от Тео, С любовью.

«Гермиона. Я пишу это письмо, хотя знаю: ты, скорее всего, никогда его не прочитаешь. Или прочитаешь — и отложишь в сторону, потому что у тебя есть дела поважнее, чем разбирать чужие исповеди. И это правильно, но мне необходимо, чтобы эти слова существовали где-то за пределами моей головы, иначе они сожгут меня изнутри бешенным огнем сродни Адскому пламени. Я не помню, когда именно ты перестала быть просто лицом в толпе. Это случилось не в один день - скорее, как рассвет, который наступает незаметно, пока ты не поднимешь голову и не поймёшь: уже светло. Ты просто случилась. Твой голос — тот, которым ты спорила на занятиях, доказывая очевидное тем, кто отказывался видеть - он врезался в мою тишину, как камешек в спокойную воду. И пошли круги, которые я не захотел останавливать. Я никогда не подходил к тебе первым, но я слышал, как ты говоришь с другими, и ловил каждое слово, потому что в них была какая-то своя, странная правда, от которой у меня холодело внутри все. Начиная от разума и так до самого уединенного место моей возрожденной души. Ты не боялась быть резкой, не боялась быть слишком громкой, не боялась, что тебя не поймут. Шла вперёд с такой уверенностью, будто знала, что мир обязан тебе подчиниться. И самое страшное - он и вправду подчинялся. Он сгибался под твоей волей, как ветка под весом Хагрида. Я же всегда выбирал проявляться полутонами. Я учился не высовываться, не спорить, не привлекать внимания, но когда ты, Гермиона, оказывалась рядом, я забывал, зачем я это делал. Твой взгляд, брошенный мельком, оставлял на мне след, который не смывался водой и не выводился заклинанием. Бросала взгляд так, будто видела что-то, чего не видели другие. Или, может, ты просто смотрела сквозь меня, но мне казалось, что в этом взгляде есть вопрос, на который я так и не решился ответить. Мы с тобой почти не разговаривали. Наши миры были слишком разными, как Квиддич и библиотека, которые никогда не встречаются, кроме как на тонкой линии журнала «Какая метла?». Но я видел, как ты строишь свои планы, как ты не сдаёшься, как падаешь и встаёшь, и каждый раз - с более твёрдой решимостью. Ты была как та самая волна, которая разбивается о скалы и не исчезает, а отступает, чтобы ударить снова. И я, стоя на берегу, чувствовал солёные брызги на лице и понимал, что хочу, чтобы эта волна накрыла меня с головой и уволокла в тот темный омут, что дарил это тепло. Но я остался на берегу и не шагнул в воду. Потому что знал: ты устремишься в открытое море, а я привязан к своему причалу цепями, которые не разорвать. Мои корни - не цветы, которые станут ярче от солнца, а камни , тянущие меня вниз. Моя правда — не свет, а блик. И я принял это так же тихо, как принимают дождь, когда палочка сломана и нет зонта. Гермиона, ты заслуживаешь того, кто умеет летать, а не того, кто только смотрит в небо, заслуживаешь утра, а я - всего лишь сумерки, которые никогда не станут рассветом. Я зол и мне грустно от этой правды, но я не прошу тебя менять её. Просто хочу, чтобы ты знала: есть человек, для которого каждый твой жест - как обещание, которое не нужно произносить вслух. Твоя улыбка, обращённая к кому-то другому, отдаётся во мне эхом, которое я ношу с собой как старую монету - бесполезную, но тёплую от постоянного прикосновения, хотя, если честно, она прожигает во мне ярость, что заглушает все мысли. Ярость к самому себе. Я не жду ответа и не жду, что ты повернёшься и увидишь во мне того, кого я сам в себе не вижу. Я просто пишу это письмо, чтобы, когда ветер унесёт его в неизвестность, ты случайно, на мгновение, почувствовала: где-то есть тихое место, где твоё имя звучит как самая правильная мелодия, которую я когда-либо слышал. И если однажды этот мир станет слишком громким для тебя, вспомни: в нём есть человек, который готов слушать твою тишину столько, сколько потребуется. Твой навсегда, Т.Н.» Признание осталось на моей стороне — слишком тяжёлое для совы, слишком хрупкое для ветра.