Ирэдзуми

Дождь льет без конца

Волчонок скулит

В нем вся боль мира

Прижавшись спиной к холодной кирпичной стене, Джой сидела и смотрела, как дождь бьёт по лужам, пытаясь пробить землю насквозь. Капли падали так быстро, что сливались в сплошные серебристые линии. Ей казалось, что если долго смотреть на них, можно забыть, что внутри дома сейчас чужие люди пьют из маминых чашек и тихо переговариваются о том, «как же это всё ужасно». Платье, которое на неё надели — чёрное, с белым воротничком — было слишком большим. Рукава сползали, и Джой всё время поправляла их, чтобы не чувствовать себя совсем нелепой. Из-за приоткрытой двери доносился голос тёти Касуми — громкий, с притворной скорбью: — Конечно, мы сделаем всё, как положено… «Дом большой, продадим быстро… Счёт на имя ребёнка, но опекун я, так что…» — слова все той же Касуми, но только вчера и в кругу доверенных лиц. Джой не плакала. Слёзы кончились ещё вчера ночью, когда она лежала в своей комнате и слушала, как взрослые внизу делят её жизнь на части, будто она старый шкаф или машина. Дождь усилился. Она прижалась лбом к коленям и прошептала: — Мама… папа… заберите меня отсюда. Пожалуйста. Ветер принёс запах мокрой земли и чужих духов из дома. Она продолжала сидеть в дверном проёме, маленькая и неподвижная, как статуэтка. Голоса в комнате смешались в гул, все напились и уже ничего не осталось от того траура, что был несколько часов назад. Слова Касуми прорвались сквозь толпу остро и чётко, будто ножом по стеклу: — Отправим скорее всего детский дом, — повторила она громче, и её палец, с длинным красным ногтем, снова ткнул в сторону девочки. — Там ей самое место. Что она будет делать в большом доме одна? Только мешать. А деньги… ну, на содержание сироты государство выделяет, не пропадёт. Кто-то неловко кашлянул. Кто-то отвернулся к окну. Но большинство просто продолжали есть и пить, будто речь шла о погоде. Джой почувствовала, как внутри что-то тяжело оборвалось. Не больно. Просто… пусто. Как будто кто-то взял и вынул из груди всё, что ещё оставалось тёплым. Она больше не видела лиц — только размытые пятна. Красный рот Касуми, блестящий от сакэ. Чужие руки, держащие мамин сервиз. Чужие глаза, которые смотрели на неё как на вещь, а не на человека. Джой закрыла глаза и очень тихо, почти беззвучно, прошептала в колени: — Я не хочу в детский дом… Я хочу домой… Оставалось сидеть и слушать, как внутри неё постепенно затихает последний тёплый голос — мамин, который когда-то шептал перед сном: «Ты моя самая любимая девочка на свете». Джой медленно подняла голову. Дождь всё ещё лил, но теперь она смотрела не на капли, а на входную калитку в конце двора. Старая деревянная дверь, чуть покосившаяся, с облупившейся зелёной краской. За ней — улица, потом лесополоса, потом… кто знает что. Сердце забилось чаще. «А что, если я просто уйду?» Мысль была дерзкой, почти невозможной для 7-ми летней девочки. Но чем дольше она сидела, тем яснее становилось: остаться здесь — значит ждать, когда её заберут, как ненужную вещь. В детском доме снова будут чужие лица, чужие правила, чужие руки, которые будут трогать её. А там, за калиткой, хотя бы будет свобода. Холодная, страшная, но своя. Джой осторожно оглянулась через плечо. В доме всё так же гудели голоса. Тётя Касуми громко смеялась над чем-то своим, кто-то уже включил музыку — тихую, траурную. Никто не смотрел в её сторону. Девочка встала. Ноги слегка дрожали. Чёрное платье прилипло к коленям от сырости. Она сделала шаг вперёд, потом ещё один, стараясь ступать бесшумно. Джой подошла к краю крыльца. Дождь сразу намочил волосы и плечи. Она протянула руку и осторожно толкнула калитку. Та скрипнула тихо, почти жалобно. Ещё один взгляд назад. Никто не вышел. Никто не позвал её по имени. Тогда она сделала первый шаг за порог. Дождь обрушился на неё всей силой. Платье мгновенно промокло, туфельки захлюпали по лужам. Но Джой не остановилась. Она шла быстро, почти бежала, прижимая руки к груди, чтобы платье не мешало. За спиной остался дом с чужими людьми и пустыми чашками. Впереди — мокрый, серый мир, который пока не знал, что в нём теперь одна маленькая девочка по имени Джой. Она свернула за угол дома, в сторону лесополосы, но тут же остановилась. Её внимание было приковано к мужчине, который внезапно вырос перед ней, перегородив путь к калитке. Он был очень высоким. Плечи широкие, костюм чёрный и промокший. Лицо строгое, с резкими скулами и тёмными бровями, но глаза… глаза были другими. Тёплыми. Глубокими. Такими, какими были у мамы, когда она наклонялась над кроватью перед сном. Джой невольно сделала полшага назад, но не убежала. Что-то в этом взгляде держало её. Мужчина медленно присел на одно колено, чтобы их глаза оказались на одном уровне. Дождь стекал по его коротко стриженным волосам и по щеке. — Тебя зовут Джой? — тихо спросил он. Голос низкий, чуть хрипловатый, но очень мягкий. Девочка кивнула, не в силах выговорить ни слова. — Меня Кай. Я знал твоих родителей. Он чуть улыбнулся уголками губ, и в этой улыбке было что-то грустное и настоящее. Джой заметила, как из-под манжеты его рубашки и пиджака выглядывает яркий цветной рисунок — часть татуировки. Красный и чёрный, с острыми линиями, будто когти или крылья. Она никогда не видела ничего подобного у взрослых. У папы были только старые шрамы на руках от работы в гараже. Кай заметил её взгляд и слегка оттянул рукав, чтобы она могла лучше рассмотреть. — Это волк, — тихо сказал он. — Он силен и не боится ни дождя, ни холода, ни чужих людей. Джой подняла глаза обратно к его лицу. — Вы пришли забрать меня? — прошептала девочка дрожащим голосом. — В детский дом? — Нет. Твоя мама попросила меня за тобой присмотреть. — Мама? — Глаза Джой резко округлились в этот момент. Слезы тут же наполнили их, дрожа на ресницах, но не проливались. — М.. Моя мама? Кай положил свою руку ей на голову. Большая ладонь с мозолями и следами от порезов была теплой, сродни отеческой. В ней чувствовались защита, будто Джой укрыта от всех злых людей, что кружили над ней как коршуны над падалью. — Если хочешь, можешь жить у меня, — добавил Кай. — Но придется учиться, хорошо себя вести и кушать кашу по утрам. Джой всхлипнула и не выдержав, потянулась к Каю. Она уткнулась лицом в его грудь, и маленькими пальчиками вцепилась в ткань пиджака. Мужчина неловко, но крепко обнял ее одной рукой, прижимая к себе. За спиной Джой раздался возмущённый голос Касуми: — Эй! Вы кто такой?! Это моя племянница! Убирайтесь отсюда! Кай не обернулся. — Решай сама, Джой, — сказал он тихо. — Я подожду. Кай действительно ждал взрослого решения от маленького ребенка, но долго ждать не пришлось. Она протянула свою маленькую ладошку и вложила её в его большую руку. — Я хочу с вами, — прошептала она. Кай кивнул, осторожно сомкнул пальцы вокруг её ладони и поднялся. — Тогда идём. Он снял с себя пиджак и накинул его на плечи Джой. Пиджак был тяжёлым, тёплым и пах землей. Девочка утонула в нём почти полностью. Вместе они пошли прочь от дома — высокий мужчина в чёрной рубашке и маленькая девочка в огромном пиджаке, под проливным дождём. Документы были оформлены быстро. Кай сделал выгодное предложение Касуми и она быстро согласилась. По доброй воле она передала опекунство и забрала всю недвижимость себе. Дом, машина и прочие мелочи были нужны Касуми как воздух из-за большого количества долгов, которые как оказалось, душили женщину уже год или два. Кая мало волновали такие вещи, в конце концов сам мужчина ни в чем не нуждался. Джой адаптировалась к новой жизни тяжело и медленно. Первые 3 года не было ни одного дня, чтобы она не вспоминала родителей. Ночью она просыпалась от собственного плача, днём — внезапно замирала посреди комнаты, будто ожидая, что сейчас мама позовёт её ужинать или папа вернётся с работы. Боль не уходила. Она просто притуплялась, превращаясь в постоянный, ноющий фон. Со временем девочка начала понимать, насколько хрупка жизнь. Как легко она может оборваться — одним нажатием на тормоз, одним ударом ножа, одним предательским решением взрослого. Кай много читал ей. Чаще всего — философия. Ницше, Камю, Сунь-цзы, отрывки из древних японских трактатов. Он читал спокойно, иногда останавливаясь, чтобы объяснить особенно сложное место. Главная мораль всегда была одна: ценность жизни измеряется не её длиной, а стойкостью собственных убеждений. «Смерть приходит ко всем. Важно не когда, а как ты встретишь её. Если ты прожил жизнь, оставшись верным себе — ты уже победил. Если сломался — ты умер задолго до того, как остановилось сердце». Образование девочки его тоже очень волновало. Кай нанимал для Джой лучших учителей — тихих, требовательных и совершенно безжалостных к лени. Они приходили в дом с каменными лицами и уходили, оставляя после себя горы заданий и ощущение, что мозг Джой вот-вот закипит. Когда Джой исполнилось 13, Кай сделал следующий шаг. Он взял на работу телохранителя — молчаливого японца по имени Шу. Невысокий, жилистый, с глубоким шрамом, пересекающим правую бровь, и глазами, которые почти никогда не моргали. Шу говорил мало, двигался тихо и смотрел на мир так, будто уже давно всё в нём понял и принял. Каждое утро, ещё до рассвета, Шу вставал, медитировал в саду, а потом спускался в оборудованный подвал дома. Там он тренировался часами — плавно, точно, почти танцуя. Его движения были красивыми: текучие переходы из стойки в стойку, резкие, как удар молнии, выпады и идеальная, пугающая экономия силы. Однажды ранним утром Джой, которую мучила бессонница, тихо спустилась следом за ним. Она спряталась в тени лестницы и стала наблюдать. То, что она увидела, заворожило её. Шу двигался так, будто его тело и воздух были единым целым. Ни одного лишнего движения. Ни одного напряжённого мускула. Каждый удар, поворот, шаг казались естественным продолжением его дыхания. В этом была какая-то странная, почти поэтичная жестокость. Джой стояла в темноте, затаив дыхание, и не могла отвести глаз. Когда Шу закончил тренировку и вытер пот со лба, он вдруг повернул голову прямо в её сторону. Их взгляды встретились. — Хочешь попробовать? — спросил он спокойно, будто знал, что она там стоит, с самого начала. Джой замерла, а потом медленно кивнула. С того дня фокус с уроков перешел на тренировки, которые Кай разрешил, но с натяжкой. Как оказалось, у девочки был талант, но помимо этого — горящие глаза. Джой хотела учиться и Шу к статусу телохранителя получил еще и статус личного наставника. Со временем поведение Джой менялось. В ее душе начало просыпаться нечто новое — темное, поглощающее ее сердце и душу ненавистью к собственному бездействию и беззащитностью. Поначалу это было едва заметно. Внезапные паузы во время тренировок, когда Джой замирала с поднятым кулаком и смотрела в пустоту. Или ночи, когда она лежала без сна и вместо привычных воспоминаний о мамином голосе или папиной улыбке в голове всплывали другие образы: холодный порог дома, пустота и темнота, которые поселились в ее родном доме после их смерти. Сначала это было просто болью, которая заставляла Джой плакать и винить себя в беспомощности. Но потом боль начала превращаться в злость. В 14 лет Джой задала вопрос, который Кай ожидал от нее, но гораздо позже. — Скажи, кто убил моих родителей? Мужчина ответил честно, но коротко. Он не стал рассказывать деталей, но и не солгал. Сказал только, что это было заказное убийство, и что за ним стояла жадность близких людей. Джой тогда ничего не ответила. Просто кивнула и ушла в подвал тренироваться дольше обычного. Но семя уже было посеяно. Она стала тренироваться с какой-то отчаянной яростью. Каждое новое движение или новый синяк давали ей иллюзию того, что она становится сильнее тех, кто когда-то разрушил её мир. Джой держала это в голове, потому что только такая мысль давала ей сил на тренировки, мотивацию идти дальше. В 15 лет она впервые произнесла это вслух — тихо, почти шёпотом, когда сидела одна в подвале после особенно тяжёлой тренировки: — Я хочу их найти. Слова прозвучали страшно даже для неё самой. Но вместо страха пришло странное, почти опьяняющее чувство. Как будто внутри неё открылась дверь, за которой ждала сила, о которой она раньше не подозревала. Джой начала собирать информацию в тайне от Кая. Читала старые газеты, искала статьи об «аварии». Слушала обрывки разговоров Кая по телефону. Запоминала имена, которые иногда упоминались в доме. Каждый новый факт она записывала на бумагу и прятала в своей комнате, в столе. Главное чтобы Кай не нашел. Джой убеждала себя, что сможет отомстить, но остаться чистой. Что сможет убить только тех, кто виновен, и не переступить черту. И даже так она будет лучше, чем они. В день, когда Кай наконец решил поговорить с повзрослевшей Джой, погода была почти такой же, как и в первый день их встречи. Шел дождь. Джой стояла напротив тяжёлого тренировочного манекена и оттачивала одно-единственное движение — резкий, точный удар локтем с разворота. Она уже давно устала. Пот стекал по спине, мышцы дрожали от напряжения, дыхание сбивалось. Но она продолжала. Джой не слышала, как открылась дверь подвала. Не слышала шагов. Кай стоял в дверях и молча смотрел на неё. Видеть, как твой ребёнок так быстро растёт — удивительное и одновременно пугающее зрелище. Кай никогда не хотел детей. Он давно понял, что его жизнь не предназначена для семьи. Работа в клане Волка не оставляла места для нормальной жизни: ни для жены, которая будет ждать по ночам, ни для ребёнка, которого придётся обманывать, куда папа уходит каждый вечер. Кай видел, как заканчивают те, кто пытался уместить два мира в один. Наблюдая за тем, как быстро Джой растёт, как меняется её взгляд, как твердеют её движения, он чувствовал одновременно и гордость, и глубокую, почти отцовскую боль. Потому что понимал: чем сильнее Джой становится, тем меньше у неё остаётся шансов на ту обычную жизнь, которую он когда-то хотел бы подарить своему ребёнку. Он мог настоять на «идеальной» жизни обычного подростка: хорошая школа, университет, безопасная работа, тихий дом где-нибудь в пригороде. Он мог дать ей деньги, документы, новую фамилию и навсегда спрятать от мира, в котором когда-то погибли её родители. Или он мог дать ей выбор и позволить выбрать вторую сторону — дать ей стать частью клана Волка. Джой остановилась, тяжело дыша. Пот стекал по лицу, футболка промокла насквозь. Кай остановился в нескольких шагах от неё. — Нам нужно поговорить, — сказал он тихо. Мужчина сел на старый деревянный стул у стены. Джой вытерла лицо и села напротив на скамью, всё ещё пытаясь отдышаться. Кай медленно расстегнул верхние пуговицы рубашки и показал часть ирэдзуми на груди и плече — свирепый волк, окружённый волнами и воронами. — Эти татуировки — не украшение. Они означают, что я принадлежу клану. Что я живу по его правилам. Что я готов умереть за него, если придётся. Это моя работа. Кай замолчал на несколько секунд, давая ей время впитать сказанное. — Мир, в котором мы живём, жестокий. Здесь нет справедливости. Здесь есть только сила и те, кто готов её применить. Здесь убивают за деньги, за территорию, за слово, сказанное не в тот момент. Он посмотрел на неё тяжёлым взглядом. — Именно в этом мире жили твои родители. Твой отец был связан с кланом. Не напрямую, но достаточно, чтобы его смерть оказалась выгодной многим. Твою мать убили просто потому, что она была рядом. Джой сидела неподвижно. Её пальцы сжимались в кулаки на коленях. Кай наклонился чуть ближе. — Если скажешь «нет» — завтра же я начну готовить документы. Ты уедешь. Я никогда больше не появлюсь в твоей жизни. Он сделал короткую паузу, и его голос стал ещё тише: — Если скажешь «да» — ты останешься. И тогда я начну готовить тебя к вступлению в клан. Однако ты мне должна кое-что пообещать. — Кай внимательно посмотрел в лицо Джой. Ей это может не понравится. — Ты не будешь искать информацию о родителях, в чем они были замешаны и кто мог их подставить. Девушка скривилась. Ее волновали ресурсы, к которым у нее появится доступ, в не сам клан. И тут ей ставят ультиматум - не идти на то ради чего она хочет быть частью Волков. Джой задумалась всего на мгновение, но то было сродни часам раздумий о своем будущем. У нее есть выбор. По Каю было видно что он надеялся на выбор в пользу простой, обычной жизни. Но Джой осознала слишком рано что она с дня похороны является частью чего-то большего. Жизнь никогда не будет «нормальной» и сама Джой тоже. Есть ли смысл уходить в тень и бороться многие годы с тем, что ты отличаешься от общества? Твой взгляд на многие вещи уже другой. Ты не доверяешь людям так, как это делают «обычные» люди. Это всего лишь иллюзия выбора. Не обман, а попытка все исправить. Изменить. — Я обещаю, — почти прошептала Джой, не сводя глаз с Кая. Но сказала ли в тот день она правду, знала только сама Джой. Два года между шестнадцатью и восемнадцатью стали для Джой настоящим чистилищем. С того дня когда она решила вступить в клан Волка, жизнь превратилась в одну сплошную, беспощадную тренировку. Подвал дома стал её вторым миром. Бетонные стены, холодный пол, тяжёлые мешки, деревянные манекены, запах пота, крови и старого дерева. Каждый день она спускалась туда ещё до рассвета. Господин Шу продолжал ее тренировать. Он как и раньше молчал, но теперь на его лице было видно когда он доволен работой Джой, а когда нет. Шу показывал движение и заставлял повторять его сотни раз, пока мышцы не начинали кричать, а в глазах не темнело. Кай иногда стоял в дверях и наблюдал. Молча. Без единого слова похвалы. Только иногда, когда Джой падала от усталости, он подходил, протягивал бутылку воды и тихо говорил: «Ещё раз. Правильно». Она тренировалась по шесть-восемь часов в день. Иногда больше. Тело покрывалось синяками, ссадинами и новыми шрамами. Суставы ныли, мышцы горели, дыхание сбивалось так, что казалось — лёгкие вот-вот разорвутся. Но она продолжала. В голове не утихали мысли о мести. Каждый удар по мешку был ударом боли и скорби. Каждый блок — защитой от тех, кто отнял у неё родителей. Каждый рывок на скорость — шагом ближе к тому дню, когда она сможет посмотреть убийцам в глаза и забрать у них то, что они забрали у неё. Иногда ярость накрывала её так сильно, что она била до крови на костяшках. До тех пор, пока Шу не останавливал её резким окриком. Тогда она стояла, тяжело дыша, и пыталась унять дрожь в руках. «Я не могу убить их… — повторяла она себе снова и снова, как молитву. — Я обещала Каю». Но обещание давалось всё тяжелее. По ночам она лежала в своей комнате, уставившись в потолок, и представляла, как найдёт тех, кто стоял за смертью родителей. Как посмотрит им в глаза. Как… Она резко трясла головой, прогоняя видения. Вставала, шла в подвал и начинала тренироваться заново — уже в темноте, одна, до полного изнеможения. Только чтобы заглушить голос внутри, который шептал: «Они заслужили». К восемнадцати годам Джой уже не была той худенькой девочкой, которую Кай когда-то забрал с похорон. Её тело стало гибким и сильным. Она научилась терпеть боль так, что почти не морщилась, когда Шу наносил ей удары на спарринге. Но внутри неё по-прежнему жила та самая шестнадцатилетняя девочка, с мыслями о мести. Она всё так же вспоминала родителей. Всё так же хотела мести. И всё так же заставляла себя верить, что сможет сдержать обещание, данное Каю. Иногда, когда Джой стояла под ледяным душем после тренировки, глядя, как кровь и пот смываются в сливное отверстие, она тихо шептала себе: — Я не стану такой, как они. Я не убью. Я найду другой способ. Но даже она уже понимала: чем ближе день официального вступления в клан Волка, тем тоньше становилась грань между обещанием и желанием. И тем громче внутри неё звучал голос, который шептал, что когда-нибудь эта грань обязательно порвётся.