Румтур

Внезапное дежавю, когда он проходит мимо какого-то объекта в квартире или берет какую-то вещь в руки, и ка-а-ак вспоминает что-то. Давайте ка по порядку, начиная прямо от двери. Когда заходишь в их просторную квартиру, по левую руку тебя встречает крохотная выемка в стене, в которой стоят пылесос, вёдра и бытовая химия, а по правую – высокая цилиндрическая стойка для зонтов и длинная узенькая для обуви. Там вперемешку обувь Тома и лапти Йоста всех форм и всех мастей ублюдства. И те самые кроссовки, в которых Том был, когда Йост в него влюбился. Простые черные беговые найки с белыми деталями и белыми шнурками, уже истрепанные временем, с стоптанными пятками и через чур разношенными носами. В них Томас был в день концерта. Их самого первого совместного концерта, а точнее первого концерта Тома, на который решил заглянуть Йост, и после которого за кулисами он чуть не откинулся. Ну, почти. Стробоскопы, вырывающиеся далеко вверх, наружу крытой площадки, в последний раз улыбнулись в зал и потухли. Прощальный жест, неловкое объятие, в котором Йост случайно чуть не сбил Тома с ног и они, в кромешном экстазе, вываливаются в кулису, а оттуда в коридор. Надо в гримерку, так адски хочется пить. И есть тоже, но Йосту сегодня нельзя – он сам себе запретил, только бы дотерпеть до отеля, до кровати. Распаленное красное лицо Тома, на лбу вьются ужики прилипшей вымокшей челки, и все его волосы слегка заволнившиеся и влажные, разбившиеся на прядки-водоросли. Он ярко разулыбался во всю кривозубую физиономию, и от него Йосту почему-то стало очень тепло, хотя ему и так было уже головокружительно жарко. Конечно, он же сегодня упустил возможность внезапно раздеться во время концерта. Подгребает Тома к себе, закинув тяжелую лапу ему на широкое острое плечо, и в его улыбку будто вмешивается легкий оттенок смущения. Йост не замечает, или ему просто все равно. Они о чем-то смеются, так долго и заливисто, что в процессе успевают забыть причину смеха. Перед входом в гримерку все же разъединяются. И тут Йоста находит подстава. Он так этому удивлен, будто у него до этого ни разу такого не было. – Фу-у-ух, ахуительно! С жаром выпинывает Томас, делая короткое движение руками, будто пихает кого-то невидимого кулаками в грудь, и прикладывается к бутылке холодной воды из мини бара. Делает два крупных жадных глотка, и, отдышавшись, снова смотрит на Йоста. А Йоста нет там, где он был секунду назад. Йост лежит на полу. Первые пару секунд Том был в небольшом ступоре. Как он вообще не услышал звука падающего на пол тела? Наверное, виновато сердце, долбящее в уши тяжелыми басами. А потом, когда первое оцепенение сошло, его как пробило новым потом, как перебрало всего от костей до печенок. Первая мысль: «сдох, аневризма». Том торопливо подошел к нему, присел, проверил дыхание и пульс. Ладно, не сдох. Просто упал в обморок, неясно правда, от чего. В глазах Йоста это выглядело так, что у него потемнело в глазах, он моргнул, и опа – лежит на диване, не до конца владея своим телом. Очень почему-то болит плечо. Он что, упал в голодный обморок? Ну пиздец. Захотел подняться, локти утонули в излишней мягкости матраса, и тут же кто-то очень резво зашагал с лева. Йост не успел ничего понять, звуки были с ужасным эхо и он слышал все будто через ватные беруши. Только почувствовал, как рука грубо толкнула его в грудь и он лег обратно. И увидел над собой красивое, но какое-то слишком серьезное лицо Тома. Темные волосы, свисая, касались лица Йоста – мягкие и влажные. Только позже до него дошло строго скомандованное: – Лежать. Сейчас будешь объясняться, Белоснежка. Этот его тон что-то тронул в Йосте. Он словил себя на мысли о том, что ему очень понравилось. А ещё о том, что они в очень романтичной позе. – … че? Где я? – В морге бля. Съязвил Том. Он был слегка нахмурившийся, ему это шло. Тогда Йост впервые и почувствовал это. Эту резкую, странную потребность в метафорах, что Йост его «как-как-как», а Том его «словно-словно-словно». Этот слегка подскочивший на десять ударов пульс. Это приятное головокружение от того, что волосы Тома пахнут рекламными билбордами, дорогими парикмахерскими и дотошностью. Это желание обнять его бока и уронить на себя. Это первое «ёкнуло». – Че? – Там, где и был, в гримерке. Я уже думал вызывать скорую, это че за херня, бро? С каких пор ты падаешь в обмороки после концертов? Йост почти его не слышал, он улыбался. – Я серьезно, чего ты улыбаешься? Том впал в замешательство, и, может быть, начал немного злиться. – Ты был в отключке две с половиной минуты. – Ты прямо засекал? Да, засекал, но ни за что не признается. – Не важно. Ты же знаешь, в чем дело, так? Ты слишком спокойный. Йост уже почти нашел слова, но первее него заговорил его желудок. Том встал полностью на ноги, скрестив руки. – Ты ничего не ел, да? Заторможенный кивок. – Я сейчас буду, принесу тебе что-то из мака. И только сука попробуй встать. Тогда его впервые посетила мысль «я хочу выйти за этого мужчину замуж» при взгляде на удаляющуюся спину Тома. Едва подальше в коридоре стоит стеллажик с цацками, в основном тут цацки Йоста. В этом месте больше всего воспоминаний, но, на удивление, только одно совместное. Браслет, который положил начало их отношениям. Йост жутко любил ездить поездами, и все уши Тому прожужжал, пока они ехали в такси до вокзала. Говорил, что у него там произошло в каком-то там поезде сколько-то там лет назад, и как давно он не был в поездах, и, честно говоря, Том слушал большую часть вполуха, потому что страшно хотел спать. Чемодан, вокзал, родина. Сели в купе и Том уже приготовился пару часиков хорошенько поспать, но Йост вспомнил: – Ой, стой, сейчас. И залез в рюкзак, стал там что-то искать. – Забыл что-то? – Та не, ща, подожди. Том устало на него уставился, а потом его брови удивленно поползли вверх. – Да ну. Йо-о-ост, да не может быть, да ты не мог. У Йоста в руке оказался браслет из крупных кварцевых бусин, связанных нежно розовой леской, все еще с ценником сбоку – целых двести евро. Безумно дорого для такой безделушки. Поэтому когда они проходили мимо стенда с такими же безделушками Том сначала одобрительно хмыкнул в сторону этого браслета, охнул и показал его Йосту со словами «смотри-и-и». А потом увидел ценник и тут же аккуратно отложил обратно. У него есть деньги, конечно же, но постсоветское воспитание иногда не позволяет такие мувы. Жаба страшно душит, когда ссаная бижутерия стоит больше десяти евро. И тут он видит этот же самый браслет в руках Йоста. Но ну не может же это быть именно он, да? – Ты же хотел его, да? Когда ты пошел искать сабвэй я… – Не-е-ет! Ну зачем ты мне его купи-и-ил? Он же такой дорогой! Вроде отпирается, а сам улыбается, как умалишенный. Так приятно услышать это «ты же хотел». Да, хотел, а Йост это запомнил, вернулся и купил, потратил двести, мать его, своих евро. Том смотрит на браслет, на Йоста, на браслет, на Йоста. Он не хочет переступать гордость, чтобы принять такой дорогущий подарок. Хочет рассыпаться в благодарностях. Хочет сделать все, что Йост только попросит. Всего за браслет? Нет, тут дело не в драной безделушке, а в том, что стоит за ее покупкой. – И что? Я тоже не бедный. Йост тоже глупенько улыбается, склонив голову и протягивает ладони, сложенные лодочкой, в которых бережно лежит браслет. Разноцветные блики междугородних огней красочно играют на его лице, волосах и бусинах браслета. – Бро, я не могу, это же очень дорого. – Тебе что, не нравится? – Очень нравится. – Ну и? Том вздыхает, мол, ладно, поднимается на ватные от перенапряжения ноги и наклоняется к сидящему на противоположной койке Йосту, чтобы неловко его обнять. А он, зараза, положил браслет на стол, и обнимая Тома в ответ, повалил его к себе на койку. Того это совсем не смутило, хотя и удивило. Ему хорошо, у него лишняя возможность поваляться с Йостом в обнимку. Когда ещё будет такой прилив нежностей? Дружеских, конечно дружеских. Вроде бы. – Томми? – М? Конечно же, дружеских, хотя у Йоста уже созрела в голове одна мысль, которая сейчас может в раз положить конец их дружбе. Это будто уже давно витало в воздухе, но никто не решался произнести это вслух. Эту правду из трех простых слов, которую кто-то из них уже давно мог произнести на одном из трех известных им языков. И сейчас ей будто было самое место. – Люблю тебя, знаешь? – Да-да, бро, знаю, ты всем это говоришь. – Нет, ты не понял, я люблю тебя. Прямо очень. Том слегка от него отшелохнулся, едва не свалился с края. По его растерянному лицу не трудно понять, что сейчас творится в его голове. – Ты так мило на меня сейчас смотришь, мне нравится это. – Погоди-погоди-погоди-погоди. Ты прямо серьезно? Это не твои блядские приколы? – Серьезно. Том опять заулыбался, широко-широко. – Точно? Йост коротко хохотнул: – Заебал, точно. Тому этого, вроде бы, хватило. Он точно не ожидал, что Йост полезет целоваться, но сделал вид, будто так и было задумано. Будто по-другому и быть не могло. – Придурок, такой придурок. Подытожил Том, оторвавшись. Руки полезли трепать светлые волосы. Ему всегда хотелось это сделать именно так, в такой позе и таких обстоятельствах. – Эй, почему? – Да потому что я бля так и знал, ты мог мне раньше сказать. – Да ну? Раньше? – Э, в начале апреля? Йост снова тихо посмеялся. – Нет, ещё раньше. Прямо на презентации United by Music. Том меленько потянул его за волосы у затылка. – Вот гнида сраная. Ты знаешь, как мне тяжело было тебя терпеть? Смотреть на него и мечтать поцеловать, говорить с ним и мечтать поцеловать, обнимать его и мечтать поцеловать. Думать перед сном о том, как его целует и видеть сны, как он его не только целует. Том переживал влюбленность куда активнее, чем Йост, и от этого куда сильнее бесился. – Чего? – Забей. После прихожей следует широкий дверной проем: гостиная с кухней, а посреди гостиной зоны широкий угловой диван цвета спелой-спелой черной сливы. Тут Том (идиот и извращенец) заразил его простудой, тут были самые-самые хорошие вечера в самые-самые трудные времена. Час назад Йост звонил, он задержится. Он не так давно ушел от менеджера, а координировать концерты как-то надо, и пока он решил заняться этим самостоятельно, что явно было огромной ошибкой. Вчера и сегодня он вообще не отлипал ухом от телефона, вечно с кем-то договаривался, куда-то ездил. Круглый идиот. Вроде же не понаслышке знаком с грамотным делегированием задач, но не-е-ет, нужно ему самостоятельно «разобраться» со всем, чтобы потом все равно сдаться и найти того, кто сделает то же самое, но по нормальному и за деньги. В коридоре хлопнула дверь и раздались два глухих стука бухнувшихся на пол торопливо сброшенных кроссовок. – Будешь раскидывать свои ебаные шлепки – будешь спать в подъезде! Крикнул Том и продолжил морочиться с приготовлением горячего шоколада по тикток рецептику. Кстати, уже почти закончил, осталось только дать ему немного остыть, разлить по кружкам и добавить сахар. Когда он развернулся, упершись копчиком и поясницей в разделочный стол, Йост уже показался в дверном проеме. Это было ужасно, он был напрочь убитый. – Все окей? – Да-а, сделай мне кофе, пожалуйста. Он протащился до дивана, сел и тут же ткнулся в телефон. Что-то там посмотрел, кому-то написал, сделал очень жалостливое выражение лица и отшвырнул телефон на другой конец дивана. Вцепился пальцами в корни волос, взбил их, а потом закрыл лицо напряженными ладонями. Ему явно было очень не очень. К этому моменту Том уже аккуратно спешил к нему с двумя дымящимися кружками. Кружка Йоста огромная, и в нее куда побольше сахара, потому что Йост любит послаще, это уже выучено как дважды два. Том ставит их на журнальный столик и садится рядом с Йостом, который будто над чем-то очень крепко задумался. У него не то, что дебет с кредитом, у него все даты и числа в голове разосрались и буквы из имен перемешались местами. – Что такое? Тебе точно не нужна помощь? Йост молча помотал головой. Том спрашивает об этом уже пятый раз. Обычно у него есть неоспоримый принцип на этот счет: предлагает помочь один раз, ещё один раз уточняет, и больше это не его дело. Но с Йостом многие его принципы идут нахер. – Будешь горячий шоколад? Молчит, не шевелится. Это ой как нехорошо, это Том уже тоже прекрасно знает. – Так, пидор, а ну-ка посмотри на меня. Том, не дожидаясь реакции Йоста, сам грубо отодрал его руки от его же лица и, положив ладони на его щеки, повернул его голову к себе. Вид у него был, на удивление, не просто заебанный, а раздосадованный, будто он сам не до конца понимал, что происходит. Глаза покраснели и нехорошо поблескивают. Руки Тома мягко опустились к его плечам. – О-о, да ну, ты плачешь? Получился снисходительный тон, но они оба знают, что это просто неспециальная обманка. Тому трудно нежничать без сарказма, и такие интонации у него вылезают сами по себе, это терпимо. Йост шмыгнул, слегка ссутулился. – Я ни хуя не знаю, что делаю, я так устал. Глубокий вдох. Хорошо, Том не будет ехидничать, он не должен. Хотя так и просится скотское «я же говорил». – То есть, ты все таки не справляешься сам. Йост замотал головой. – Значит так. Сейчас ты успокаиваешься, потихоньку укладываешься спать, а с утра я кидаю тебе контакт своего менеджера и вы спокойно разруливаете все оставшееся дерьмо. И ты больше никогда не занимаешься тем, чем занимался вчера и сегодня. Йост даже не кивнул, просто повис у него на шее и спрятал в воротнике футболки лужицы глаз. – Нашелся бля, нормально у него все, а сам скачет – весь в муке, хер в руке, жопа в кислом молоке. Это он добавил уже на русском, бормоча себе под нос. Вряд ли это переводимо на английский. Йост тихо всхлипнул ему в ключицу. – Ну а сейчас то ты чего плачешь? – …ты просто такой хороши-и-ий.. Как ты вообще меня выбрал? Зачем я такой тебе? Тронуло в самое мягкое, Том очень быстро придумал слова. – Ты же мой хороший. Ты мне за тем, что я люблю тебя, очевидно же. Йост заплакал уже в голос, но теперь не от стресса. Он иногда был слишком эмоциональным, но это и была одна из вещей, которые Том особенно любил в нем. Он сам не слишком умеет внятно выражать эмоции, а особенно негативные. Им всегда ещё нужно продраться через толстый пласт иронии и сарказма. Но когда есть Йост, он может иногда просто своровать у него эмоции, или, говоря экологично, разделить их с ним, как бутылку вкусного грузинского вина. Глубже в этой же комнате кухонный гарнитур и барная стойка, которую они часто используют в качестве обеденного стола. Гостей почти никогда не ждут кроме сиблингов Йоста, которые редко захаживают, и когда Тома точно не будет дома, потому что даже они пока не знают об их отношениях – не время ещё. И, может быть, Йере, который узнал о них самым бестолковым образом. Том с свежепереплетенным пучком на голове, в полосатой футболке, трусах и разных носках, один из которых вроде бы Йоста, крутится у плиты. Ему снова взбрело что-то новое, отключите уже этому мужчине интернет к чертям. На этот раз на завтрак горячий цезарь ролл, рецепт которого лежит в папке «recipes» еще с прошлого лета, все никак не доходили руки. Готовит два с расчетом на то, что съест половину, а Йост – полтора. Последний стал есть как бульдозер, но спасибо, что не голодает. Через минут двадцать просыпается и Йост, плетется сразу после ванной на кухню, на звуки. Спросонья спотыкается о ступеньку, ведущую на кухонный островок, матерится. Тома это смешит. Йост обнимает его со спины поперек живота, треплет за ухом, сонно целует в висок. – Доброе утро, что делаешь? – Жареную рвоту в лаваше. – Лаваш? Это че? – А, то есть тебя смутило только слово «лаваш», да? Йост хихикнул. – Какой-то ролл, хз, ща попробуем. Съешь полтора? – Обижаешь! Телефон, машинально оставленный Йостом на барной стойке, завибрировал. – Кто там уже? Йост нехотя отвалился от него. Вчера вечером они ругались, а сегодня уже как обычно не хочется физически расставаться и на секунду. Со временем ссоры становятся бредовее и громче, а отходняки от них короче. Возможно у них и не самая здоровая любовь, а возможно и нездоровая совсем. Но абсолютно здоровые отношения могут быть только у абсолютно здоровых во всех аспектах людей, а это уж точно не их случай. Да, они устраивают друг другу не эмоциональные качели, а эмоциональный блядь банджи джампинг, но иначе у них бы не получилось. Словили совершенный мэтч по болячкам, и на том спасибо. Наверное это и есть любовь – когда вы оба неидеальны и сходитесь своими шероховатостями и бороздками как пазлы. – Микаэль. И че это он так рано.. ой, уже одиннадцать утра. Так, молчать, я беру трубку. Том послушно заткнулся. Это у них такое негласное правило с самого начала отношений: если они вместе и кому-то одному звонят, то второй затыкается намертво. Это небольшая плата за их совместное благополучие. Йост не слишком долго трещит с ним. Видимо, там что-то очень жаждущее обсуждения с Томом, раз Йост, обожающий поболтать, так сильно стремится поскорее закончить разговор. – Да-а, супер, ага. Я тебе напишу попозже, оке? Да, давай. И в нетерпении отложив телефон обратно на стойку он тут же заговорил: – Томми, ты не имеешь права отказаться. Он вздохнул: – От чего? – Шаришь, а… как тебе объяснить то, блин. Он звонил на счет того фита, помнишь? Ну, тема вроде а-ля бойсбенда 2000-х. На его воодушевление Том ответил ленивым объятием и предложением: – Радость моя, давай после завтрака, умоляю. Я так хочу есть. И в качестве самого убедительного аргумента пара звонких поцелуев. – Ладно, ладно. Тогда быстрее готовь эти свои роллы, я тоже голоден. Йост потянулся опять к телефону, а когда взял его в руки, то чуть не уронил. – Бля-я-я! Микки, мать твою! По ту сторону гулкий смех Микаэля и что-то неразборчивое. Надо видеть лицо Тома в момент осознания того, что Йере их только что слышал. Слышал то, что Том говорил. Вот уж тут действительно «мать твою». – Скажи, пожалуйста, что ты один! – Я то один. А где там Томми? – Тебе все было слышно? Прямо все-все? – Мне тебе пересказать дословно, ЧТО именно я слышал? Йост зажал переносицу большим и указательным пальцами. – Да ладно тебе, мужик, мне то ты точно можешь доверять. Что вы там, мутите? Как давно? – Ну, уже год, получается. Вроде. – Как так, а я только сейчас узнал. Ну круто. Чего от меня скрывались то? С этого момента Йере стал почти единственным гостем их квартиры, и единственным, кто вообще знал об их отношениях из всех общих знакомых. Может быть когда-то и придется это афишировать, но не через год, два, и уж точно даже не через пять лет. Пока что они могут только наслаждаться приватностью. В углу кухонного уголка умная миска, из нее ест Альбино. Маленький живой сосуд с воспоминаниями, пятнистый и с мокрым носиком. Он ещё совсем несмышленный щенок, но уже хранит в себе море совместных усилий и эмоций. Крохотная общая ответственность. Альбино стал подарком на годовщину. Том никогда не предавал значения таким датам ни в одних из предыдущих отношений, Обходился маленьким подарком, цветами и парой вымученных слов. Но Йост предавал этому огромное значение, он любил морочиться над подарками и тратиться на них, и Том не мог не отвечать тем же. В этот раз, на вторую годовщину их отношений, Том сам не ожидал, что именно подарит. – Может заведем собаку? – Нет. Том ведет машину одной рукой, второй крадет картошку фри из порции Йоста. – Почему? Ты даже не дашь мне шанса на компромисс? – Нет, потому что я не хочу собаку. – Почему? Том так разочарованно на него посмотрел, что стало неуютно. – Я тебя умоляю, не веди себя как ребенок, пожалуйста. Не хочу потому, что не хочу. Ну ладно. Йост уже почти смирился, но Том, видимо, заметив его расстройство, неуверенно отозвался через полминуты: – А ты.. прямо хорошо подумал? Прямо точно хочешь собаку? – Да, да, я уже месяц об этом думаю. – Я просто, ну, не очень лажу с животными. Я не буду нянчиться, заниматься дрессировкой там, вся хуйня. Если ты готов сам взять на себя ответственность и не будешь мандить на меня на этот счет, то, ну-у-у, возможно. – О, так ты согласен? – Я такого не говорил, я сказал «возможно». Я… подумаю. – Сколько? – Я откуда знаю? Ну месяц, может. Не знаю. А вообще, давай об этом поговорим ближе к июню? На пятки наступал апрель и перспектива ждать до лета удручала. Но, в конце концов, это же не отказ, уже что-то. – Ладно. Но чем больше Том об этом думал, тем лучше понимал, что это бред – отказываться заводить совместного питомца, при том, что у них есть финансовая возможность. Сам не понял, как в начале мая за неделю до годовщины стал листать на Amazon всякий стаф для собачников, а прямо вечером перед ней написал в ближайший к ним приют с вопросом, во сколько они открываются. И после полученного ответа уже продумал план. Том встал в четыре утра, потому что приют находился в двадцати минутах езды от их квартиры. Ему нужно было успеть выбрать тварь посимпатичнее, заехать в Walmart за необходимым на первое время и вернуться до того, как Йост проснулся. Когда приехал на место, волонтер повела его по рядам с просторными вольерами. Собаки как собаки, в основном дворняжки, редко какие-нибудь распространенные породы, которые в питомнике у заводчиков стоят как куры. И тут его взгляд зацепился за бело-черное пятно, он остановился. – Щенок долматинца, 2 месяца, совсем недавно прибыл. У малютки, который мог бы поместиться Томасу в ладонь, была круговая плешь на шее, будто оставленная удавкой. – А что это у него на.. ну.. Том поскреб указательным пальцем по собственной шее. – Он был спасен из ужасных условий, его пытались задушить. Виляющий пятнистый хвост и голубые огромные глаза, которые смотрят прямо Тому в ебаную душу. – Все прививки есть? – Да, мы можем предоставить вам все сертификаты от.. – Забираю. Где можно подписать бумаги? Он не позаботился о переноске заранее, так что новый на удивление спокойный попутчик лежал на пассажирском кресле, и Том всю дорогу волновался грубо вильнуть, чтобы его не снесло. Его. Интересно, как Йост его назовет? На подходе к двери квартиры Том понял, что забыл ключи. Вот же срань. Пришлось звонить в звонок и ждать минуты две, пока Йост в трусах откроет ему дверь, щурящийся от яркого света. Таким он выглядел куда красивее, чем когда укладывал волосы и был одет в то, что выбирал полчаса. Исключительно прекрасен в своей неидеальности. – Че ты… а… где ты в жопу был?.. И язык мило заплетается, Том на может не улыбнуться. Том стоит с пакетами, бережно держит под курткой пятнистого и внутренне сгорает от нетерпения, вот-вот запрыгает от предвкушения. – Нигде. Смотри. Йост ещё никогда так быстро не просыпался. Он взвизгнул, зажал рот, а потом взял в дрожащие руки щенка. В его ладонях он выглядел блядь микроскопическим. – Да ну. Да ну. Да ну-у-у! Я ещё сплю. Он перевел на Тома распахнутый взгляд. – Я сплю, Томми, втащи мне! – Больной что ли? Идем, положи его пока на диван, он всю дорогу пытался уснуть. Йост быстро, но очень аккуратно зашагал, уложил крохотность на диван, а потом набросился на Тома, навалился на него и смял, то ли обнимая, то ли засыпая беспорядочными благодарностями, то ли расцеловывая ему все, что только можно. Белый взбалмошный любовный вихрь. Он оторвался только для того, чтобы вклинить беглое: – Назовем его Альбино. Том не стал спорить, ему было все равно. Вторая жилая комната – спальня. Тут стены плачут. То, что тут звучало, лучше не слышать. Тут на комоде всегда лежит айпад, который сопровождал Йоста в самых неожиданных ситуациях. Так уже давно, уже три года, что если у Йоста в сет листе концерта есть песня про любовь, то он, когда поет ее, головой где-то с Томом. И даже если он далеко, Йост всегда ищет его глазами в фан зоне, без исключения. Как хорошо, что сегодня он здесь. Из колонок долбит проигрыш «Ik wil je” – старая тема, но иногда хочется вспомнить. Нужно беситься, нужно давать шоу. А Йост идиотом на пару секунд застывает, улыбаясь, и пялит в пасмурные глаза, глядящие на него из первого ряда. Перед ним многотысячная толпа, а он будто молча спрашивает «ну как?» у одних единственных глаз. Короткая подзарядка, после которой можно продолжать вести себя как конченный, верещать и дразниться. До одного момента. Все вышло так быстро, ровно как в первый их совместный концерт, но немного хуже. Хуже потому, что тогда это было за кулисами и обошлось легкой дезориентацией, а сейчас прямо на сцене, под прицелами тысяч глаз и камер, и в тот блядский момент, когда ему приспичило подойти к краю сцены. Как в кино: вот он присаживается на корточки на краю, явно сучка позирует, подставляется под вспышки, а потом слишком резко встает, не удерживает равновесия, обмякает и падает без сознания. Он помнит только как проснулся лежащим в постели, пахнущей тошнотворно стерильно. Глаза разъедает настойчивое солнце. – Йост? Голос Тома слева. Йост лениво вздергивает на него подбородок и его тут же придушивает объятие. Он вяло смеется: – Чего ты? Все хорошо? Том слишком эмоционален, но все-таки в своем стиле. – Я.. я тебя убью нахер, понял? Ты мне наврал, ты ни черта не ел и шлепнулся со сцены, придурок! Тон у него был такой, будто у его горла держали нож. – Ресльно? – Нет, блядь, со спецэффектами! Том, успокоившись, садится на край койки. Йост только сейчас догнал, что это больница. – Как ты себя чувствуешь? Как голова? – В порядке я, че ты такой дерганный? У Тома взгляд в моменте стал сверепее вепря. – Я тебя захуярю, серьезно. Сиди тут, я позову медсестру. Он уже приготовился зашагать к двери, но легкое касание ослабленных пальцев до его руки усадило обратно действеннее самой крепкой хватки. – Подожди. Ты забрал из гримерки айпад? – А… ага. Найти ту самую медсестричку оказалось труднее: за пару часов, что Том не отходил от Йоста, она успела куда-то смыться. Его доставили ночью, а сейчас уже тлел рассвет, было около пяти. Йоста осмотрели, ничего сверхъестественного кроме легкого сотрясения и обезвоживания не нашли – отпустили. А когда сели в машину, Йост ткнул Тому в лицо включенный айпад. – Что? На экране криво нарисованный Том в халате поверх водолазки и рядом сердечко, которое явно не совсем получилось. – Прости, Томми, я обещаю больше тебя не обманывать. Том, совсем не думая, тянется его поцеловать. По характеру поцелуя стало точно понятно, насколько сильно он волновался за Йоста. – Это типа прощаешь? – Типа.. типа да. Поехали, я хочу спать. Ты то сука только что хорошенько выспался, а я всю ночь за тобой смотрел. Когда Йост вырубился, последней его мыслью было «Томми нравится», а когда очнулся, то первым, что он увидел, был Том. Это уже что-то вроде константы: нет ни минуты, чтобы Тома не было в его голове. Если он пару часов о нем не думал, это значит, что он потерял сознание. В спальне, само собой, кровать. Прошлая была поменьше, она пала смертью храбрых: была сломана в порыве страсти. А эта большая, едва не кингсайз. Тут заканчивается и начинается каждый совместный день, тут они были во всех позах и состояниях. Пускай даже самых паршивых состояниях. Йост вернулся когда, как он думал, Том уже спал. Малый свет потушен, его телефон лежит на зарядке на тумбе рядом, в ванной стеклянные раздвижные перегородки, которые было решено установить вместо шторки, все ещё запотевшие – значит, Том был там менее получаса назад. Но что-то тут все таки неладно. Альбино не терся о ноги, когда Йост зашел в квартиру. Значит он или тоже спит, или подрал какую-нибудь мелочь и стыдливо прячется. Второе более вероятно. Йост переоделся в домашнюю футболку (то есть в рандомную футболку Тома, которая висела в сушилке) и аккуратно улегся в кровать, хотя она и все равно скрипнула под его весом. И впал в легкий ступор. – Ты не спишь. Ты когда спишь, по-другому дышишь. Том не отвернулся от стены, только немного поерзал. Из-под одеяла показалась умная морда Альбино, на которого Йост чуть не плюхнулся, когда ложился. Он все это время лежал у Тома под бочком, свернувшись в калач, а тут вдруг выполз и грациозно пошел на свое место, на лежанку у дивана в гостиной. Он будто охранял Тома до тех пор, пока Йост не придет, а тут качнул мордой, мол «теперь это твоя забота» и скрылся в дверном проеме. – Не спится что-то. Голос у него обычный, пока нет поводов себя накручивать. Йост, тихо фыркнув, обнял его со спины поперек живота, и Том без возражений растворился в нем, как сахар в чае. – Как ты? Как день? Расслабленный мазок поцелуя в макушку. – В норме. – Ты будто напряженный. Не хочешь расслабиться? Привычным делом руки полезли к резинке трусов, но Том через чур резко остановил их. Впился бетонными пальцами в мягкие запястья так, будто Йост пытался его задушить, а не предлагал потрахаться. – Нет, не сегодня. – Хорошо. Все в норме? Ответ слишком подозрительно быстрый и отрывистый: – Да. – Уверен? – Да. Йост начал что-то ещё говорить, но его остановило тихое и холодное: – Убери от меня свои ебаные руки, Кляйн. Йоста будто пнули в печень коленом. Он рывком развернул Тома к себе, и сильно удивился тому, что тот не принял никаких попыток сопротивляться. Руки плетьми шлепнулись на простынь. Взгляд было трудно распознать в темноте, пускай зрение и стало понемногу к ней привыкать, но Йост переносицей чувствовал это напряжение. Он точно знал, что Том крепко нахмурился. – Видимо все-таки не все в норме. Раз тебе не спится, не мог бы ты, все-таки, рассказать, в чем дело? Я не телепат. – Ни в чем, отъебись. Йост молчал, явно ожидая большего. – Я просто немного устал. Это не что-то, из-за чего нужно волноваться, ложись спать. Пронзительные терпеливые глаза испытывали его выдержку и открыто об этом заявляли. – Что? Что ты на меня уставился? Мне нечего тебе рассказать, это просто.. неважно, так, хуйня. Я не хочу сейчас говорить, я хочу уже наконец-то уснуть. – А почему ты не можешь уснуть? – Не спится… думаю. Дичь всякая в голове. – Может все таки расскажешь? Станет получше. Том вздохнул. – Говорю же, сука, не хочу говорить. Я хочу спать, или нажраться, не знаю. – Нажремся? Вот такого Том уж точно не мог предугадать. Хотя, в самом деле, завтра у них обоих выходной. Почему нет? – Неси виски с молоком, я не встану. Всего пара минут и они, сидя в постели, передают друг другу по очереди бутылку Jameson и пакет ванильного молочного коктейля. Том вытирает рот тыльной стороной ладони: – Мы сраные извращенцы. – Да что ты. – Кто вообще пьет виски с ебаным молочным коктейлем? Бред. – Так говоришь, будто виски с молоком звучит менее бредово. Глоток из бутылки, вслед за ним глоток из пачки. – Так ты расскажешь, в чем дело? – Подожди немного, я ещё слишком трезвый. Половина бутылки опустела, он сам начал без предупреждения. – Прикинь, я подумал, что ты меня разлюбил. – И ты из-за этого так загнался? – Не только. Но вообще ты так говоришь, будто это совсем не страшно, если ты меня разлюбишь. Пауза. – Ты же любишь меня? – Само собой, что за вопросы? Йост хотел придвинуться к нему, но Том отстранился. – Нет, скажи это полностью. Мне нужно услышать, как ты меня любишь, иначе мне уже не верится. – Что это с тобой? Я люблю тебя, почему ты в этом сомневаешься? Ты для меня самый красивый в мире, мне.. – О нет, ну не надо. Я ни слова не хочу об этом слышать, я вот об этом и говорил. Мне постоянно кажется, что я ебаная пустышка, и я ни хуя не могу тебе предложить кроме смазливого ебальника и тела. Я просто это ненавижу. – Ты смеешься что ли? Его молчание было более ужасающим, чем самые дикие, истошные вопли. – Я не знаю, что бы делал без тебя. Я не знаю никого, кто был бы таким же внимательным и ответственным, как ты. Как ты вообще можешь сомневаться в том, насколько сильно ты мне дорог? – Камон, я даже не могу тебя нормально поддержать, я не умею. – Наглый пиздеж. Ты не просто меня поддерживаешь, ты буквально разруливаешь мои проблемы за «спасибо». – Но у меня эмоциональный диапазон как у зубочистки! Я слышал, как вы говорите с Йере или Нандой, что они тебе говорят. Вы такие все чуткие, а я.. как быдло. Я постоянно не знаю, что сказать. – Нет, ты просто в первую очередь очень честный и говоришь только по делу. Я же поэтому тебя и люблю. Том почему-то засмеялся и провел по лицу сверху вниз ладонями. – Я так много думаю, это просто уже нахуй невозможно. – Почему ты не говорил об этом раньше? Он многозначительно замолчал. Будто переваривал вопрос и подыскивал мысленно наиболее выгодный ответ. – Ладно тебе, шпарь первое, что придет в голову. Сам же сказал, что много думаешь. Ну так давай, я слушаю, что там у тебя на уме. – Ты скажешь, что я сумасшедший. – Ну откуда ты берешь весь этот бред? Нет, не скажу. Давай, колись. Том шумно вдохнул и выдохнул, мол «ладно, поехали». – Я очень хочу, чтобы ты меня любил, но вроде и не хочу, это пиздецки сложно. Мне тяжело поверить в то, что меня вообще на полном серьезе можно так долго любить, и поэтому мне кажется, что ты меня обманываешь. И я злюсь на тебя, а потом злюсь на себя за то, что разозлился на тебя. Но мне очень хочется верить в то, что ты меня любишь, я типа пытаюсь себя в этом убеждать. Но постоянно замечаю какую-то хуйню, из-за которой мне кажется, что ты все таки не любишь меня. Я очень тебя ревную и ничего не могу с этим сделать. Я вот смотрю, как ты обнимаешь кого-то, даже братишку там.. не надо на меня так смотреть, я просто бля, ну. Это не эта дичь, будто я думаю, что ты мне изменяешь. Ты типа уже перерос эту тему, ты уже слишком хороший для того, чтобы изменять. Я просто очень ревную тебя вообще ко всем, кому ты уделяешь больше внимания, чем мне, и кого ты любишь больше, чем меня. Мне очень тяжело дается то, что ты не принадлежишь мне и ты можешь любить не только меня. Йост забыл свою реплику на этот счет, кто бы только дал ему заглянуть в сценарий. – Ты же знаешь, что.. – Не ищи в этом логику, пожалуйста. Я ревную и все тут. Потому что я конченый. У меня в голове не укладывается то, что ты не мой, и я в плане вообще не имею права что-то тебе говорить и предъявлять на этот счет. Да и что я скажу? Попрошу вообще ни с кем кроме меня не общаться, потому что я ревнивый долбаёб? Мне становится легче только тогда, когда ты напрямую говоришь типа, да, там, люблю тебя, вся манда. Мне просто будто необходимо, чтобы мне постоянно напоминали о том, что меня все ещё любят. – А почему ты не говорил об этом раньше-то? – А, ну. – Ты бы мог просто сказать, я же и не против лишний раз напомнить. Я же наоборот думал, что ты не любишь все эти телячьи нежности постоянные, ты же от них так отбрыкиваешься. Почему ты.. – Да не знаю я! Заладил блядь: «почему?» Если бы я знал, почему, я бы тут сейчас тебе мозги не ебал. Взгляд Томаса размяк, он зажмурился и зажал слезники двумя пальцами. Этот жест очень смутил Йоста. Он не видел ничего зазорного в том, чтобы немного поплакать, если ему это нужно. А вот Том, если так задуматься, вообще ни разу настолько сильно при нем не расчувствовался. Это немного обижало, на самом деле. – Извини, я не хотел, оно само. Я вроде понимаю, что ты хочешь, как лучше, но меня все равно все это так.. а-а-аргх, какого хера, я ужасно запутался! Йост к нему прижимается боком, Том уже не против. Он больше занят тем, чтобы зачем-то сдержать влагу, набежавшую на глаза. – Ну что за ебань! Как я тебе вообще это объясню, если я сам ни пизды не понимаю? Я сам себя ужасно накрутил и теперь вроде понимаю, что это все бред, но не могу отделаться от этих мыслей. Омерзительно… Дай ка бутылку. Он делает три крупных глотка и не запивает коктейлем, снова жмурится и из глаз вырываются пара капель, катятся к подбородку. Он сует бутылку обратно Йосту и начинает бешено растирать руками лицо, глаза, только бы не плакать. – Эй, эй, зачем? Если тебе хочется поплакать, то почему нет? – Потому что я уже не остановлюсь, если начну. – Ну и пусть. Давай, иди сюда. Том сдался. Скривил лицо, выбрал тут же зарыть его в ключицу Йоста. Он плакал очень громко, как будто не умел по-другому и знал это. Рыдал навзрыд за все те разы, что запрещал себе это. – Хороший мой. Тепло чужого спокойного тела и мягкость рук, запутавшихся в волосах. Это было долго, Том совсем не наврал насчет того, что ему будет трудно успокоиться, если его понесет. Он ещё много чего говорил и остался с полностью пустой головой по итогу. А у Йоста в голове бесконечно вертелись все разы, когда ему казалось, что с Томом что-то не то, но он не решался спросить. Думал, что если что вдруг, то Том обязательно сам расскажет. Теперь придется зарубить себе на носу: нет, не расскажет. Потому что он ёбнутый, будет жаться и грызть себя, пока не сожрет с потрохами. Но Йосту это совсем не кажется проблемой. Внезапное дежавю, которое с каждым годом забирает себе новый уголок квартиры, и когда-нибудь точно поглотит ее полностью.