[nox est perpetua una dormienda]

Что? Да весь исхудал ты с пере­лю­ба,

Зна­чит мно­го себе поз­во­лил дури.

Еда ему теперь — что пепел на губах, от слюны отдает сталью ножа, но больше она не кажется родной и сладкой. Его разбирает щекочущий смех, от которого почти не удержаться, и хочется почесать себя чем-нибудь изнутри, чтобы заглохнуть, уняться, успокоить эту дурь. Спать он бросил, есть он бросил, и сколько сидра ни пей, сколько полуденной смертью ни догоняйся, его не берет. Что бы ни пробовал, он ходит как заведенный, отчего воют все, кому не посчастливилось встать под его начало или попасть к нему на учения. С неделю назад Линнея угостила его за издевательства первой пощечиной, и для него как солнце воссияло. Он тут же увидел ее лицо в подробностях, каждую мельчайшую черту; ее рубиновые, не-человеческие глаза, в которых играли мягкие искры, блестящие волосы, стелющиеся по лилейным щекам, жемчужные зубы и тоненькую, не слишком длинную нежную шею. Озаренный ее красотой и юностью, он не смягчился, но стал грубить жестче, смеяться громче, и она угостила его другой пощечиной, а потом в слезах накинулась на него, чтобы бить по чему придется. Вот так просто, совершенно по-детски, с азартом, не боясь ни его стилетов, ни болевых приемов, которые он заготовил для ближнего боя. Все боятся его, а она уже — нет. Очень скоро она разбила ему губу, нос, а он, смеясь, начал неловко слизывал сочащуюся кровь, пока Линнея сквозь крики и слезы искала у себя кружевной платок, от которого так и несло нежным девичьим телом. И когда она его протянула, уже не хотелось просто взять и наскоро вытереться. Нет, он перехватил Линнее руку и заставил себя вытереть. С нежностью. Бережно. Его. А дальше можно подумать, что он ее заставлял! Ха-ха, ну уж нет, на него нашла такая дурь, что и в любовном романе не напишут! Он сразу выискал в закромах своей памяти тысячу вежливых и любезных слов, унял свой издевательский смех и целый день до вечера, а потом и до ночи, то подавал Линнее руку, то подставлял локоть, ведя ее настойчиво и гостеприимно по всем улочкам Мондштадта. Под конец она едва ли узнавала в нем прежнего мучителя. Сам он выжидал, когда она созреет, чтобы наказать ее за глупость, подловить самым жестоким образом и показать, что верить ему — напрасная затея. Что искать в нем любезного юного рыцаря без страха и упрека — смерти подобно, и каждый в своей жизни должен усвоить этот урок. Только Линнея его… переломила. Он взял ее за подбородок на Утесе Звездолова, чтобы осквернить своим первым издевательским поцелуем, чтобы укусить ее за губу, вырвать из груди крик, но та догадалась первая, к чему он ведет, и, крепко зажмурившись, ткнулась ему в губы сама, а чтобы он не уклонился, вцепилась ему в сюртук и плащ. И последний очень скоро стянула, чтобы лечь на нем и не замочить одежду. Целовалась она зло, отчаянно и мокро, но с такой храбростью смертницы, что любо-дорого посмотреть. И когда он открыл рот, чтобы как следует сомкнуться на ее губе капканом, она с потрясающей ловкостью проскользнула внутрь своим нежным языком, и дальше — все как во сне. Человек мерзок изнутри и снаружи, всего лишь прах и тлен, мясо и кости, но то, какая нежная Линнея во рту, какой ловкий у нее язык и сладкая слюна, его убеждения опрокинуло. Вопреки холодному рассудку, извечному расчету и опыту боли, тело радостно тряслось в лихорадке предвкушения, и то была тряска на пути к точке абсолютного покоя. Он позволял себя целовать, целовал сам, и с каждым оборотом ласкового языка Линнеи его трясло жестче, заметнее, пока он окончательно не успокоился и не отдался ей на милость. Они почти не раздевались, поскольку трава была сыра, а вечер на утесе ветрен. Всюду остро пахло сесилиями. Их аромат смешивался с кожей Линнеи и оставался травянистым привкусом на языке, проникал через ноздри прямо в мозг и оседал там туманной дымкой. Внутри, как и обещалось всем ее свежим видом, Линнея оказалась жаркой, влажной и восхитительно тесной. В нее надо было с усилием проталкиваться, да только всю грубость в нем она уже извела, пока они целовались. Едва он вошел, как от внутренней нежности Линнеи его опять так мелко затрясло, стало так трепать от предвкушения и телесной радости, что он никак не мог поймать ритм и толкаться в ней жестко, мерно, выжимая удовольствие. Нет, пока его потряхивало, он судорожно и очень часто подавался к ней бедрами, не решаясь соединиться с ней полностью, одним рывком, грубым толчком. Он, хотя безбожно трясся сам, проникал дальше неспешно и плавно, давая время привыкнуть к нему и уступить самой, и она мало-помалу, по миллиметру, сдавала позиции. И так было до тех пор, пока они с едва слышным стоном не соединились крепко. Щеки у них горели, пальцы переплелись, и руки Линнеи оказались заведены за ее головой, отчего она подставила ему беззащитную шею. И он наклонился к ней, чтобы прижаться к пульсирующей жилке губами. Он впился туда как пиявка, но, судя по одобрительным стонам, не больно, а сладко, благодаря чему хватил всего несколько минут неторопливой муки предвкушения, чтобы они довели друг друга. На следующее утро она отбыла в Натлан, а он остался в Мондштадте, изводя себя дурными мыслями, как в ней было нежно и сладко. И очень спокойно: выжав из него удовольствие, она вместе с тем выдавила из него нервическую дрожь подступающей истерики, и мир, который имел привычку плясать перед глазами, наконец-то застыл в точке пата. Чужое милосердие уняло его тревогу, голод, злость, боль и все остальное, что только было где-то там, за издевательским смехом, за пыточными тренировками, за хитроумными планами. Но, уняв, подняло его дурь до новых градусов остроты. Он теперь едва ли не мстил всему миру за то, что Линнея ушла, и успокоиться внутри нее больше не выйдет. Еда ему теперь — что пепел на губах, от слюны отдает сталью ножа. Спать он бросил, есть он бросил, и сколько ни пей, его тошнит и мутить от себя. За какую-то неделю он весь исхудал с перелюба, стал еще хрупче, чего его принимали, и все в его больной голове выло и требовало найти нее. И он отправился искать, ведь покоя ему больше не было.