слушал так внимательно, будто боялся упустить хоть одно слово. Остальные в какой-то момент начали выпадать из разговора. Продюсеры переглядывались, делали пометки, но уже было очевидно, что настоящая беседа происходит не между ними, а между двумя людьми у пульта. Между Майклом, который всё сильнее забывал стесняться, когда речь заходила о музыке, и Сианой, которая, сама того не ожидая, переставала воспринимать эту встречу как очередную деловую формальность. В какой-то момент звукорежиссёр ушёл за кофе, один из продюсеров вышел ответить на звонок, Бранка с Дэниелом отошли к стеклу студии, обсуждая графики, и вокруг них образовалось то редкое пространство, которое не выглядит уединением со стороны, но фактически им является. В аппаратной всё ещё были люди, но никто уже не вмешивался. Майкл наклонился к пульту, перемотал свой набросок на начало и включил снова, уже тише. Потом, не оборачиваясь, спросил: — Если бы ты пела здесь, с чего бы начала? Сиана чуть подалась вперёд, слушая вступление во второй раз. Ритм лёг в тело сразу, как хороший шаг. Она провела пальцами по подлокотнику в такт, потом, не думая слишком долго, тихо, почти шёпотом пропела короткую фразу - низко, лениво, с тёмной тягучестью, которая не имела ничего общего с её сценической громкостью. Это был не готовый вокал, а всего лишь проба, музыкальная мысль вслух. Но она мгновенно легла в трек так, будто там и ждала своего места. Майкл повернул голову к ней так резко, что локон упал ему на лоб. — Ещё раз, — сказал он почти сразу. Голос прозвучал тише обычного, но в нём было столько сосредоточенного интереса, что Сиана даже не усмехнулась. Просто повторила фразу, на этот раз чуть длиннее, добавив в конце скользящую ноту. Майкл смотрел на неё так, будто не на женщину сейчас смотрел, а на решение музыкальной задачи, которое внезапно оказалось красивее, чем он предполагал. И это, как ни странно, понравилось ей едва ли не больше любого мужского восхищения её внешностью. — Нет, подожди, — пробормотал он, быстро наклоняясь к катушке и возвращая кусок назад. — Вот здесь… если оставить твой вход почти шёпотом, а потом дать мне ответ после второй доли… Он снова включил фрагмент, на этот раз чуть подавшись к ней ближе, чтобы не говорить громко. Их плечи теперь разделяло совсем небольшое расстояние. Слишком маленькое, чтобы не ощущать тепло чужого тела рядом, и всё же ещё приличное. Сиана чувствовала тонкий запах его кожи, одеколона, студийной пыли, тёплой ткани пиджака. Майкл, кажется, почувствовал эту близость тоже, потому что на секунду сбился с мысли, глядя не на пульт, а куда-то чуть ниже её лица, а потом поспешно вернулся к записи. Сиана заметила это сразу. И, как назло, именно в такие моменты в ней просыпалось худшее. Не жестокость. Не желание унизить. А опасное, почти кошачье любопытство: насколько сильно его можно смутить одним движением, одним словом, одним наклоном головы, прежде чем он окончательно перестанет понимать, о чём вообще шёл разговор. Но сейчас она удержала себя. Не из милосердия. Из интереса. Ей не хотелось спугнуть то, что только начало появляться между ними: не флирт даже, а тонкая, редкая форма доверия, которая возникает, когда два человека вдруг слышат друг друга в одной музыке. — Покажи ещё раз, — сказала она тихо. Он кивнул и запустил фрагмент. Сиана слушала, потом снова подпела, уже увереннее, а Майкл почти сразу подхватил ответную линию. Сначала негромко, будто всё ещё проверяя, как это вообще может звучать вместе, а потом свободнее. Их голоса на секунду переплелись прямо здесь, в тесной полутёмной аппаратной, без микрофонов, без публики, без продюсерского восторга и без света софитов. Просто черновой кусок, два человека, несколько музыкальных фраз и внезапное, почти физическое ощущение, что это может сработать. Когда они оба замолчали, Майкл не сразу отвёл взгляд. Он сидел вполоборота к ней, слишком близко для обычной деловой беседы, и смотрел так внимательно, будто всё ещё мысленно слышал только что возникший рисунок. Глаза у него были тёмные, сосредоточенные, удивительно ясные. Сиана выдержала этот взгляд спокойно, хотя внутри что-то тонко, едва заметно сдвинулось. Не в сторону глупой влюблённости, которой она так разумно не хотела, а в сторону интереса. Настоящего, уже не светского. — Это было хорошо, — сказал он наконец. Тихо. Почти серьёзно, без тени той вежливой осторожности, с которой говорил с ней в начале встречи. — Очень хорошо. Сиана медленно улыбнулась. — Я знаю, — ответила она. На секунду он будто растерялся, потом понял, что она не хвастается, а просто возвращает себе привычную почву под ногами, и тихо рассмеялся. — Ты всегда такая? — Какая именно? — Как будто любой разговор с тобой может закончиться либо отличной песней, либо чьим-то нервным срывом. Она повернула к нему лицо чуть ближе. — Зависит от собеседника. Он снова опустил глаза, и румянец, который почти ушёл за время их разговора, предательски вернулся на скулы. Господи, подумала Сиана с какой-то почти раздражённой нежностью, как вообще можно так честно краснеть в этом городе, полном людей, которые уже в восемнадцать умеют лгать лицом лучше, чем некоторые актёры на экране. — Значит, мне пока везёт? — спросил он. — Пока да, — сказала она. И, выдержав короткую паузу, добавила уже тише, так, чтобы слышал только он: — Но ты всё ещё слишком заметно смущаешься, Майкл. Он замер. Сначала совсем чуть-чуть. Только пальцы на краю пульта сжались крепче. Потом медленно повернул голову и посмотрел на неё так, словно пытался понять, издевается она или нет. В её лице не было злости, не было насмешливой жестокости, только мягкое, опасное спокойствие человека, который прекрасно видит чужую реакцию и не собирается притворяться, будто ничего не заметил. — Я не… — начал он, но тут же осёкся. Сиана чуть приподняла бровь. — Не что? Он выдохнул через нос, отвёл взгляд на секунду и, к её искреннему удивлению, всё же ответил: — Не привык, наверное. — Ко мне? — уточнила она. Теперь он посмотрел прямо ей в глаза. Смущённо, но честно. — К таким людям, как ты. Это было сказано без флирта, без попытки сделать комплимент, и именно поэтому прозвучало гораздо сильнее. Сиана не сразу нашлась с ответом. Не потому, что растерялась, а потому, что в этих словах было слишком много неподдельной правды. Он не назвал её красивой, не сказал ничего банального о сцене, славе или платье. Он просто признал, что она выбивает его из привычного равновесия. И сделал это так открыто, что смеяться над этим было бы почти пошло. Она медленно отвела взгляд к стеклу студии, будто обдумывая услышанное, а потом произнесла, уже без прежней колкости: — Это, пожалуй, самая вежливая формулировка того, что рядом со мной людям часто становится не по себе. — Я не сказал, что мне не по себе, — тихо заметил он. Сиана повернулась обратно. — Нет? Он помедлил всего секунду. — Нет, — повторил Майкл. — Просто… ты очень заметная. Теперь усмехнулась уже она. Медленно, чуть опуская ресницы, словно пробуя вкус этой фразы. — Какая трагедия, — сказала Сиана. — Всю жизнь мечтала услышать именно такой диагноз. Майкл улыбнулся, но не отвёл взгляда. И вот это уже было новым. Он всё ещё краснел, всё ещё временами сбивался, всё ещё не умел прятать смущение так, как прячут его взрослые мужчины, давно привыкшие к красивым женщинам. Но теперь он хотя бы не убегал из разговора каждый раз, когда Сиана чуть приближалась к опасной границе. К ним вернулись остальные раньше, чем момент успел стать ещё теснее. Продюсер с сигаретами снова заговорил о графиках, Дэниел принёс какие-то бумаги, Бранка бросил на Сиану быстрый, слишком понимающий взгляд, от которого ей немедленно захотелось сделать вид, что она его не заметила. В аппаратной снова стало многолюдно, шумно, по-деловому. Но что-то уже изменилось. Разговор теперь строился не вокруг абстрактной идеи дуэта, а вокруг конкретного музыкального куска, который родился прямо здесь. Люди обсуждали возможную доработку, дату следующей встречи, музыкантов, аранжировку, время в студии. Сиана отвечала, слушала, спорила, но часть её внимания уже жила где-то отдельно, в том коротком отрезке последних пятнадцати минут, где Майкл перестал быть просто «молодой восходящей звездой» и превратился в человека, за которым ей действительно захотелось наблюдать. Когда встреча наконец начала подходить к концу, на улице уже темнело. Они вышли из аппаратной обратно в коридор, и после полумрака студии обычный свет показался почти резким. Люди снова заговорили громче, кто-то торопился к телефону, кто-то обсуждал ужин, кто-то провожал представителей лейбла к выходу. Сиана стояла чуть в стороне, поправляя на запястье браслет, пока Дэниел договаривался о следующем звонке. Бранка куда-то исчез, как всегда в самый удобный для себя момент, оставив её без моральной поддержки перед неизбежным финалом вечера. Майкл подошёл не сразу. Он явно сначала попрощался с кем-то из своих, потом ещё с кем-то перекинулся парой слов, и только после этого остановился рядом. Не слишком близко. Всё с той же осторожностью, которая теперь казалась Сиане уже почти милой. — Значит… — начал он, и на губах у него появилась та самая чуть смущённая улыбка. — Мы, наверное, ещё увидимся. Сиана медленно повернула к нему голову. — Надеюсь, — сказала она. — И желательно не ради очередной песни, в которой мне предложат красиво покружиться в тумане. Он рассмеялся. Тихо, но свободно. — Я постараюсь этого избежать. — Постарайся, — согласилась она. Потом на секунду задержала на нём взгляд и добавила уже мягче: — И принеси следующую версию того наброска. Не давай этим людям снова выбрать что-нибудь стерильное. Он кивнул, и в этом кивке было что-то почти серьёзное, почти личное. — Хорошо. Сиана уже собиралась отступить, но вдруг заметила, что он всё ещё смотрит на неё так, будто хочет сказать что-то ещё и не решается. Она чуть склонила голову. — Что? Майкл на секунду сжал губы, потом всё-таки произнёс: — Мне правда понравилось, как ты это услышала. Фраза была простой. Почти слишком простой для того эффекта, который она произвела. Сиана не сразу ответила. Она смотрела на него, на это открытое лицо, на честный взгляд, на едва заметную нервозность в линии плеч, и вдруг очень ясно поняла: он не флиртует. Не заигрывает. Не пытается понравиться привычным способом. Он просто благодарит её за то, что она увидела в нём музыканта раньше, чем красивую возможность для совместной обложки. — Тогда, пожалуй, не испорти это, — сказала она наконец. Уголки его губ дрогнули. — Постараюсь. — Вот и славно. Она ушла первой. Не резко, не демонстративно, а просто потому, что если бы задержалась рядом с ним ещё на минуту, то, возможно, позволила бы себе посмотреть на него слишком долго. А ей пока не хотелось давать этому мальчику с тёмными глазами и опасно честным лицом лишних поводов для нового смущения. Одного вечера для начала было более чем достаточно. Уже в машине, когда дверь захлопнулась, отрезав её от студийного шума, Дэниел только повернул к ней голову и несколько секунд молча изучал её лицо. — Даже не начинай, — предупредила Сиана, снимая серьги и откидываясь на сиденье. — Я ещё ничего не сказал. — Но собирался. — Собирался, — честно признал он. — Ты выглядишь так, будто встреча оказалась интереснее, чем ты рассчитывала. Сиана повернула голову к окну. В стекле отражалось её собственное лицо: безупречный макияж, немного уставший взгляд, мягкие волны чёрных волос, винное платье, тёмные глаза, в которых всё ещё жил студийный полумрак и чей-то тихий голос, говорящий: ты очень заметная. — Он умнее, чем кажется, — сказала она после короткой паузы. Дэниел усмехнулся. — Только умнее? Сиана медленно надела тёмные очки, хотя на улице уже почти стемнело. — Для одного дня тебе и этого достаточно. Но, отвернувшись к окну, она всё же позволила себе очень лёгкую, почти ленивую улыбку. Потому что дело было уже не только в уме. И, что раздражало её сильнее всего, она это прекрасно понимала.