Династия на коленях

Дворцовая площадь Топкапы была залита светом тысяч факелов, а звуки флейт и литавр разносились далеко за пределы крепостных стен. Празднование свадьбы Великого визиря Рустема-паши и сестры султана Хатидже-султан поражало воображение даже искушенного Стамбула. Повсюду рекой лилось щербетное вино, а столы ломились от яств. Это был день их окончательного, безоговорочного триумфа. В главном тронном зале, убранном тяжелой парчой и коврами, на возвышении сидел султан Сулейман. Чуть поодаль, на свадебных тронах, восседали новобрачные. Хатидже-султан была ослепительна в пунцовом шелковом платье, расшитом тысячами бриллиантов, а ее голову венчала высокая корона Династии. Рядом с ней, с непроницаемым и властным лицом, сидел Рустем-паша. Его кафтан Великого визиря сверкал золотым шитьем. Под покровом тяжелых складок одежды его сильная ладонь по-хозяйски сжимала бедро Хатидже, заставляя ее кожу покрываться мурашками от воспоминаний об их порочных ночах. Согласно дворцовому протоколу, первыми для поздравления должны были выйти главные женщины гарема. Шах-султан шла впереди, едва переставляя ноги от душащей ее ярости. Ее муж Лютфи-паша был казнен, ее влияние в Диване уничтожено, а теперь она была вынуждена склонять голову перед сестрой, которую еще недавно считала слабой жертвой. Подойдя к трону, Шах-султан попыталась выдавить улыбку, но ее губы задрожали. Из глаз султанши против ее воли покатились жгучие, горькие слезы унижения. — Желаю вам... счастья, Хатидже, — едва слышно, сорвавшимся голосом произнесла Шах-султан, целуя сестру в щеку. — Пусть этот брак принесет то, чего ты заслуживаешь. Хатидже посмотрела на нее холодным, торжествующим взглядом хищницы и тихо ответил: — Он уже принес мне всё, Шах. И забрал у моих врагов последнее. Следом за ней шла Хюррем-султан. Ее сердце обливалось кровью. Все ее планы, все покушения рухнули. Рустем, которого она взрастила, перешагнул через нее, забрав Диван и сердце сестры султана. Хюррем подошла к Рустему, ее пальцы судорожно сжимали подол платья, а на глазах блестели слезы бессильной злобы. — Поздравляю, Рустем-паша, — процедила Хюррем сквозь зубы, глядя в его насмешливые темные глаза. — Ты высоко взлетел. Смотри не упади. Рустем почтительно, но с явной издевкой наклонил голову: — Под крылом нашего повелителя и с благословения Хатидже-султан мое место здесь навечно, Хасеки. А вам я советую беречь здоровье. Ваши слуги в последнее время стали слишком... невнимательны. Хюррем отступила назад, сглатывая слезы поражения. Две самые сильные женщины империи стояли в стороне, раздавленные и безмолвные, наблюдая за праздником тех, кого они не смогли уничтожить. В дальнем углу зала, укрывшись за мраморной колонной, за происходящим наблюдала юная Михримах-султан. Совсем недавно ее сердце было безжалостно разбито: Малкочоглу Бали-бей в очередной раз отверг ее чувства, назвав ее «всего лишь ребенком» и уехав в свой санджак. Обида и одиночество терзали душу молодой принцессы. Но сегодня ее взгляд был прикован вовсе не к танцовщицам. Она не могла оторвать глаз от Рустема-паши. Михримах смотрела, как уверенно он держится, как заглядывает в глаза султана Сулеймана, не выдавая ни капли страха, и как трепетно, но властно обходится с Хатидже. В его фигуре, в его тяжелом развороте плеч и хищном взгляде сквозила та самая первобытная, дикая мужская сила, которой так не хватало утонченному и вечно сомневающемуся Бали-бею. Рустем был опасен, он был настоящим волком среди дворцовых псов. «Вот каков истинный мужчина... — пронеслось в мыслях у Михримах, и у нее перехватило дыхание. — Он не станет бегать и прятаться. Он берет то, что хочет, и уничтожает любого, кто встанет на его пути». Внизу живота у юной султанши завязался тугой, горячий узел. Она внезапно поймала себя на безумной, греховной мысли: ей безумно захотелось оказаться на месте Хатидже. Захотелось почувствовать, как эти жесткие, мозолистые руки срывают с нее шелка, как этот сильный мужчина подчиняет ее своей воле. В какой-то момент Рустем, словно почувствовав ее пристальный взор, медленно повернул голову в сторону колонны. Их взгляды встретились на долю секунды. Рустем едва заметно, хищно улыбнулся краешком губ, оценив вспыхнувший румянец на щеках молодой султанши, и снова повернулся к Хатидже. Михримах судорожно вздохнула и прижала ладонь к бешено бьющемуся сердцу. Она поняла, что пропала. Она тайно, глубоко и порочно влюбилась в мужа своей тети. И эта новая, запретная страсть обещала стать началом еще более опасной и темной главы в истории дворца Топкапы. После свадьбы Рустема и Хатидже дворец Топкапы погрузился в обманчивое затишье, но в душе Михримах-султан бушевал настоящий пожар. Отвергнутая Бали-беем, она больше не была невинной девочкой, мечтающей о романтических стихах. В ней проснулась женщина — хищная, страстная, унаследовавшая от матери, Хюррем-султан, железную волю и умение добиваться своего любой ценой. Михримах начала искать любые предлоги, чтобы оказаться там, где мог пройти Великий визирь. Она часами гуляла по тем аллеям сада, где Рустем обычно ходил на заседания Дивана, намеренно «случайно» роняла шелковые платки у него на пути и одаряла его долгими, призывными взглядами из-под ресниц. Юная султанша твердо решила: этот сильный, опасный мужчина должен принадлежать ей, и законный брак с тетей Хатидже её ничуть не пугал. Хюррем-султан быстро заметила перемены в поведении дочери. Она видела, как Михримах часами крутится у зеркала, как блестят ее глаза и как часто она вздыхает, глядя в окно. Однако Хасеки, утомленная недавними политическими поражениями, лишь устало улыбалась. — Моя Луноликая красавица снова витает в облаках, — говорила Хюррем Сюмбюлю-аге, качая головой. — Бали-бей уехал, и теперь она, верно, увлеклась каким-нибудь юным пажом или беем из новой гвардии. Это всё глупости, Сюмбюль. В силу ее нежного возраста кровь бурлит, это мимолетная влюбленность. Пройдет пара месяцев, и она забудет эти девичьи грезы. Хюррем даже в самом страшном сне не могла представить, что ее шестнадцатилетняя дочь грезит не о сверстниках, а о жестких руках ее собственного зятя, Великого визиря империи. Поздним вечером, когда Топкапы погрузился в глубокий сон, а стража у дверей Дивана ослабила бдительность, Михримах, накинув темный плащ, тенью проскользнула в рабочий кабинет Рустема-паши. Сердце султанши бешено колотилось, а внизу живота разливался томительный, греховный жар. Она знала, что Рустем задерживается у султана и скоро вернется сюда, чтобы забрать государственные свитки. Времени было мало. Оглядевшись в полумраке кабинета, Михримах решилась на безумный шаг. Она подошла к огромному, массивному дубовому столу — тому самому, на котором Рустем когда-то впервые грубо овладел Хатидже. Опустившись на колени, Луноликая госпожа забралась под стол, скрываясь за тяжелыми сукнами, свисающими до самого ковра, и замерла в ожидании. Вскоре послышались тяжелые, уверенные шаги. Дверь со скрипом отворилась, и в кабинет вошел Рустем. Он устало вздохнул, швырнул свой кавук на кресло и подошел прямо к столу, остановившись вплотную к тому месту, где пряталась Михримах. Его мощные бедра находились всего в нескольких сантиметрах от ее лица. Рустем наклонился над столом, шурша бумагами. Михримах затаила дыхание. Полумрак под столом пьянил ее. Медленно, стараясь не издать ни единого звука, она протянула свои тонкие, холеные пальцы вперед. Ткань визирьского кафтана Рустема слегка колыхнулась, и в следующий миг ладонь Михримах решительно, мягко, но крепко сжала его пах. Рустем-паша мгновенно застыл как вкопанный. Его дыхание перехватило. Острый мужской инстинкт подсказал ему, что это не нападение убийцы — прикосновение пальцев было слишком нежным, ласкающим и невероятно порочным. Под его тонким шелковым бельем мгновенно отозвался тяжелый, горячий пульс. Великий визирь медленно опустил руки и резко откинул тяжелое сукно стола. Взглянув вниз, он ошеломленно замер. На коленях, прямо у его ног, сидела Михримах-султан. Ее плащ соскользнул, обнажая глубокий вырез легкого платья, из которого почти выпрыгивала молодая грудь. Она смотрела на него снизу вверх дикими, пьяными от вожделения глазами, а ее пальцы продолжали властно и медленно сжимать и поглаживать его набухающее мужское достоинство. — Султанша?.. — хрипло, едва узнавая собственный голос, выдохнул Рустем, и в его темных глазах вспыхнул опасный, хищный огонь. — Твоя жена Хатидже слишком стара и бледна для тебя, Рустем, — порочно прошептала Михримах, подаваясь вперед и слегка прикусывая губу. — Тебе нужна настоящая хозяйка этой империи. Возьми меня... прямо здесь. Сделай со мной то же самое, что ты делал с ней. Рустем смотрел на юную принцессу, чье тело трепетало от страсти у его ног, и понимал, что эта ночь навсегда изменит расстановку сил во дворце Топкапы. Рустем-паша секунду всматривался в горящие глаза юной султанши, чувствуя, как под ее холеными пальцами его плоть наливается свинцовой тяжестью. Вся его осторожность, весь холодный расчет Великого визиря сгорели в одно мгновение, уступив место первобытному мужскому инстинкту. Перед ним стояла не просто племянница его жены — перед ним была Луноликая госпожа, самое дорогое сокровище империи, и она сама умоляла подчинить ее. — Вы сами переступили эту черту, султанша, — хрипло прорычал Рустем. Он мертвой хваткой вцепился в ее тонкие запястья, рывком вытянул Михримах из-под стола и одним мощным движением усадил прямо на полированное дерево. Государственные свитки со свистом полетели на ковер. Рустем не собирался церемониться или проявлять нежность. Он резко, с треском рванул подол ее легкого шелкового платья до самой талии, обнажая безупречные, гладкие бедра юной принцессы. Михримах судорожно вздохнула, когда его тяжелое, горячее тело навалилось на нее сверху. Рустем грубо раздвинул ее ноги и без долгих прелюдий вколотил себя в нее до самого основания, беря ее глубоко, жестко и властно. От этой невиданной, сокрушительной мужской силы Михримах буквально сошла с ума. Это было совсем не похоже на те детские, утонченные фантазии, которые она питала к Бали-бею. Рустем владел ей как хищник, не давая перевести дыхание. Султанша закинула голову назад, впиваясь ногтями в его крепкие плечи. Ее тело сотрясалось от дикого, порочного восторга — она наконец-то получила то, чего так страстно желала. Каждое движение визиря отзывалось в ней сладкой, изнуряющей мукой, и она кусала собственные губы до крови, чтобы не закричать на весь дворец Топкапы от накрывающего ее экстаза. Они находились на самом пике этой исступленной страсти, когда в тишине ночного коридора вдруг раздались поспешные шаги, а затем в тяжелую дубовую дверь кабинета настойчиво постучали. — Рустем-паша! Откройте, это Хюррем-султан! — раздался из-за двери взволнованный голос Сюмбюля-аги. — У Хасеки к вам дело государственной важности, которое не терпит до рассвета! Михримах в ужасе замерла, ее глаза округлились. Если мать войдет и увидит ее здесь в таком виде, это станет концом для них обоих. Рустем, тяжело дыша и не отстраняясь от нее ни на сантиметр, сохранил абсолютное хладнокровие. Его рука жестко легла на рот Михримах, заглушая ее испуганный выдох. — Тише, — одними губами приказал он. Великий визирь рывком опустил совершенно обнаженную, дрожащую от возбуждения и страха Михримах обратно под стол. Юная султанша скользнула в полумрак, укрывшись за тяжелым сукном, которое свисало до самого пола. Рустем быстро поправил свой кафтан, затянул пояс и, сделав глубокий вдох, чтобы выровнять дыхание, подошел к двери. Он отодвинул тяжелый засов и распахнул створку. На пороге стояла Хюррем-султан, ее лицо было бледным и встревоженным, а за ее спиной испуганно переминался с ноги на ногу Сюмбюль-ага. — Рустем-паша, прости за столь поздний визит, — Хюррем решительно вошла в кабинет, даже не заметив, как в воздухе витает едва уловимый, животный аромат недавней близости. — Из Эдирне только что прибыл гонец с тайным донесением от шехзаде. Мы должны немедленно обсудить это, пока Сулейман спит. — Конечно, Хюррем-султан. Я весь внимание, — спокойно ответил Рустем, закрывая за ней дверь. Он прошел обратно к своему рабочему столу и сел в глубокое кресло. Хюррем устроилась напротив, разворачивая перед ним свиток и начиная взволнованно говорить о делах Дивана и провинциях. А тем временем под столом, прямо у ног своей матери, разворачивалось настоящее безумие. Полностью обнаженная Михримах, едва придя в себя от испуга, внезапно почувствовала, как страх превращается в еще более острое, извращенное вожделение. Эта смертельная опасность пьянила ее. Луноликая госпожа посмотрела на мощные ноги Рустема, сидевшего в кресле. Порочно улыбнувшись в темноте, она придвинулась ближе. Ее пальцы снова скользнули под его кафтан, расстегивая шелковое белье. Она аккуратно высвободила его все еще горячий, напряженный орган и, зажмурив глаза от наслаждения, медленно взяла его в свой рот. Рустем, внимательно слушавший речь Хюррем, внезапно вздрогнул. Его пальцы, державшие край государственного свитка, судорожно сжались, сминая бумагу. Он почувствовал обжигающий, влажный язык Михримах, которая прямо сейчас, под прикрытием стола, продолжала их порочную ночь втайне от матери. — Рустем-паша? Что с тобой? Ты побледнел, — Хюррем удивленно прервала свою речь, внимательно посмотрев на зятя. — Все в порядке, Хасеки, — выдавил из себя Рустем, его голос стал на октаву ниже, а на лбу выступили мелкие капли пота от невероятного напряжения, пока Михримах под столом ускоряла движения своих губ. — Просто... день в Диване был слишком тяжелым. Продолжайте, я слушаю каждое ваше слово. Хюррем, ничего не подозревая, снова уткнулась в документы, а Великий визирь империи с трудом сдерживал стон, отдаваясь во власть своей новой, самой опасной и ненасытной любовницы — юной дочери султана Османов. Под тяжелым дубовым столом Михримах-султан двигалась все смелее, полностью отдаваясь извращенному азарту этой смертельно опасной игры. Ее губы и горячий язык ласкали Рустема с нарастающей жадностью, а пальцы крепко сжимали его бедра. Опасность быть пойманными прямо на глазах у Хюррем-султан пьянила юную принцессу сильнее самого крепкого османского вина. Хюррем тем временем продолжала взволнованно водить пальцем по расстеленной карте: — ...и если шехзаде Мустафа укрепит свои позиции в Манисе, Рустем, наши планы рухнут. Мы должны немедленно перенаправить верных нам янычар в Амасью. Ты меня слышишь, Паша? Рустем практически не слышал слов Хасеки. Внутри него бушевал разрушительный пожар. Обжигающие ласки Михримах под столом подвели его к той черте, за которой мужское тело отказывается подчиняться разуму. Каждый нерв Великого визиря был натянут как тетива лука. Ему требовалась поистине нечеловеческая, дьявольская выдержка, чтобы сидеть неподвижно под пристальным взглядом Хюррем. — Да, Хюррем-султан... — голос Рустема прозвучал непривычно глухо и хрипло. Его пальцы со страшной силой впились в края деревянного подлокотника кресла, так что костяшки побелели, а полированное дерево тихо хрустнуло. На лбу визиря выступила крупная испарина, а дыхание стало прерывистым. Михримах сделала последнее, самое глубокое и всасывающее движение губами. В этот момент Рустем почувствовал, как неодолимая, горячая волна финала затапливает его сознание. Он судорожно выдохнул через нос, его челюсти сжались с такой силой, что зубы едва не раскрошились. Вся его мощная плоть содрогнулась от мощного, брызнувшего толчка. Михримах под столом преданно и жадно приняла в себя весь его бурный, горячий сок до единой капли, победоносно заглядывая вверх, сквозь темноту. — Рустем-паша? — Хюррем нахмурилась, заметив, как его тело на секунду окаменело, а глаза закрылись. — Тебе нездоровится? На тебе лица нет. Визирь медленно открыл глаза, в которых еще отражался туман пережитого экстаза. Он заставил свои губы растянуться в безупречной, ледяной улыбке: — Не беспокойтесь, Хасеки. Просто застарелая рана на плече разнылась от ночной прохлады. Ваше предложение насчет Амасьи абсолютно верно. Завтра же утром я подготовлю тайный указ для повелителя. Хюррем, полностью удовлетворенная ответом и не заметившая грязной тайны у себя под ногами, поднялась с кресла: — Хорошо. Не буду более задерживать тебя. Отдыхай, Паша. Нам нужны твои силы. Едва Сюмбюль-ага закрыл за Хюррем тяжелую дверь кабинета, Рустем откинулся на спинку кресла, шумно выпуская воздух из легких. Из-под стола медленно выползла совершенно обнаженная Михримах. Ее распущенные волосы были растрепаны, на губах играла дерзкая, порочная улыбка, а во взгляде горело безумное торжество. Она подошла к Рустему и, слизывая с уголка своего рта остатки его сока, прошептала: — Теперь ты знаешь, Паша... кто настоящая хозяйка твоего сердца и твоего тела. На следующий день Стамбул встретил карету Хатидже-султан, вернувшуюся из Эдирне. Ее «болезнь», благодаря тайному заговору и фальшивым отчетам лекаря, официально отступила. Султанша вернулась во дворец Топкапы сияющей, посвежевшей и полной сил, готовая воссоединиться со своим законным мужем-победителем. Вечером в Мраморном дворце был устроен семейный ужин, на который пригласили Хюррем и Михримах. Накрытый стол ломился от угощений, но настоящая битва разворачивалась не на золотых блюдах, а в воздухе над ними. Рустем-паша вел себя безупречно. Он сидел по правую руку от Хатидже, проявляя к ней глубокое, почтительное внимание, подобающее Великому визирю и любящему мужу. Его лицо оставалось непроницаемой каменной маской. Он не выдавал себя ни единым словом, ни единым лишним жестом. Однако Хатидже-султан, обладавшая обостренной женской интуицией и прекрасно знавшая хищную натуру своего мужчины, начала улавливать нечто странное. Между ее мужем и племянницей Михримах, сидевшей напротив, вибрировала невидимая, но удушающе густая, напряженная химия. Михримах вела себя вызывающе. Юная султанша, одетая в роскошное шелковое платье с неприлично глубоким вырезом, то и дело медленно облизывала свои пухлые губы, глядя прямо на Рустема. Каждое ее движение — то, как она брала пальцами виноград, как томно откидывала волосы назад или как шумно, с придыханием вздыхала, — было пропитано скрытым воспоминанием о прошлой ночи. Ее взгляд буквально раздевал визиря на глазах у всех. Хатидже заметила, как Михримах, якобы поправляя упавшую салфетку, намеренно вытянула свою стройную ножку под столом, пытаясь коснуться сапога Рустема. Паша никак не отреагировал внешне, продолжая спокойно пить щербет, но Хатидже перехватила этот короткий, хищный блеск в глазах племянницы. Внутри Хатидже шевельнулась холодная, ядовитая змея подозрения. Она посмотрела на Рустема — тот оставался идеальным, покорным слугой и мужем. Посмотрела на Михримах — в глазах той горел огонь ненасытной женщины, которая познала силу настоящего мужчины и теперь жаждет забрать его себе. «Что здесь происходит?.. — подумала Хатидже, и ее пальцы крепко, до боли сжали золотой кубок. — Неужели эта девчонка посмела положить глаз на то, что принадлежит мне по праву крови и страсти?» За столом велась мирная светская беседа о погоде и провинциях, но триумвират страсти и интриг закручивался в новый, еще более порочный и смертоносный узел, готовый в любой момент взорвать покой султанского дворца. В ту же ночь, едва гости покинули Мраморный дворец, Хатидже-султан приказала служанкам запереть двери и оставить её одну. Подозрения, зародившиеся во время ужина, выжигали её изнутри. Она не могла спать, зная, что в глазах Михримах горел огонь женщины, познавшей того же мужчину. Когда Рустем вошел в её покои, сняв тяжелый визирьский кафтан, Хатидже не бросилась к нему на грудь, как обычно. Она стояла посреди комнаты в полупрозрачном ночном одеянии, её взгляд был ледяным и проницательным. — Рустем, — тихо, но со стальным нажимом произнесла она, делая шаг навстречу. — Сегодня за ужином я видела, как моя племянница смотрела на тебя. Михримах больше не ребенок. В её глазах была похоть блудницы. Скажи мне, Паша… не заходил ли ты в чужие сады, пока я была в Эдирне? Рустем даже не моргнул. Его лицо оставалось каменной маской Великого визиря. — Султанша, — спокойно ответил он, сокращая расстояние. — Мое сердце и мое тело принадлежат только Династии Османов в вашем лице. Михримах-султан может смотреть как ей угодно, но для меня она лишь дочь повелителя. — Слова — это пустой звук, Рустем! — Хатидже внезапно рванула ворот его рубахи, обнажая его крепкую грудь. Её ногти до крови впились в его кожу. — Я хочу чувствовать это! Если твоё тело истощено чужой лаской, ты не сможешь обмануть меня. Докажи свою верность прямо сейчас. Возьми меня так, чтобы я забыла, как дышать! Это была жестокая, безумная проверка на мужскую силу. Рустем понимал: любой намек на слабость или усталость после прошлой бурной ночи с Михримах станет для него смертным приговором. Ему пришлось собрать в кулак всю свою первобытную энергию. С хищным рыком он перехватил её руки, рванул шелковые сорочки и швырнул Хатидже на огромную кровать Ибрагима. В эту ночь он действовал с утроенной, яростной жестокостью. Он вколачивал себя в неё так глубоко и исступленно, словно пытался выбить из головы султанши любые сомнения. Хатидже судорожно выгибалась под его мощными толчками, кусая губы и задыхаясь от боли и наслаждения. Его дикая, нескончаемая страсть убедила её: этот мужчина все еще принадлежит ей одной. Под утро, когда Рустем заставил её содрогнуться в финальном экстазе, Хатидже без сил упала на подушки, полностью уверенная в его «верности». Она не знала, что Рустем просто использовал свою звериную выносливость, чтобы спасти свою жизнь. На следующее утро, когда Рустем-паша направлялся на заседание Дивана, в узком переходе между гаремом и канцелярией мимо него стремительно прошла верная служанка Михримах. Она не подняла глаз, но её рука на долю секунды соприкоснулась с ладонью визиря, оставив в его пальцах крошечный, свернутый в трубку клочок бумаги. Укрывшись в своем кабинете, Рустем развернул записку. На дорогой бумаге, пахнущей тонкими духами Луноликой госпожи, её почерком было выведено: «Вчера ты был безупречен перед моей матерью и тёткой, Паша. Твоя выдержка сводит меня с ума. Но я знаю, что ты хочешь меня снова. Сегодня в полночь, в заброшенном хаммаме старого гаремного крыла. Приди и покажи мне, что Великий визирь империи умеет служить своей истинной госпоже. Не заставляй меня ждать, иначе я сама приду в твои покои на глазах у Хатидже». Рустем медленно сжал записку в кулаке, и на его губах появилась опасная, торжествующая улыбка. Михримах играла с огнем, шантажируя его, но эта дерзость лишь сильнее разжигала его хищный аппетит. Он только что выдержал допрос Хатидже и доказал ей свою силу, а теперь его ждала новая, еще более порочная и молодая добыча. Полночь опустилась на Топкапы. Старое крыло гарема давно пустовало, здесь не было стражи, а воздух был пропитан запахом сырости и заброшенного мрамора. Рустем беззвучно толкнул тяжелую медную дверь старого хаммама. Внутри было темно, лишь сквозь прорези в куполе падали бледные лучи лунного света, выхватывая клубы пара — Михримах приказала служанке заранее истопить печь, чтобы согреть холодный камень. У большого мраморного бассейна, спиной к нему, стояла Михримах-султан. Она медленно сбросила с плеч тяжелое покрывало, оставшись абсолютно обнаженной. Лунный свет серебрил её безупречную, молодую кожу, изгиб тонкой талии и округлые бедра. Она повернулась к Рустему, её глаза горели безумным, ненасытным огнем: — Ты пришел, мой Паша… Я знала, что ты не устоишь. Рустем не стал тратить время на слова. Он сбросил кафтан и в несколько шагов преодолел расстояние между ними. Его сильные руки обхватили её за талию, прижимая её обнаженное, горячее тело к своей груди. — Вы играете со смертью, Михримах-султан, — прохрипел он, впиваясь зубами в её шею. — Со смертью от твоей силы, Рустем, — порочно прошептала она, широко раздвигая ноги и обвивая ими его бедра, готовая к новой, еще более безумной ночи греха, которая окончательно свяжет их тайными узами крови и похоти. В заброшенном хаммаме старого гаремного крыла клубы горячего пара смешивались с тяжелым, влажным запахом вожделения. Рустем-паша удерживал Михримах-султан на весу, прижав ее спиной к влажной мраморной колонне. Юная принцесса обвила ногами его мощные бедра, шумно и часто дыша ему в шею, пока Великий визирь глубоко и ритмично вбивался в ее изнывающее от удовольствия тело. Внезапно сквозь матовое стекло двери хаммама скользнула длинная, зловещая тень. Послышался мягкий, но уверенный шелест тяжелых парчовых юбок — этот шаг Михримах узнала бы из тысячи. Хюррем-султан, заметив исчезновение дочери из ее покоев посреди ночи, пошла искать её лично. Сердце Михримах пропустило удар. Хватка Рустема на ее бедрах окаменела, он мгновенно замер, не отстраняясь ни на миллиметр. Одно лишнее движение, один неосторожный вздох — и голова Великого визиря слетит на рассвете. Тень Хасеки остановилась прямо у двери, рука Хюррем уже коснулась медной ручки. Понимая, что разоблачение неизбежно, Михримах проявила истинную хладнокровную хитрость своей матери. Спрятавшись вместе с Рустемом за выступом широкой мраморной стены, где их невозможно было увидеть через щели, она сделала глубокий вдох и громко, со смесью наигранной грусти и капризного раздражения, произнесла в пустоту хаммама: — Оставьте меня все в покое! Я же сказала служанкам — я хочу побыть одна! Мне душно в моих покоях, этот хаммам — единственное место, где нет чужих глаз и вечного шепота гарема! Рустем в этот момент, подстегиваемый безумным страхом и опасностью, сделал один короткий, резкий и невероятно глубокий толчок. Внизу живота Михримах взорвался узел нечеловеческого, изнуряющего удовольствия. Юная султанша судорожно закусила собственное плечо, чтобы сдержать дикий, порочный стон экстаза, переходящий в хриплый плач. Для Хюррем за дверью этот звук прозвучал как эхо девичьих слез из-за недавней обиды на Бали-бея. За дверью воцарилась тишина. Хюррем-султан, тяжело вздохнув, убрала руку от замка. Она решила не тревожить израненную душу дочери, посчитав это очередным проявлением ее юношеской меланхолии. Тень Хасеки медленно удалилась по коридору. Едва шаги матери затихли, Михримах обессиленно откинула голову на плечо Рустема. Визирь, чье самообладание было на исходе, резко выдернул себя из нее и с глухим, победным рыком закончил прямо на округлую, тяжело вздымающуюся грудь молодой принцессы. Тяжелые, белые капли стекали по ее горячей шелковистой коже. Михримах, абсолютно послушная силе этого мужчины, покорно наклонилась и аккуратно, до последней капли слизала весь его сок со своего тела, глядя на него снизу вверх преданными, сумасшедшими от страсти глазами. Тем временем в Мраморном дворце Хатидже-султан не находила себе места. Тревога, поселившаяся в ее сердце после ужина, заставила ее пойти на унизительный для ее статуса шаг. Пока Рустем «находился на ночном обходе канцелярии», она лично перебрала его дорожный кафтан. В потайном кармане на поясе ее пальцы наткнулись на обрывок бумаги. Это был край той самой записки, которую Рустем не успел сжечь до конца. Огонь уничтожил большую часть текста, оставив лишь несколько рваных фраз, написанных летящим, изящным почерком: «...в заброшенном хаммаме... приди и покажи мне... истинной госпоже...» Хатидже задрожала, сжимая клочок в руках. Контекст укрывался от нее — здесь не было ни имени, ни даты. Ее разум отказывался верить в худшее, но яд подозрения уже отравил ее кровь. Кто посмел назвать себя его «истинной госпожой» за спиной у сестры султана? Хатидже спрятала обрывок в свой ларец, решив отныне следить за каждым шагом своего могущественного мужа. На рассвете, когда Рустем бережно одевал Михримах в сумерках заброшенного крыла, юная султанша обвила его шею руками, прижимаясь к его груди. В ее глазах больше не было девичьей невинности — там горел холодный, расчетливый блеск Хюррем-султан. — Хатидже следит за тобой, Рустем, — порочно и тихо зашептала она ему прямо в губы. — Вчера на ужине она едва не испепелила нас взглядом. Она стара, ее время ушло. Она будет стоять у нас на пути, пока не уничтожит тебя из ревности. Рустем прищурился, внимательно слушая ее. — Ты Великий визирь, ты хозяин Дивана, — продолжала подговаривать его Михримах, ее пальцы нежно очертили его подбородок. — А я — Луноликая госпожа. Зачем нам прятаться по углам и дрожать от каждой тени? Избавься от нее, Рустем. Отрави Хатидже. У твоего верного Зала Махмуда наверняка найдутся редкие яды, которые не оставят следов для лекарей. Скажем Сулейману, что ее чахотка вернулась. А когда траур закончится, я сама займу ее место. Я стану твоей законной женой, и мы вместе будем править этой империей. Рустем-паша смотрел на шестнадцатилетнюю султаншу, которая с такой легкостью предлагала убить собственную тетю ради их порочной страсти и власти. В его душе росло понимание: Михримах была идеальной парой для его хищной натуры, и этот кровавый заговор обещал стать самым громким преступлением в истории Топкапы. В полумраке подземелий Топкапы Зал Махмуд-ага аккуратно переливал из стеклянной колбы в крошечный хрустальный флакон густую, бесцветную жидкость. Рустем-паша стоял рядом, скрестив руки на груди. — Это слезы пустыни, Паша, — глухо произнес палач, протягивая флакон хозяину. — Три капли в вечерний отвар Хатидже-султан. Через неделю её сердце начнет слабеть, а лекари спишут всё на вернувшуюся легочную чахотку. Никто ничего не заподозрит. Рустем спрятал яд в складках кафтана. Решение было принято. Михримах права: Хатидже стала слишком опасной и подозрительной. Сама же Хатидже-султан в это время, терзаемая ревностью, уже стояла в покоях султана Сулеймана. Ее пальцы дрожали, когда она протягивала брату обрывок обгоревшей записки, найденный в вещах мужа. — Повелитель, умоляю, взгляни на это! — со слезами на глазах воскликнула она. — Мое сердце разрывается. Рустем… у него есть другая! Кто-то тайно встречается с ним в заброшенном хаммаме и называет себя его истинной госпожой! Неужели я снова обречена терпеть позор и измены, как это было с Ибрагимом?! Сулейман взял клочок бумаги, внимательно изучил рваные, обгоревшие строчки, но на его лице не отразилось и тени сомнения в верности своего визиря. Повелитель помнил, как Ибрагим погряз во лжи, и как Рустем, напротив, всегда оставался его самым преданным псом. В глазах Сулеймана этот брак был идеальным. — Успокойся, Хатидже, — твердо и холодно произнес Сулейман, возвращая ей бумагу. — Твоя скорбь по Ибрагиму и недавняя болезнь затуманили твой разум. Ты видишь проблемы там, где их нет. Рустем-паша днем и ночью трудится на благо империи. Это грязные происки его политических врагов! Они подбросили этот фальшивый клочок в его вещи, чтобы очернить Великого визиря в моих глазах и разрушить твой покой. Больше не приходи ко мне с подобными глупостями. Рустем — не Ибрагим. Его верность не подлежит сомнению. Хатидже отступила, пораженная слепой верой брата. Она поняла, что защищать свою любовь и жизнь ей придется в одиночку. Днем Хюррем-султан, которую все еще преследовало странное ночное происшествие, решила лично вернуться в заброшенный хаммам старого крыла. Она медленно шла среди холодных мраморных плит, внимательно осматривая каждый угол. У самого подножия мраморной колонны, где Рустем так неистово владел ее дочерью, в щели между камнями что-то блеснуло. Хюррем наклонилась и подняла небольшую золотую шпильку, украшенную редким розовым кварцем в форме полумесяца. Хасеки замерла. Это было личное украшение Михримах, подаренное ей султаном на шестнадцатилетие. — Сюмбюль, — нахмурившись, позвала она евнуха. — Посмотри. Это ведь шпилька Михримах. Что она делает здесь, в этой сырости? Сюмбюль-ага испуганно вытаращил глаза, но, не имея других улик и не зная о ночном визите Рустема, лишь пожал плечами: — Ох, Хасеки... Луноликая госпожа, должно быть, действительно приходила сюда плакать ночью, как и говорила. В темноте зацепилась за портьеру или колонну, да и обронила вещь. Молодость, госпожа... Голова забита мыслями о Бали-бее, вот она и не замечает, как теряет драгоценности. Хюррем тяжело вздохнула и спрятала шпильку в рукав. У нее не было повода подозревать дочь в греховной связи, поэтому она поверила словам Сюмбюля, решив, что Михримах просто проявила девичью рассеянность за неимением других зацепок. Рустем-паша быстро узнал и о визите Хатидже к султану, и о расспросах Хюррем. Ситуация становилась критической. Обладая гениальным и порочным умом, Великий визирь понял: чтобы выжить и сохранить свой пост, он должен вести смертельно опасную двойную игру. Он решит стравить Хатидже и Михримах между собой, чтобы они уничтожили друг друга, оставив его вне подозрений. Поздним вечером Рустем вызвал к себе своего самого верного союзника — Четвертого визиря Хюсрева-пашу. — Хюсрев, — тихо и жестко заговорил Рустем, передавая ему тяжелый кошель с золотом. — Наступают опасные дни. Две женщины Династии — моя жена Хатидже и юная Михримах — затеяли войну, которая может спалить весь Диван. Я приказываю тебе установить за ними обеими круглосуточную тайную слежку. Твои люди должны ловить каждый их вздох, каждое послание. Хюсрев-паша почтительно поклонился: — Я всё сделаю, Великий визирь. Каков твой план? Рустем хищно улыбнулся, его глаза сверкнули в темноте кабинета: — Я буду разжигать в Хатидже огонь ревности, намекая, что Михримах пытается соблазнить меня. А самой Михримах я буду нашептывать, что Хатидже готовит против нее заговор перед Хюррем. Они должны вцепиться друг другу в глотки. Пока эти тигрицы будут рвать друг друга на части, обвиняя одна другую во всех грехах, мое положение при дворе останется абсолютно непоколебимым. Пусть они прольют кровь, а мы с тобой соберем плоды этой победы. Хюсрев-паша тенью растворился в коридоре, приступая к исполнению приказа. Великий визирь империи раскинул свою самую сложную и грязную паутину интриг, где на кону стояли жизни первых женщин дома Османов. В покоях Мраморного дворца царил удушливый полумрак. Хатидже-султан ненадолго вышла на террасу, чтобы вдохнуть прохладного ночного воздуха. Этим моментом и воспользовался Рустем-паша. Его пальцы, не знавшие дрожи, уверенно наклонили хрустальный флакон над золотым кубком с вечерним липовым отваром жены. Одна капля... Вторая... Третья... Бесцветные «слезы пустыни» бесследно растворились в ароматной жидкости. Рустем уже собирался спрятать флакон, как вдруг тяжелые двери покоев с грохотом распахнулись. На пороге стояла Михримах-султан. Ее лицо было бледным от гнева, а глаза горели яростным, безумным огнем. Нарушив все правила приличия, она ворвалась внутрь, тяжело дыша. — Рустем! — в ярости воскликнула юная султанша, проигнорировав его визирьский статус. — Как это понимать?! Почему сегодня днем ты прошел мимо меня в саду и даже не взглянул в мою сторону? Ты думаешь, что после того, что было между нами в хаммаме, ты можешь просто вернуться в постель этой старухи и забыть обо мне?! Рустем мгновенно спрятал флакон в ладонь, его лицо превратилось в ледяную маску. Скандал прямо в покоях Хатидже в любую секунду мог обернуться катастрофой. — Султанша, тише, безумная, — процедил он сквозь зубы, делая шаг к ней. — Хатидже на террасе... Но Михримах уже не контролировала себя. Ревность и уязвленная гордость Луноликой госпожи требовали немедленной расправы. Из глубины покоев, услышав крики, медленно вышла Хатидже-султан. Ее взгляд заметался между испуганным, но собранным мужем и тяжело дышащей племянницей. Напряжение в комнате достигло предела, но грандиозный взрыв был еще впереди. На следующее утро Четвертый визирь Хюсрев-паша, четко исполняя приказ Рустема по слежке, перехватил у гаремной служанки новое, полное отчаяния и угроз послание от Михримах к Великому визирю. В нем юная султанша требовала новой встречи в саду и грозилась раскрыть всю правду Хюррем, если Рустем продолжит ее игнорировать. Хюсрев-паша, преследуя цель столкнуть женщин лбами, лично пришел во дворец к Хатидже. Склонив голову в притворном почтении, он протянул ей запечатанный свиток. — Госпожа, мои люди перехватили это письмо из гарема, — негромко произнес Хюсрев, внимательно наблюдая за реакцией султанши. — Я счел своим долгом принести его лично вам. Скрывать такое было бы преступлением против вашей чести. Хатидже вырвала свиток, сломала печать и впилась глазами в ровные строчки. С каждым прочитанным словом воздух со свистом выходил из ее груди. Теперь у нее были все улики. Обгоревшая записка, странная химия за ужином, ночной визит Михримах — всё сложилось в единую, отвратительную картину. Ее племянница, дочь ненасытной Хюррем, бесстыдно забирала у нее мужа. — Мерзавка… — прошептала Хатидже, и ее лицо исказилось от зловещей, мстительной улыбки. — Вся в мать. Ну уж нет, я не позволю растоптать мою гордость во второй раз. Хатидже-султан лично пришла в дальний розарий Топкапы — туда, где Михримах ждала Рустема. Юная султанша стояла у кустов роз, нервно поправляя шаль, когда из-за кипарисов вышла ее тетка. Маски были окончательно сброшены. Вокруг не было ни стражи, ни слуг. Лишь две разгневанные женщины Династии Османов. — Ты пришла вместо него, Хатидже? — дерзко, без капли уважения к возрасту и статусу спросила Михримах, вздернув подбородок. — Можешь не смотреть на меня так. Рустем больше не твой. Он принадлежит мне. Каждую ночь, что он проводит с тобой, он закрывает глаза и представляет мое молодое тело! Ты стара, Хатидже. Твое время ушло вместе с Ибрагимом. Эти слова, ударившие по самому больному, превратили Хатидже в разъяренную львицу. — Тварь! Грязная змея! — вскричала Хатидже, теряя остатки самообладания. — Ты — выродок Хюррем, порочная девка, которая посмела осквернить постель моей Династии! С диким криком Хатидже бросилась вперед. Ее ладонь с силой обрушилась на щеку Михримах, оставив багровый след. Но Луноликая госпожа не была слабой Ибрагимовой женой — в ней текла кровь жесткой и беспринципной Хюррем. Михримах не отступила. С яростным рыком она вцепилась в роскошные волосы Хатидже, срывая с нее драгоценную корону, которая с тихим звоном покатилась по гравию. Началось жестокое, грязное столкновение. Две султанши империи катались по земле, сминая кусты роз, пачкая дорогие шелка в грязи и кровью из царапин от шипов. Хатидже душила племянницу, впиваясь ногтями в ее шею, а Михримах исступленно била ее по лицу, выплескивая всю свою накопившуюся ревность. В этот самый момент из-за кустов розария быстро выскочили Рустем-паша и Хюсрев-паша, привлеченные шумом борьбы. Великий визирь оценил ситуацию за долю секунды. Его план сработал идеально — они уничтожали друг друга. — Стойте! Ради Аллаха, стойте! — громко крикнул Рустем, бросаясь вперед с напускным ужасом на лице. Он силой оттащил окровавленную, тяжело дышащую Михримах в сторону, а Хюсрев-паша помог подняться растерзанной, бледной Хатидже, чье платье было разорвано на груди. — Повелитель увидит этот позор! — кричала Хатидже, выплевывая кровь из разбитой губы. — Я уничтожу тебя, Михримах! Я расскажу Сулейману всё про хаммам! Михримах, удерживаемая сильными руками Рустема, лишь безумно и порочно хохотала ей в лицо: — Рассказывай! Повелитель никогда не поверит безумной, угасающей от чахотки старухе! Рустем подтвердит, что ты сошла с ума от ревности! Рустем крепко сжал плечо Михримах, давая ей тайный знак молчать, а сам посмотрел на Хатидже с глубоким, притворным сочувствием. Двойная игра Великого визиря перешла в свою финальную фазу. Две главные женщины гарема пролили кровь, и теперь Рустему оставалось лишь сделать так, чтобы этот пожар окончательно выжег Хатидже из его жизни, открыв ему путь к полной, безраздельной власти над Михримах и всей Османской империей. Тяжелые шаги янычарских сапог и зловещий звон оружия заставили участников драки замереть. Из-за вековых кипарисов, окруженный личной гвардией, вышел султан Сулейман. Его взор, устремленный на растерзанных женщин Династии, был леденящим. Сестра и дочь стояли в грязи, сорванные драгоценности валялись на земле, а по их лицам струилась кровь. — Что здесь происходит?! — громовой голос повелителя заставил птиц взлететь с деревьев. — Вы лишились разума?! Вы позорите имя Османов прямо под окнами гарема! Хатидже-султан, тяжело дыша и выплевывая кровь из разбитой губы, бросилась к ногам брата, ухватившись за край его кафтана: — Сулейман! Повелитель, выслушай меня! Твоя дочь Михримах — блудница! Она тайно встречается с моим мужем Рустемом в заброшенном хаммаме! Они предали меня! Они осквернили наш род! Я застала ее здесь, она ждала моего мужа! Сулейман медленно перевел взгляд на Рустема-пашу и Хюсрева-пашу. Рустем тут же пал на колени, его лицо выражало глубочайшую скорбь и верноподданническую боль. Хюсрев сделал шаг вперед, почтительно склонив голову. — Повелитель, смилуйтесь, — мягко, но уверенно заговорил Хюсрев-паша, четко исполняя сценарий Рустема. — Черная меланхолия полностью помутила рассудок Хатидже-султан. Лекари предупреждали, что чахотка духа вызывает у нее страшные видения. Сегодня в Диване мы с Великим визирем обсуждали указы, когда Хатидже-султан в угаре безумия выбежала в сад и набросилась на беззащитную Михримах-султан, выкрикивая ужасные, грязные оскорбления. Великий визирь чист перед вами, он лишь пытался спасти вашу дочь от безумной сестры. Михримах, искусно разыгрывая испуганную невинность, зарыдала, пряча лицо в ладонях: — Отец! Мне страшно! Она хотела убить меня! Она кричала, что я отобрала у нее Ибрагима, а теперь бредит о Рустеме! Она безумна! Сулейман смотрел на плачущую дочь, на непоколебимого, верного Рустема и на беснующуюся в грязи Хатидже. Слова Хюсрева окончательно убедили его. Повелитель вспомнил обгоревшую записку и понял, что его сестра окончательно потеряла рассудок от горя по покойному мужу. — Довольно! — сокрушительно произнес Сулейман, брезгливо отстраняя от себя руку Хатидже. — Твое безумие перешло все границы, сестра. Ты позоришь прах Ибрагима и оскорбляешь невинную Михримах. Твоя чахотка сожрала твой разум. Стража! Немедленно уведите Хатидже-султан в ее покои, пусть соберет вещи. Завтра на рассвете она отправляется в вечную ссылку в самый дальний дворец Бурсы, без права возвращения в Стамбул! Рустем-паша останется в столице — государству нужен Великий визирь, а не безумная сиделка. Хатидже вскрикнула от ужаса, когда янычары грубо подхватили ее под руки. Проходя мимо Рустема, она увидела, как на его губах на долю секунды мелькнула зловещая, торжествующая ухмылка. Он выставил ее сумасшедшей и навсегда избавлялся от нее руками ее собственного брата. Вернувшись в свои покои под конвоем стражи, обезумевшая от горя, ярости и унижения Хатидже-султан металась по комнате как раненый зверь. В ее ушах звенели слова Сулеймана о ссылке. Ее предали все. Муж, племянница, брат. — Будьте вы все прокляты… — хрипло шептала она, утирая слезы. Ее тело горело, а в горле пересохло от криков. Не разбирая дороги в полумраке, Хатидже подошла к столу, где стоял тот самый золотой кубок с липовым отваром. Думая, что это ее обычное успокоительное лекарство, приготовленное служанками, она судорожно схватила кубок и в несколько жадных глотков осушила его до самого дна, даже не подозревая, что Рустем еще прошлым вечером растворил там смертоносные «слезы пустыни». Едва кубок с тихим звоном упал на ковер, тяжелые шелковые портьеры у потайного входа колыхнулись. Хатидже обернулась и замерла. Из темноты вышла Хюррем-султан. Хасеки, узнав о драке в саду и понимая, что Хатидже в ссылке все равно останется смертельной угрозой для репутации Михримах, решила раз и навсегда заставить ее замолчать. Хюррем пряталась за ширмой, выжидая момент, и в ее руках был зажат крепкий шелковый шнур. — Хюррем… ты пришла посмеяться над моим позором? — слабо произнесла Хатидже, но внезапно ее лицо исказилось от дикой боли. Яд Рустема начал действовать мгновенно. Сердце султанши судорожно сжалось, дыхание перехватило, а из уголков губ побежала темная кровь. Она упала на колени, хватаясь за горло. Хюррем, ошеломленная тем, что Хатидже умирает сама у нее на глазах, на секунду замешкалась. Но страх за дочь перевесил всё. Чтобы Сулейман не заподозрил отравление и лекари не начали копать, Хюррем решила довершить дело физически. Она набросилась на хрипящую, слабеющую Хатидже сзади, накинула шелковый шнур на ее шею и со всей силы затянула его, заглушая последний вздох сестры султана. Хатидже-султан обмякла на полу. Она умерла от двойной смерти: ее сердце выжег яд мужа, а дыхание перерезал шнур его врага. Хюррем, тяжело дыша, бросила шнур и поспешно скрылась через потайной ход, уверенная, что спасла Михримах от позора и мести Хатидже. На следующее утро дворец Топкапы содрогнулся от траурной вести: Хатидже-султан скончалась в своих покоях до наступления рассвета. Лекари, подкупленные Рустемом, официально объявили султану, что сердце султанши не выдержало очередного приступа безумия и чахотки. Сулейман горько оплакивал сестру, коря себя за излишнюю строгость в саду. Хюррем-султан сидела в своих покоях, торжествуя, но ее покой длился недолго. Ближе к полудню в ее двери без стука вошел Великий визирь Рустем-паша. В его руках был тот самый шелковый шнур, который Хюррем оставила на ковре, и разбитый хрустальный флакон из-под яда. Рустем бросил шнур к ногам Хасеки и хищно улыбнулся: — Прекрасная работа, Хюррем-султан. Вы так изящно помогли мне избавиться от моей подозрительной жены. Вы задушили ее, пока в ее жилах уже закипал мой яд. Хюррем побледнела как полотно, осознав, в какую чудовищную ловушку она попала: — Что ты несешь, Рустем?! — Теперь у меня есть неопровержимые улики вашей вины, Хасеки, — леденящим тоном произнес Рустем, шаг за шагом приближаясь к ней. — И если вы не хотите, чтобы повелитель узнал, кто именно лишил жизни его любимую сестру, вы будете беспрекословно исполнять каждый мой приказ в Диване. А ваша дочь, Михримах-султан… отныне принадлежит мне. Она будет делить со мной постель по первому моему зову, пока вы будете молча оберегать наш покой. В этот момент двери за спиной Рустема приоткрылись, и в покои вошла Михримах. Она бросила на бледную, дрожащую мать холодный взгляд, а затем подошла к Рустему и по-хозяйски положила ладонь на его визирьский пояс, порочно улыбаясь. Ловушка Великого визиря захлопнулась окончательно. Рустем-паша уничтожил Ибрагима, избавился от Хатидже, подчинил себе Хюррем и забрал Луноликую госпожу. Конюший-выскочка стал абсолютным, теневым правителем Османской империи, чья кровавая и порочная тайна была надежно похоронена под мраморными плитами Топкапы. Такого великолепия столица Османской империи не видела со времен празднеств Сулеймана и Хюррем. Свадьба Великого визиря Рустема-паши и Луноликой госпожи Михримах-султан затмила все прошлые торжества. Гуляния продолжались пятнадцать дней. Ипподром был заполнен тысячами горожан, для которых рекой лился щербет, а янычары раздавали горы золотых монет от имени молодоженов. В Золотом тронном зале Топкапы, украшенном бесценными персидскими коврами и тысячами факелов, на возвышении сидел султан Сулейман. Его лицо светилось гордостью: он выдавал любимую дочь за своего самого верного, как ему казалось, визиря. Чуть ниже, на свадебных тронах, восседали Рустем и Михримах. Молодая султанша была ослепительна в пунцовых шелках, ее корона Династии сверкала бриллиантами. Рядом с ней сидел Рустем — теперь уже непререкаемый, легитимный владыка Дивана. Согласно протоколу, для поздравления начали выходить гости. Самым страшным кошмаром эта свадьба обернулась для приехавших из Манисы шехзаде Мустафы и Махидевран-султан. Махидевран шла к трону, едва сдерживая дрожь. Ее лицо, затянутое в траурные шелка, было бледным. Этот брак означал, что Рустем намертво закрепился у власти, и путь Мустафы к престолу теперь заблокирован железной стеной. — Поздравляю вас, Михримах-султан, Рустем-паша, — сорвавшимся, глухим от ненависти и страха голосом произнесла Махидевран, едва склонив голову. — Пусть Аллах пошлет вашему союзу... то, чего вы заслуживаете. Мустафа, стоявший рядом с матерью, крепко сжимал эфес сабли. Он смотрел в темные, насмешливые глаза Рустема и понимал, что перед ним сидит человек, который рано или поздно подпишет ему смертный приговор. — Великий визирь, — твердо, но сдерживая ярость, произнес Мустафа. — Ты получил высшую награду Династии. Надеюсь, твоя верность останется непоколебимой. Рустем почтительно, но с явным превосходством наклонил кавук: — Моя верность повелителю и моей новой супруге безгранична, Шехзаде. Можете быть уверены, я наведу идеальный порядок в каждой провинции империи. Каждой. Чуть поодаль, укрывшись в тени галереи, за этим триумфом наблюдала Хюррем-султан. На ее глазах блестели горькие слезы бессилия. Хасеки, которая когда-то правила всем дворцом, теперь понимала: это начало ее конца. Рустем больше не подчинялся ей. Он шантажировал ее тайной смерти Хатидже, он прибрал к рукам Диван, а теперь забрал ее самое дорогое сокровище — Михримах. Дочь смотрела на мать холодным, независимым взглядом, полностью перейдя на сторону своего хищного мужа. Хюррем осталась одна в паутине, которую сама же когда-то начала плести. Едва двери личных покоев Великого визиря захлонулись, а тяжелые засовы отрезали их от внешнего мира, Михримах-султан повернулась к мужу. Опыт под столом визиря и в тумане хаммама полностью стер в ней девическую скромность. Она была истинной хозяйкой этой ночи и решила нарушить все писаные и неписаные мусульманские законы приличия ради самого грязного, незабываемого удовольствия. Она сбросила тяжелое свадебное покрывало и пунцовый кафтан, оставшись в наряде, который заставил бы покраснеть даже блудниц Галаты. На ней было бесстыдно открытое, облегающее платье из тончайшего черного шелка, разрезанное по бокам до самой талии. На ее груди не было привычной плотной ткани — вместо нее тонкие, перекрещивающиеся золотые цепочки едва-едва удерживали и прикрывали ее налившиеся, горячие груди с потемневшими сосками. При каждом ее вздохе золото натягивалось, обнажая нежную белую кожу. Рустем тяжело выдохнул, его глаза потемнели от мгновенно вспыхнувшего вожделения. Он сбросил визирьский халат, оставаясь в одном шелковом белье, и в два шага прижал жену к огромной султанской постели. — Вы выглядите как самый прекрасный грех, моя султанша, — прохрипел он, впиваясь зубами в ее шею. — Я хочу этого греха, Рустем, — порочно прошептала Михримах, запуская пальцы в его волосы. — Обладай мной так, как не смеет обладать ни один раб в этой вселенной. В эту брачную ночь они решили испробовать то, о чем запрещали даже думать дворцовые лекари и богословы. Повинуясь призывному взгляду Михримах, они перевернулись на шелковых простынях, приняв искушающую и грязную позу валетом. Юная султанша, полностью обнажив свои гладкие бедра, опустилась лицом к его паху, а Рустем накрыл своим мощным телом ее изящную фигуру, оказавшись лицом у ее лона. Они предались взаимному, исступленному ласканию. Михримах, пьянея от запаха кожи своего мужа, жадно и глубоко взяла его набухший, твердый орган в свой рот, ускоряя движения губ. Одновременно с этим Рустем своим горячим, властным языком начал исследовать самые сокровенные складки Луноликой госпожи. В комнате воцарился удушливый, тяжелый аромат страсти, прерываемый лишь глухими, влажными звуками и судорожными вздохами Михримах. Они одновременно испытывали нечеловеческое, дикое удовольствие, доводя друг друга до грани безумия. Когда пик обоюдного экстаза заставил их тела содрогнуться, Михримах послушно приняла всю его бурную горячую жидкость, а Рустем до капли испил ее собственный нектар. Но это было лишь началом. Едва переведя дыхание, Рустем рывком перевернул ее на спину. Его натиск стал жестким, скорым и необузданным. Он брал ее глубоко и неистово, заставляя золотые цепочки на ее груди с тихим звоном рваться и разлетаться по ковру. Михримах буквально кричала в подушки, теряя рассудок от его звериной выносливости. До самого рассвета, пока первые лучи солнца не окрасили розовым цветом Босфор, Великий визирь и его султанша беспрерывно предавались греховной страсти, сменяя позы и выжигая друг друга дотла. Они были повязаны общими преступлениями, тайной властью и этой грязной, ненасытной похотью, которая отныне сделала их нерушимыми хозяевами великой Османской империи.