Когда нас разлучит небо

С тех пор, как Тилл отказал Агамемнону в союзничестве, ход битвы войны серьёзно переменился. Теперь троянцы теснили ахейцев, гнали к морю и уже начали жечь корабли. Огонь обгладывал судна как кости, оставляя от них только обугленную древесину. Треск и крики сливались в один дикий гул, словно пытались призвать их единственную надежду, самого великого из ахейцев. Но Тилл был непоколебим. Он — сын Пелея царя Фтии и морской нимфы Фетиды. Его воспитывали как орудие победы, ему пророчили великую силу, какой ещё ни у кого не было и вечную славу. Этот гордец Агамемнон. Кем он себя возомнил? В шатре было тихо, пока туда не ворвался Иван. Его лицо было почти не узнаваемо из-за горячих слёз, которые смывали с его лица пыль и сажу, грязь капала с щёк на хитон, забрызганный кровью. Если бы не крики. Если бы не яростное лязганье доспехов и копий снаружи узор на его хитоне Тилл принял бы за роспись. Яркие красные маки. Кровавая луна сгорает и готова пасть. Пасть покорно, прямо в руки и растечься между пальцев алыми струями. — Тилл, корабли горят! Они гибнут, наши... Иван рухнул на колени, вцепился в его хитон, вжался лбом. Тилл никогда не видел его таким. Сокрушённым настолько. — В их гибели виноват только Агамемнон. Я его предупреждал, что будет так! Я говорил, что будет, если он посягнёт на мою честь! Иван чувствовал, что Тилл с трудом сдерживает гнев, но кулаки продолжал сжимать сильнее. – Он предлагал пустяки. Какие-то треножники, доспехи. Он не предложил ничего, что смыло бы его оскорбления, не признал, что был неправ. Я столько раз спасал его – его войско, его жизнь.... – Забудь ты о нем, прошу. Ты ведь говорил, он сам навлечет на себя погибель. Но не обвиняй других в его проступках. Не дай им умереть из-за его безумия. Они любили тебя, они тебя почитали. — Они? Меня? Когда Агамемнон оскорблял меня, они все молчали. – Тогда – ради меня, – проговорил Иван. – Спаси их ради меня. Если ты меня... люб… – Нет! С губ сорвалось не слово. Удар бича. – Не могу! Если поддамся, Агамемнон будет посягать на мою честь, когда ему вздумается. Меня не станут уважать ни цари, ни воины! – Глаза Тилла наливались кровью от злости – Думаешь, я хочу, чтобы они все погибли? Но я не могу. Не могу! Это я не позволю ему у себя отнять! Иван замер. Он долго смотрел прямо в глаза, пытался собрать в отражении любимых глаз осколки оставшиеся от прежнего Тилла. Он не переставал верить, что вот-вот сейчас Тилл передумает. И всё закончится. — Тогда... Отдай мне своих мирмидонян. Я пойду вместо тебя! Надень на меня свои доспехи, и я поведу мирмидонян в бой. Все подумают, что это ты! Тилл ощутил, как под кожей его захлестнула волна холода. Ночь-душегубица добралась и до его палатки, полоснула точно по груди ледяным клинком. Дыхание дрожит, боится покинуть лёгкие. — Ты не нарушишь клятву, но ахейцы спасутся! — уговаривал Иван, гладил и сжимал стёртые ладони.— Они так тебя боятся, что разбегутся, едва я покажусь. Он умолял. – Пожалуйста Снова и снова. – Только подумай! Агамемнон будет знать, что ты ему не покорился, зато воины вновь тебя полюбят. Не будет славы более великой, чем твоя… Ты всем докажешь, что один твой призрак сильнее всей рати Агамемнона. Молчание затянулось. Где-то с треском рушилась мачта. Тилл медленно кивнул. Он помогал ему облачаться в доспехи. Иван сжимал кулаки. Напряжённые мышщы выдавали ураган, который терзал его душу, и Тилл это тоже чувствовал, но продолжал сковывать эту бурю бронзой. Обида за бессмысленные убийства, за кровь, которую заставляли лить Тилла, разрывала его на кусочки. И от той огромной души осталась бы только драная тряпка, если бы сильнее обиды не была всепрощающая, всепоглощающая нежность. Он не мог его ненавидеть. Не мог. Пора идти, но Иван остановился в проёме шатра. Он обернулся, подошёл к Тиллу, который стоял, пряча полный сухой тревоги взгляд за пепельными ресницами, и резко, грубо, притянул его к себе. Их губы встретились. Иван целовал крепко, отчаянно. Прижимался сильнее, словно это не он, умолял его пойти на обман, умолял отдать доспехи и войско, чтобы разгромить Трою. Так отчаянно гладил спину, скользил кончиками пальцев по шее, как будто хотел забраться Тиллу под кожу, пролезть под рёбра, коснуться беспокойного сердца, вырвать из него боль и занять её место. Остаться с ним навсегда. В этом коротком и жгучем поцелуе с губ Ивана срывалась вся боль этого мира и обещание вернуться. Тилл прижимался в ответ, но целовал неохотно. Они так и не сказали друг другу ничего напоследок. Когда фигура Ивана расплылась в дыме, Тилл лишь провожал её взглядом, мысленно сжимая мозолистую ладонь в своей. Знал бы Тилл, что его гордыня тогда лишит не только дара речи, но и смысла существования. Тилл связал бы Ивана, запер, приставил охрану, сам бы не отходил от него ни на шаг, не сводил бы взгляда. Лишь только бы он остался. Рядом. Живой. Грянул гром. Обрушились на землю небеса. Тилл лишился в тот момент всех чувств из-за нарастающей боли там, где прежде никогда не болело, лишь кололось и сжималось при виде его улыбки. Это была боль в груди, словно что-то оборвалось. Тилл не сразу понял, что вдали бездыханное и окровавленное тело на руках Аякса — это его Иван. Песня Ивана уснула в увядших маковых лепестках и больше никогда не проснётся.