Мёд и небо

Клинки встречаются с сухим, звонким лязгом, разлетаясь искрами.  Карло едва успевает парировать очередной выпад Ромео, отступить на шаг и выдохнуть сквозь зубы. Рапира в руке друга двигается с той пугающей, почти нечеловеческой грацией, которая всегда завораживает Карло, когда они спаррингуют. Каждое движение Ромео — текучее и смертоносное. Он танцует с клинком, и этот танец одновременно восхищает и пугает Карло до дрожи в коленях. — Ты сегодня медленный, — Ромео улыбается, поправляя прядь светлых волос, упавшую на лоб. Он прекрасен в пасмурном сумеречном свете — сосредоточенный, с легкой испариной на висках и блеском в глазах, от которого у Карло неизменно перехватывает дыхание. Нет, не сейчас. — Просто разогреваюсь, — бурчит Карло, вновь поднимая оружие. Он слишком хорошо знает это тело.  Каждый изгиб мышц под натянутой тканью белой рубашки, каждый плавный поворот запястья, каждый хитрый взгляд, которым Ромео награждает его перед очередной атакой.  Выпендрёжник. Карло знает, как бьётся пульс на его виске после серии выпадов, как он покусывает внутреннюю часть щеки, когда сосредотачивается, как его грудь вздымается от быстрого дыхания. Потому что Карло ценит Ромео больше жизни.  Ромео — его якорь, его совесть, его лучший друг, единственный человек, которому он доверяет, как самому себе. Карло любит его. Платонически? Возможно, раньше. А потом Ромео делает обманный финт — чисто, технично, с издевательской легкостью, — и его бедро на мгновение прижимается к паху Карло. Контакт длится какую-то жалкую долю секунды, но по напряженному телу проносится разряд тока. Он замирает, чувствуя, как жар мгновенно разливается где-то глубоко внизу живота, как кровь отливает от лица и приливает к совсем другому месту.  — Твоя защита сегодня как решето, — Ромео усмехается, кружа вокруг него с грацией хищника. — Ты вообще здесь, принцесса? Или твои мысли где-то далеко? — Заткнись, — Вяло парирует Карло. Рапира дрожит в руках, и он сжимает рукоять сильнее, пытаясь унять предательскую дрожь. — Осторожнее, — выдыхает Ромео, делая выпад, от которого Карло едва-едва уворачивается. — Если продолжишь так отвлекаться, я могу и поранить тебя. А я бы этого не хотел. В следующую секунду Ромео отскакивает, принимая стойку, и, не замечая замешательства друга, хитро щурится: — Сдаешься? Еще одно касание, и я выиграл. Ещё одно касание — и я кончу. — Воды, — вместо этого хрипло давит из себя Карло, опуская рапиру. Голос предательски садится, превращаясь в хрип, который он надеется списать на физическую нагрузку и адреналин. — Подожди немного. Мне нужно... перевести дух. — Карло? — Ромео склоняет голову набок, вглядываясь в его лицо с той проницательностью, которая всегда его пугает. — Ты бледный. Всё в порядке? — Да, — Карло отворачивается, боясь, что в его глазах Ромео увидит слишком многое. — Просто... жарко. Я сейчас. И, не дожидаясь ответа, он разворачивается и почти бегом направляется в раздевалку, слыша за спиной недоумённое: — Карло? Шаги Ромео стихают где-то за спиной, и Карло позволяет себе выдохнуть лишь тогда, когда захлопывает за собой тяжёлую дверь. Проклятый Ромео. Проклятое, слабое, испорченное тело. Сердце колотится, как бешеное, отбивая безумный ритм где-то в горле. Карло хлопает дверью одной из общих душевых кабинок, даже не соизволив снять одежду. Он прислоняется спиной к холодной кафельной стене, закрывает глаза и переводит дыхание.  Прохладная плитка обжигает его разгорячённую кожу сквозь тонкую ткань рубашки, но этот холод не приносит облегчения — лишь обостряет ощущение собственного тела, слишком живого, слишком жадного до прикосновений. Проклятье. Проклятье. Проклятье. Он был в ужасе. В животном, липком ужасе, смешанном с чем-то таким же острым и запретным, как лезвие рапиры Ромео. Он хотел его. Не просто как друга или как брата по оружию.  Он до смерти хотел ощущать запах его волос на своей подушке. Он хотел, чтобы этот громкий, чуть насмешливый голос в бреду шептал его имя. Он хотел чувствовать его дыхание на своей коже, хотел, чтобы Ромео смотрел на него так же, как сейчас — неотрывно, но по-другому, с желанием, а не с дружеской заботой. Вероятно, трещина в нём образовалась задолго до того, как он научился говорить. Может быть, поэтому отец скользит по нему взглядом, как по пустому месту, — даже не пытаясь разглядеть в сыне что-то достойное внимания.  Но самое невыносимое — он умудрился испортить даже единственную искреннюю привязанность, единственный свет, который согласился гореть для него. Иначе как объяснить, что единственный человек, который когда-либо смотрел на него с теплом, теперь стал его самой постыдной тайной, его запретным грехом? Карло расстёгивает штаны, со стоном обхватывая пульсирующий член. Обычно он справляется с этим в одиночестве, за закрытой дверью туалетной комнаты, глядя на безликий кафель и думая о чём угодно, кроме Ромео. Чаще всего — о чём-то мерзком или отталкивающем, чтобы возбуждение само сходило на нет. Но сегодня это будет бесполезно. Возбуждение накатывает на него с утроенной силой, наказывая за все недели сдерживания. За все те моменты, когда он отводил взгляд, когда проклинал себя за то, что чувствует. Ничего, обычно ему долго не нужно. Особенно когда внизу живота уже так сладко всё скручено в тугой узел. Он успеет даже сполоснуть лицо, прежде чем вернётся. А потом можно будет наподдать Ромео под зад за его чрезмерно довольную рожу и притвориться, что ничего не случилось. Он откидывает голову назад, прикусывая губу, и начинает двигать рукой. Кожа горячая, влажная от пота, и каждое движение отдаётся электрическим током в позвоночнике. В сознании всплывают образы: изящные, но сильные руки Ромео, сжимающие гарду рапиры, его тонкая шея, когда он запрокидывает голову во время смеха, его предательски красивое лицо, обрамлённое светлыми, почти платиновыми волосами, в которые так и хочется запустить пальцы. Карло думает о том, каково это — провести ладонью по его гладкой груди, расстегнуть пуговицы его рубашки одну за другой, почувствовать под пальцами его живую, горячую кожу.  Он представляет, как опускается перед ним на колени, как Ромео запрокидывает его голову за волосы, глядя сверху вниз.  Изменятся ли эти глубокие голубые глаза, обычно полные дружеской нежности, когда он примет его на всю длину? Интересно, ему понравится его рот? Будет ли он сжимать его волосы, когда Карло начнёт двигаться быстрее, или, наоборот, будет гладить его по щеке, глядя на него с таким обожанием, от которого у Карло перехватит дыхание? — Ромео. — скулит Карло, срывая голос. Его дыхание сбивается, а бёдра дергаются в такт движениям, и это так хорошо, что он не может остановиться.  Глаза намокают — Карло готов сгореть от стыда и собственной ничтожности, но остановится уже просто не может, потому что тело мучительно требует разрядки.  Рука скользит по горячей твёрдой плоти, размазывая смазку, щедро сочащуюся из головки, по всей длине. Его пальцы дрожат, сжимаются слишком сильно, но боль лишь усиливает удовольствие, смешиваясь с ним в какой-то порочный коктейль. Стыд обжигает его изнутри, но он не может перестать. — Прости, пожалуйста, прости меня. Он так поглощен своим стыдливым, грязным актом, что даже не слышит, как хлопает общая дверь в раздевалку. Не слышит и неминуемо приближающихся шагов. Сознание Карло слишком затуманено желанием и стыдом, чтобы обратить на это внимание. Только когда его собственное имя — резкое, ошарашенное — звучит прямо перед его кабинкой, он замирает. — Карло? — Голос Ромео низкий и странно спокойный. Карло не успевает даже открыть рот, как дверца кабинки уходит в сторону. Он, что, даже не подумал закрыть дверь на щеколду? Невыносимый идиот. Ромео стоит напротив, чуть сдвинув брови, с полотенцем в руке. Вода с душа Карло (который он так и не включил — господи, серьёзно?!) не шумит, и наступившая тишина становится оглушающей. Слышно только, как где-то вдалеке капает вода из неплотно закрытого крана, и как бешено бьётся сердце Карло — он уверен, что этот звук слышен на другой стороне Крата. Взгляд Ромео скользит по лицу Карло, раскрасневшемуся и мокрому от слёз и пота, по его расстегнутой рубашке, обнажающей вздымающуюся грудь, по его руке, всё ещё застывшей на собственном члене. Карло холодеет. Земля уходит из-под ног, и он чувствует, как всё внутри обрывается в бездну. Он видит, как расширяются зрачки Ромео, как он переводит взгляд с лица Карло на его возбуждение и обратно. Видит, как на его губах мелькает тень удивления, сменяющаяся чем-то более глубоким. Карло не смеет и надеятся на то, что это не отвращение. Стыд обжигает изнутри. Он открывает рот, чтобы выдать оправдание, хоть какую-то глупую шутку, сказать, что это не то, что он думает. Хотя сложно, наверное, подумать что-то другое, когда в руке у твоего лучшего друга видишь сочащийся член, а его губы пару секунд назад как в бреду шептали твоё имя. — Ромео, я... это не то... — Карло пытается прикрыться рукой, но пальцы дрожат, и он лишь сильнее сжимает себя, вызывая новый прилив стыда. Но Ромео даже не даёт ему сказать. Ромео делает шаг вперёд, заходя в кабинку и закрывая за собой дверь на щеколду. Щелчок замка эхом разносится по тишине. От неожиданности Карло вжимается спиной в стену, чувствуя себя загнанным в угол. — Ты... ты звал меня, — произносит Ромео тихо, глядя на него в упор. На его губах ни тени улыбки, одно только напряжение. — Я слышал. — Ромео, я... это случайность, — Карло пытается прикрыться рукой, но Ромео перехватывает его запястье. — Это не случайность, — говорит Ромео. Его пальцы сжимаются на коже Карло — твердо, без агрессии. — И ты не случайно назвал моё имя. Карло сглатывает. Влага в кабинке начинает казаться душной, тяжелой, как свинец. Он чувствует, как от близости Ромео у него кружится голова, а член предательски дёргается, требуя к себе похищенного внимания.  Аромат кожи Ромео смешивается с запахом его пота после тренировки и металла. Они стоят так близко, что Карло видит крошечные золотые крапинки в его синей радужке, каждую ресницу на его глазах. — Я просто должен был... — начинает Карло, но Ромео шагает ещё ближе, сокращая расстояние между ними до нескольких сантиметров. — Ты не должен был…. — Ты думал, я не знаю? — шепчет Ромео. — Что я не замечаю, как ты смотришь на меня во время наших тренировок? Как ты реагируешь, если я касаюсь тебя? Карло шумно втягивает воздух. Ромео отпускает его запястье и проводит рукой по его щеке, влажной от испарины. Его пальцы нежные, почти благоговейные, и этот жест разбивает Карло сильнее, чем любой упрёк. — Прости, я… — Карло не может закончить. Слова застревают в горле, и он чувствует, как новые слёзы подступают к глазам. Карло невероятно стыдно. Он должен сейчас трястись от страха потери лучшего друга, но его прикосновение обжигает его так, что ему хочется застонать. Хочется, чтобы Ромео никогда не убирал руку, чтобы он смотрел на него так близко целую вечность. До чего же омерзительно. — Я ждал, — продолжает Ромео, и в его голосе появляется лёгкая хрипотца, которая окончательно сводит Карло с ума. — Ждал, когда ты наконец перестанешь бояться, моё сердце. Ромео наклоняется. Его дыхание почти касается губ Карло. — Скажи мне, что хочешь этого, моё сердце, — выдыхает Ромео почти беззвучно. — Скажи мне, что это не только мои фантазии. Вместо слов Карло дергается вперёд и впивается в его губы поцелуем — жадным, грубым, полным всего того отчаяния, которое он копил в себе неделями. Всё, что он сдерживал, всё, что прятал за дружескими улыбками и шутками, выплёскивается в этом поцелуе.  Ромео отвечает сразу же, раскрываясь навстречу, впуская его язык. Его руки скользят на затылок Карло, путаясь в кудрявых волосах, притягивая ближе, разрывая остатки их общего приличия. Карло чувствует бёдра Ромео, прижатые к его собственным, чувствует, что он возбужден не меньше его. И от этого осознания в груди словно взрывается планета.  Он не один. Он не чудовище. Ромео, почему-то, хочет его так же сильно. Их прерывает звонкий удар — рапира Ромео, забытая им снаружи, соскальзывает со скамейки и падает на кафель. Звук металла возвращает их в реальность. Ромео отстраняется на долю мгновения, глядя Карло в глаза. Его дыхание безнадёжно срывается, а в голубых глазах пылает нечто тёмное. Он касается пальцами борта штанины Карло, задерживаясь там, и его прикосновение обжигает даже сквозь ткань. — Эй, ты уверен? — ещё раз спрашивает он, и в его голосе слышится осторожность. — Ты уверен, что хочешь этого со мной? Что хочешь, чтобы я... — Я никогда не был так уверен, — хрипит Карло, сжимая его плечи. В его голосе нет ни капли сомнения, только отчаянная, всепоглощающая уверенность. — Ромео, я хочу тебя. Если честно, я хочу тебя так сильно, что мне уже больно. Ромео улыбается — той самой манящей улыбкой, ради которой Карло готов был пойти на всё. — Тогда тебе лучше быть тихим, моё сердце, — тихо говорит он, опускаясь перед ним на колени. — Иначе здесь нас застанут. Вода включается с громким шипением, и ледяные струи ударяют по раскалённой коже Карло, заставляя его вздрогнуть и выдохнуть сквозь зубы. Ромео, всё ещё стоя на коленях, тянется к крану, регулируя температуру, пока пар не начинает медленно заполнять кабинку, окутывая их влажным, горячим туманом. — Чтобы никто не слышал, — коротко поясняет Ромео, и его голос, искажённый шумом воды, звучит преступно низко. — Чтобы никто не знал, что я сейчас сделаю с тобой. Он снова поворачивается к Карло. Теперь, когда вода льётся с его волос, стекая по лицу и шее, Ромео кажется существом из другого мира — мокрым, невероятно красивым и абсолютно бесстыдным в своей решимости. Светлые волосы прилипли ко лбу, вода стекает по его скулам, по шее, по ключицам, теряясь в вороте рубашки. Он кладёт ладони на бёдра Карло, стягивает уже намокшие брюки ниже и большими пальцами надавливает на чувствительную кожу у паха. Карло трясёт. Он опирается спиной о холодный кафель, но холод не приносит облегчения — внутри всё горит. Он смотрит вниз, на Ромео, который всё ещё стоит перед ним на коленях, и чувствует, как капли воды смешиваются с каплями пота, стекающими по его груди. Вода струится по его животу, стекая вниз, к тому месту, куда так жадно смотрит Ромео. Живот Карло скручивает в узел только от этого вида. — Фитиль, кажется, я сейчас... — жалобно начинает Карло, но договорить не успевает. Ромео наклоняется вперёд и берёт его в рот. Карло вцепляется пальцами в плечи друга, впиваясь в мокрую ткань рубашки. Из горла вырывается хриплый, сдавленный стон, который он тут же пытается задавить, прикусив щеку. Ромео двигается медленно, глубоко, его язык выписывает круги, от которых у Карло темнеет в глазах. Он чувствует, как член упирается в тёплое влажное нёбо, как сильные пальцы сжимают его ягодицы, притягивая ближе. Карло не мог представить такого даже в самых своих грязных фантазиях. Реальность превосходит всё, о чём он когда-либо мечтал.  Горячий, влажный рот Ромео обхватывает его так идеально, его язык скользит по чувствительной головке, и каждое движение отдаётся электрическим током в позвоночнике. Ему хочется запрокинуть голову, хочется кричать, но в голове пульсирует единственная мысль: нет, нельзя. Нас могут услышать. Он вцепляется в мокрые волосы Ромео, сжимая их в кулаках, и его бёдра дёргаются вперёд непроизвольно, глубже в горло. Ромео давится от неожиданности, но не отстраняется. Наоборот — он поднимает на Карло глаза, блестящие и влажные, полные вызова. И в этом взгляде столько откровенной, животной похоти, что Карло чувствует, как по ноге, смешиваясь с водой, стекает горячая капля. Он кончил бы прямо сейчас, глядя в эти глаза, но Ромео резко отстраняется, проводит языком по головке и встаёт на ноги, прижимая Карло к стене всем своим телом. — Нет, моё сердце, — шепчет Ромео ему прямо в губы, заглушая шум воды. — Не так быстро. Его руки скользят по мокрой спине Карло, спускаясь к пояснице, сжимая, массируя. Ромео разворачивает его, прижимая грудью к кафелю. Холод плитки обжигает соски и кожу, и Карло дёргается, упираясь ладонями в стену. Он слышит, как позади него Ромео возится с брюками, как шуршит мокрая ткань, и от предвкушения у него перехватывает дыхание. — Я не делал этого раньше, — голос Ромео впервые проявляет неуверенность. Он прижимается к спине Карло, и Карло чувствует его эрекцию, горячую и твёрдую, между своих ягодиц. Ромео дрожит от возбуждения — едва заметно, но Карло чувствует эту дрожь всем телом. — И я, — выдыхает Карло, поворачивая голову, чтобы видеть его лицо. — Фитиль, мне всё равно. Он не заканчивает. Ромео целует его в шею, одновременно проводя пальцами, обильно смазанными слюной, между его ягодиц. Это было неловко, влажно и немного больно, когда первый палец проникает внутрь, но Карло жмурится, выдыхает и расслабляется. — Ты невероятный, — шепчет Ромео, целуя его мокрые волосы, плечи, спину. Его голос дрожит от эмоций, и от этой дрожи у Карло внутри всё переворачивается. — Ты даже не представляешь, сколько раз я представлял это. Каждое слово отдаётся тёплым эхом в груди Карло, переплетаясь с ощущением растяжения, когда второй палец присоединяется к первому. Он кусает свою руку, чтобы не застонать, чувствуя, как вода заливает глаза, смешиваясь со слезами от переполняющих его эмоций. — Ромео, — выдыхает Карло почти беззвучно, но его слышат. — Пожалуйста, мне очень нужно… Ромео убирает пальцы, и на мгновение остаётся только пустота и шум воды. А затем что-то твёрдое, горячее, гораздо большее, чем пальцы, упирается в его вход. — Дыши, — приказывает Ромео, и Карло послушно делает вдох. — Дыши со мной. Ромео входит в него медленно, почти мучительно. Карло шипит сквозь зубы, вцепившись ногтями в кафель, чувствуя, как его наполняют изнутри. Боль острая, но за ней глубже уже разгорается нечто иное — жар, который растекается по телу, заставляя колени дрожать. — Боже, какой ты тесный, — выдыхает Ромео, давая им привыкнуть друг к другу. Его дыхание сбивается, пальцы впиваются в талию Карло, оставляя красные следы. Он замирает на мгновение, просто стоя внутри него, и это ощущение — быть полностью заполненным, принадлежать ему — заставляет Карло застонать громче, чем он планировал. Карло не выдерживает. Он отталкивается от стены и подаётся бёдрами назад, принимая Ромео глубже. Ромео от этого ругается низко и грязно, крепче сжимает его за бёдра, и начинает двигаться. Вода льётся им на спины, пахнет мылом, влагой и ними двумя. Ромео двигается жёстко, но с такой любовью, с таким отчаянием в каждом толчке, что Карло чувствует это каждой клеткой своего тела. Карло откидывает голову назад на плечо Ромео, и его собственный член, твёрдый и пульсирующий, трётся о гладкую кафельную стену, отчего волны удовольствия накатывают на него с каждой секундой. Он чувствует, как Ромео заполняет его до краёв, как движется внутри него, как их тела находят идеальный ритм. Толчки Ромео не оставляют ему ничего — ни мыслей, ни стыда, ни голоса. Только стоны. Только этот мокрый, срывающийся скулёж, который Карло слышит со стороны и не узнаёт.  Когда Ромео попадает в ту точку, всё внутри Карло сжимается в огненный шар — слишком яркий, чтобы смотреть. Ноги отказывают. Колени подгибаются.  Но Ромео держит его — вцепляется в талию, приподнимает, будто бы Карло ничего не весит. Он не выдерживает этого ощущения — своей полной уязвимости, — и его тело сжимается вокруг Ромео с такой силой, что ему самому почти больно.  Лицо прижато к кафелю, член — мокрый, пульсирующий, живой — трётся о холодный камень, и это трение — единственное, что удерживает его на грани.  Карло двигает бёдрами сам — отчаянно, грязно, без всякого ритма, — чувствуя, как давление внизу живота становится почти невыносимым. Он кончит. Он кончит прямо сейчас. — Давай, моё сердце, — сбивчиво шепчет Ромео ему в ухо, и его толчки становятся более резкими, более глубокими. — Давай, отпусти себя. Этого было достаточно. Карло выгибается дугой, чувствуя, как оргазм разрывает его изнутри, он кончает на плитку, на себя, на руки Ромео, сжимающие его талию. Волна удовольствия накрывает его с головой, и он чувствует, как мир исчезает, остаётся только Ромео, его руки, его дыхание, его тело внутри. Он жадно ловит ртом воздух, пытаясь остаться в сознании, а затем Ромео прижимается нему, уткнувшись лицом в его мокрую спину, и Карло чувствует, как горячая пульсация разливается внутри него, оставляя после себя чувство полноты и завершенности. Они стоят так несколько минут, тяжело дыша, пока теплая вода омывает их тела. Ромео первым приходит в себя, мягко, со стоном, выходит из Карло. Он поворачивает его к себе и целует — долго, глубоко, но почти невесомо. Карло лениво отвечает и пробует двинуться — и его подкашивает. Ноги словно наливаются свинцом, мышцы отказываются слушаться — дрожат мелкими судорогами, и он падает на колени, увлекая Ромео за собой вниз.  Кафель встречает их прохладой — приятной, отрезвляющей, но недостаточной, чтобы прогнать этот туман в голове.  Ромео тут же притягивает Карло к себе, сажает между разведённых ног, прижимает к своей груди — горячей, влажной, бьющейся в такт бешеному сердцу, которое всё ещё не может успокоиться после всего, что было.  Карло чувствует, как его вес полностью передаётся Ромео, как чужие руки обхватывают его за талию, удерживая, и это ощущение разбивает его изнутри.  Он откидывает голову назад, касаясь затылком ложбинки между ключиц, и чувствует, как влажные светлые пряди щекочут его щёку, пахнут мылом и чем-то тёплым, родным — домом. Вода льётся им на плечи, стекает по груди Карло, по его животу, по бёдрам, смывая следы их близости. Пар поднимается к потолку, окутывая их белым влажным коконом, в котором нет никого, кроме них двоих. Карло слышит, как капли ударяются о кафель — ритмично, равномерно, как пульс, — и этот звук смешивается с дыханием Ромео, которое постепенно выравнивается у него за спиной. — Это лучшее, что со мной случалось, — шепчет Карло, и голос его звучит хрипло, сорвано. Слова выходят сами собой, без мысли, без стыда — просто констатация факта. Ему хочется, чтобы Ромео знал, что он не жалеет. Ромео улыбается — довольно, устало, — и его пальцы касаются лица Карло: сначала виска, потом скулы, потом челюсти. Он проводит большим пальцем по его нижней губе, оставляя на ней дорожку из воды и тепла. — И я никогда не позволю тебе забыть об этом, моё сердце, — отвечает он, и в голосе его столько обещания, столько нежности, что Карло на мгновение кажется, что ему всё это снится. — А теперь — закрой глаза. Я позабочусь о тебе. И Карло закрывает. Веки тяжелеют, становятся почти неподъёмными, и он позволяет себе просто провалиться в это ощущение — тёплое, безопасное, всепоглощающее. Он чувствует, как Ромео тянется за мочалкой, как та шуршит о кафель, как мыло в руках Ромео намыливается густой белой пеной.  Первое прикосновение мочалки к спине — мягкое, почти ласковое, — заставляет Карло выдохнуть тот воздух, который он неосознанно задерживал.  Пена скользит по его лопаткам, обтекает позвонки, спускается к пояснице, и Ромео водит мочалкой медленно, плавно, без единого резкого движения, будто боится сделать что-то не то. Его пальцы время от времени касаются кожи Карло напрямую — через пену, горячие и уверенные, — и каждый раз Карло чувствует, что его прошибает дрожь. Ромео разминает его плечи — надавливает большими пальцами на зажатые мышцы, проходя по линии, где шея переходит в спину, и Карло стонет от удовольствия — тихо, расслабленно, совсем непохоже на те стоны, что были раньше.  Это звук облегчения. Звук того, как напряжение, которое он носил в себе неделями, наконец покидает его тело, вымывается водой, смывается пеной, исчезает под пальцами Ромео. Руки Ромео опускаются ниже — к лопаткам, к рёбрам, к бокам, — и он проводит мочалкой по каждому сантиметру кожи, не пропуская ни одного участка. Карло чувствует, как вода стекает по его шее, по груди, по животу, смывая соль, пот, слёзы, стыд.  Она течёт по его расслабленным бёдрам, по коленям, по икрам, собираясь в маленькую лужу на полу душевой, и Карло смотрит на неё сквозь прикрытые веки — мутными, полусонными глазами, которые так не хочется открывать. Ромео откладывает мочалку в сторону и теперь гладит его спину просто ладонями — проводит от плеч до поясницы, нажимая чуть сильнее на мышцы, растирая, разогревая. Его пальцы скользят по позвоночнику, подсчитывают позвонки, запоминают изгибы, будто Карло — что-то, что необходимо изучить, запомнить. Потом Ромео прижимается грудью к его спине, обхватывает руками за талию, притягивает к себе, и Карло чувствует, как его сердце бьётся прямо между лопаток — ровно, сильно, успокаивающе. — Ты как ребёнок, — шепчет Ромео ему в мокрые волосы, и в голосе его улыбка. — Совсем без сил. Карло не отвечает. Он просто приоткрывает рот, ловит ртом влажный горячий воздух и чувствует, как губы Ромео касаются его макушки — мягко, коротко, почти невесомо. Поцелуй в мокрые волосы. Самый простой жест из возможных, но от него у Карло подкатывает что-то тёплое к горлу. Ромео зарывается носом в его волосы, вдыхает, и Карло чувствует, как его дыхание щекочет кожу головы. Потом Ромео откидывается обратно, опираясь руками на кафель по бокам от Карло, и тот оказывается зажатым между его разведённых ног, прижатым спиной к тёплой, тяжёлой груди.  Вода всё так же льётся сверху, и Карло закрывает глаза, позволяя каплям бить по лицу, по ресницам, по губам. Он слышит шум воды. Слышит, как она ударяется о кафель, как стекает по трубам, как булькает в сливном отверстии. Слышит дыхание Ромео — глубокое, спокойное, ровное, совсем не такое, как было несколько минут назад.  Слышит, как в груди Ромео бьётся сердце — медленнее, но всё ещё громко, и этот звук передаётся через спину, через рёбра, проникает прямо в грудную клетку Карло. Он никогда не чувствовал себя в большей безопасности. Никогда не чувствовал себя таким лёгким, таким пустым от мыслей и таким полным от чувств.  А о том, что случилось они обязательно поговорят.  Позже.