Небесный ход

Утро в Облачных Глубинах наступало не с первыми лучами солнца, как можно было бы предположить, исходя из строгого, аскетичного распорядка этого места, но гораздо раньше - с того самого, едва уловимого момента, когда ночная тьма, цеплявшаяся за вершины гор Гу Су, начинала редеть, истончаться, напитываясь сперва робкой, серебристой, а затем всё более уверенной, золотистой просинью, и этот переход, совершавшийся в полной, благоговейной тишине, нарушаемой лишь далёким, хрустальным звоном колокольчиков на карнизах да первыми, ещё сонными трелями проснувшихся птиц, был столь же величествен и неспешен, как и всё в этом затерянном среди туманов ордене, где само время, казалось, текло по иным законам, подчиняясь не суетной воле смертных, но извечному, медитативному ритму самой природы. Солнце, только начинавшее золотить зазубренные пики и окрашивать их в нежные, пастельные тона разбавленного охрой персика, ещё не успело растопить густой, молочно-белый туман, который, словно живое, дышащее существо, лениво перетекал через горные перевалы, заволакивая долины и цепляясь клочьями за верхушки вековых сосен, когда в пронзительной, холодной синеве небес, над этим зачарованным, словно сошедшим с древнего свитка пейзажем, показались первые, ещё размытые расстоянием и дымкой силуэты, и адепты, стоявшие на страже у главных ворот, привычным, отработанным за долгие годы службы жестом подняли головы вверх, всматриваясь в то, как эти точки, одна за другой, начинают снижаться, описывая в воздухе плавные, грациозные дуги и постепенно обретая очертания человеческих фигур на клинках. Приглашённые адепты прибывали, и в самом этом зрелище - в том, как они, молодые и полные сил, рассекали утреннее небо, оставляя за собой едва заметные следы, - было заключено то торжественное, волнующее предвестие грядущих перемен, которое безошибочно чувствовал каждый, кто хоть раз становился свидетелем подобной церемонии, и даже старые, убелённые сединами наставники, давно привыкшие к ежегодному наплыву новых лиц, не могли не поддаться тому особому, щемящему чувству, что рождается из осознания непрерывности жизни и круговорота поколений. Первыми на каменную, вымощенную серыми плитами площадку перед главными вратами, где их уже ждали встречающие, опустились пятеро юношей из Цинхэ Не - все как на подбор широкоплечие, с обветренными, суровыми лицами, на которых читалась та особая, немногословная гордость, что воспитывается лишь в краю бесконечных, продуваемых всеми ветрами гор, где слабость карается смертью, а сила почитается единственной добродетелью, и их тяжёлые, лишённые каких-либо украшений сабли, покоившиеся в простых, но добротных ножнах, говорили об их владельцах куда больше, чем могли бы поведать любые слова: клан Не, ведомый ныне Не Хуайсаном, который, хоть и уступал в свирепости и воинской удали своему покойному, легендарному брату, всё же держал подчинённых в крепкой, не терпящей расхлябанности узде, ценил силу выше изящества, а практическую пользу - выше показного блеска, и это молчаливое, хмурое достоинство, с которым они, спрыгнув с мечей и осмотревшись по сторонам, оглядывали стены древней, прославленной на весь заклинательский мир обители с уважением, но без тени трепета, вызывало у наблюдателей невольное уважение, смешанное с лёгкой, инстинктивной настороженностью. Следом за ними, с той же стремительной, почти танцующей лёгкостью, что была визитной карточкой их клана, приземлились трое посланников Юньмэн Цзян, и их появление, словно порыв свежего, напоённого ароматами лотосов и речной воды ветра, внесло в чинную, сдержанную атмосферу Облачных Глубин нотку той живой, искрящейся, чуть развязной энергии, которую так ценил и культивировал в своих учениках глава Цзян Чэн, сам некогда бывший образцом строгости и дисциплины, но с годами, после всех пережитых трагедий и потерь, несколько смягчившийся и позволявший своим подопечным некоторую вольность - по крайней мере, вне стен Пристани Лотоса, где его бдительное, ревнивое око следило за каждым шагом, - и пока они, разминая затёкшие после долгого перелёта ноги и обмениваясь короткими репликами, осматривались вокруг, один из них, широко улыбнувшись и задрав голову к небу, заметил: - А говорили, здесь туманы такие, что не пробьёшь. Нормально. Летать можно. Девушка с бойким лицом и смешным, торчащим в разные стороны хвостиком на макушке, фыркнула в ответ: - Не каркай. Ещё успеем надышаться и туманом, и правилами, и всем остальным, чем славен Гу Су Лань. Я слышала, тут даже чихать надо с разрешения. - С разрешения и в строго отведённое время, - хмыкнул третий, невысокий, жилистый парень с вечно прищуренными, словно от солнца, глазами. - Говорят, у них тут три тысячи правил, и половина из них - про то, как правильно дышать. - Ничего, - отозвался первый, поправляя ножны на поясе, - мы из Юньмэн. Нас правилами не запугать. Цзян-цзун нас и не так муштрует. Представители Ланьлин Цзинь, прибывшие в количестве трёх человек и державшиеся с тем особым, несколько надменным достоинством, которое, казалось, было заложено в самой крови этого древнего, кичащегося своим богатством и влиянием рода, спустились на землю с грацией, отточенной поколениями придворной жизни, и их мечи, богато украшенные драгоценными камнями и позолотой, сверкали на солнце, словно не боевое оружие, а парадные аксессуары, призванные подчеркнуть статус своих владельцев, и хотя после всех потрясений, выпавших на долю клана Цзинь в последние годы - разоблачения Мэн Яо, позора, запятнавшего их честь, и мучительного, трудного процесса восстановления под руководством юного, но твёрдого Цзинь Лина, - они старались держаться скромнее и не выпячивать своего превосходства, старые привычки, вбитые десятилетиями роскоши и вседозволенности, то и дело брали своё, проявляясь в снисходительных, чуть презрительных взглядах, которые они бросали на менее именитых соперников, и в той небрежной, ленивой манере, с какой они носили свои великолепные одежды. Последними - и это было ожидаемо, ибо клан Оуян, хоть и пользовался известностью в заклинательском мире, никогда не входил в число великих орденов и не претендовал на первые роли, - прибыли четверо: двое юношей и две девушки, чьи простые, но добротные, без тени показной роскоши мечи и скромные, без излишеств одежды говорили о том, что их род, не обладая несметными богатствами Цзинь или воинской славой Не, тем не менее обладал чувством собственного достоинства и не стремился казаться кем-то, кем он не являлся, и они, держась вместе, но без подчёркнутой обособленности, с тем спокойным, ровным приятием своего места в иерархии, которое свойственно людям, знающим себе цену и не страдающим от зависти, заняли своё место в строю, и среди них, чуть поодаль от остальных, с той же скромной, не бросающейся в глаза манерой, стояла та, чьё появление в Облачных Глубинах было предопределено задолго до этого дня, хотя никто из присутствующих, разумеется, не мог и предположить, какую роль эта тихая, незаметная девушка с обычным, ничем не примечательным лицом и потупленным в землю взором сыграет в их дальнейшей судьбе. Лань Сичэнь, глава клана Гусу Лань, встречал прибывших лично, и это было знаком особого, исключительного уважения, ибо обычно подобные церемонии, не требовавшие присутствия первых лиц, поручались старшим адептам или ближайшим помощникам, но сегодня, стоя на площадке перед главными вратами в своих безупречно выглаженных, бело-голубых одеждах, с мечом на поясе и священной налобной лентой, охватывающей его высокий, благородный лоб, он, казалось, олицетворял собой всё то лучшее, чем славился его орден: спокойную, неброскую силу, глубокую, не выставляемую напоказ мудрость и ту особую, всеобъемлющую доброту, что не имеет ничего общего со слабостью, но проистекает из глубокого понимания человеческой природы и искреннего, выстраданного сострадания ко всем живым существам, и в том, как он, чуть улыбнувшись уголками губ и обведя собравшихся долгим, внимательным взглядом, сделал шаг вперёд, приветствуя новых учеников, было заключено столько достоинства и внутреннего покоя, что даже самые заносчивые из юных Цзинь невольно вытянулись в струнку, проникаясь важностью момента. Рядом с ним, чуть позади и на полшага, стоял Лань Цзин И, его верный, расторопный помощник, державший в руках свиток со списком прибывших, и по тому, как он, хмуря брови и беззвучно шевеля губами, сверял имена с лицами, было видно, что он относится к своим обязанностям с той предельной, педантичной серьёзностью, которая была свойственна лишь очень молодым людям, ещё не научившимся скрывать своё усердие под маской невозмутимости, и, закончив подсчёт, он тихо, почти шёпотом, произнёс: - Все в сборе. Пятнадцать человек, как и значилось. Лань Сичэнь, кивнув ему в ответ, обратился к собравшимся с речью, в которой не было ни напыщенности, ни фальшивого пафоса, но было то особое, тёплое, ободряющее участие, что мгновенно располагало к себе даже самых недоверчивых слушателей. - Добро пожаловать в Облачные Глубины, - произнёс он громко, но с той неизменной, врождённой мягкостью, которая была его отличительной чертой. - Вы будете жить здесь три месяца. За это время вам предстоит изучить заклинательские искусства, усовершенствовать боевые навыки и принять участие в нескольких ночных охотах. Правила ордена вам выдадут сегодня вечером. Настоятельно рекомендую их соблюдать. Он чуть запнулся на слове «рекомендую», и по лёгкому, едва заметному движению его губ, по тому, как мелькнула в его глазах тень иронии, обращённой не столько к ученикам, сколько к отсутствующему здесь дяде, все собравшиеся, даже те, кто прибыл сюда впервые, мгновенно поняли: правила в Гу Су Лань не рекомендуют, их требуют, и требуют со всей той несгибаемой, граничащей с беспощадностью строгостью, что была притчей во языцех по всему заклинательскому миру, но Лань Сичэнь, наученный горьким опытом и переживший крушение многого из того, во что он безоговорочно верил, стремился быть мягче, чем его непреклонный предшественник. Обведя взглядом строй учеников и убедившись, что вопросов ни у кого нет - а их и быть не могло, ибо новички, ошеломлённые величием места и долгим перелётом, лишь молча хлопали глазами, - он развернулся и, пригласив их следовать за ним, первым ступил на вымощенную белым камнем дорожку, ведущую в глубь обители, туда, где среди бамбуковых рощ и журчащих ручьёв их ждали отведённые для них покои. Вэй Усянь наблюдал за всем этим действом издалека, с веранды своего цзинши, облокотившись на резные, потемневшие от времени перила и прикрыв глаза от яркого, бьющего прямо в лицо солнца, и хотя с такого расстояния, да ещё сквозь завесу деревьев, было почти невозможно разглядеть детали - лишь мелькание разноцветных фигур у ворот, лишь случайные, выхваченные светом блики на лезвиях мечей, - ему, с его острым, намётанным за долгие годы странствий и битв зрением, было достаточно и этого, чтобы воссоздать в воображении всю картину целиком, со всеми её красками, звуками и запахами, ибо он сам когда-то, целую вечность назад, стоял среди таких же зелёных, неоперившихся новичков, пытаясь скрыть за бравадой и дерзкими улыбками то щемящее, подкатывающее к горлу волнение, что неизбежно охватывает каждого, кто впервые переступает порог этого величественного, дышащего древностью и мудростью места, и это воспоминание, такое далёкое и такое острое, словно заноза, засевшая глубоко под кожей, вызвало на его лице ту особенную, мечтательно-ироничную улыбку, что всегда появлялась у него в моменты погружения в прошлое. Правда, тогда, в его далёкой, безвозвратно ушедшей юности, всё было несколько иначе, и он прибыл сюда не один, а в компании вечно хмурого, вечно всем недовольного Цзян Чэна, с которым они, едва ступив на землю Гу Су, тут же умудрились вляпаться в историю, и первое, что сделал Вэй Усянь в этих священных, пропитанных ладаном и вековой пылью стенах, была не молитва и не медитация, но шумная, почти доходящая до драки перепалка с тем, кто стоял тогда у ворот, - с юным, прекрасным, словно вырезанным из белого нефрита, Лань Чжанем, которому он, Вэй Усянь, со свойственной ему бесшабашностью, умудрился потерять пропуск, после чего, усугубляя свою вину, попытался тайком пронести в обитель кувшин вина, за что и был с позором, под ледяным, уничтожающим взглядом Второго Нефрита, чуть не выдворен за ворота в первый же день, и теперь, стоя на веранде и глядя на то, как нынешние ученики, такие же юные и глупые, каким был он сам, покорно следуют за Лань Сичэнем, он не мог не усмехнуться этому воспоминанию, ибо кто бы мог тогда, в той далёкой, почти легендарной реальности, подумать, что тот самый высокомерный, неприступный красавец, что смотрел на него с плохо скрываемым презрением, станет впоследствии его мужем, его судьбой и единственным, самым надёжным якорем, удерживающим его в этом безумном, хаотичном мире. - Ты должен быть на встрече, - раздался у него за спиной хорошо знакомый, лишённый каких-либо интонаций голос, и Вэй Усянь, вздрогнув от неожиданности и резко обернувшись, увидел стоящего в дверях Лань Ванцзи, который, как всегда, был с идеально ровно сидящей налобной лентой и мечом на поясе, и в том, как он замер на пороге, не переступая незримой черты, отделяющей дом от внешнего мира, было что-то от того самого, юного, чопорного Лань Ванцзи, каким Вэй Усянь впервые увидел его много лет назад, за исключением, пожалуй, глаз - в них, в этих глубоких, золотистых, словно осенний мёд, глазах, уже не было ни льда, ни презрения, но было то новое, непривычное выражение, которое Вэй Усянь с трудом, после долгих лет изучения, научился распознавать как глубокую, затаённую задумчивость, смешанную с чем-то похожим на тревогу. - Иду, иду, - отозвался Вэй Усянь, нехотя отлепляясь от перил и отряхивая ханьфу от невидимой пыли, и, бросив последний, рассеянный взгляд на удаляющуюся процессию, добавил с той наигранной, ленивой небрежностью, за которой всегда прятал свой живой, неугасимый интерес к людям: - Просто смотрю. Интересно, какие они в этом году. Может, хоть кто-то удивит. Лань Ванцзи, подойдя ближе и встав с ним плечом к плечу, так, что Вэй Усянь ощутил исходящее от него знакомое, успокаивающее тепло и аромат сандала, ответил с той спокойной, мудрой лаконичностью, которая всегда была его отличительной чертой: - Такие же, как всегда. Молодые. Неопытные. Те, кому предстоит многому научиться. - Как мы когда-то, - тихо добавил Вэй Усянь, и в этой короткой фразе, произнесённой с той щемящей, горьковато-сладкой интонацией, с какой говорят о безвозвратно ушедшем, было заключено всё, что он думал о прошлом, о юности, о судьбе и о том удивительном, непостижимом пути, что привёл их обоих к этому самому моменту. Лань Чжань, повернувшись к нему и заглянув в его глаза с той пронзительной, читающей в самой душе внимательностью, на которую был способен только он, произнёс тихо: - Ты был другим. - Это точно, - Вэй Усянь ухмыльнулся, и в его ухмылке, широкой и дерзкой, промелькнула тень былого озорства. - Я был самым невыносимым учеником, которого вы когда-либо видели. Лань Цижэнь до сих пор не может меня забыть. - Он до сих пор не может тебя простить, - поправил его Лань Чжань, и в его голосе, всё таком же ровном и бесстрастном, Вэй Усяню почудилась та крошечная, едва заметная искорка тепла, что была единственной формой нежности, доступной его мужу на людях. - Это одно и то же, - отмахнулся Вэй Усянь. - Забыть, простить... главное, что он обо мне помнит. Я всегда говорил: без меня в Облачных Глубинах слишком скучно. Вот дядюшка и ушёл в медитацию - не выдержал моего общества. - Он ушёл в медитацию, потому что ты пил вино в библиотеке. - Я не пил, я изучал! Это был, э-э-э... экспериментальный образец для талисмана, понимаешь? Хотел проверить, можно ли напитать бумагу алкогольной энергией. Лань Чжань ничего не ответил, лишь чуть приподнял бровь - тот самый жест, который означал одновременно и «я тебе не верю», и «я тебя люблю», и «продолжай, мне интересно, что ты ещё придумаешь», - и Вэй Усянь, прочитав в этом движении все три послания разом, рассмеялся и, хлопнув мужа по плечу, направился к выходу, увлекая его за собой. Они двинулись рядом по узкой, мощенной серым камнем тропинке, ведущей к главному залу, и бамбук, этот вечный, молчаливый свидетель их любви, их ссор и их примирений, шуршал над их головами, словно пересказывая им одним слышную, бесконечную сагу о том, что было и что будет, и ветер, налетавший порывами с гор, нёс с собой запахи осени - прелых, мокрых листьев, холодного, обжигающего горло воздуха, сырой земли, готовящейся к долгому зимнему сну, и того нового, неведомого, чему ещё только предстояло родиться из этого дня и этой встречи, и Вэй Усянь, вдыхая эту сложную, многогранную смесь ароматов, чувствовал, как его сердце, всегда чуткое к малейшим переменам в окружающем мире, начинает биться быстрее, предвкушая то, чего он пока не мог ни назвать, ни понять. - Как думаешь, - спросил он, пиная попавшийся под ногу камешек и провожая его взглядом, - кто-нибудь из них останется здесь надолго? Ну, в смысле... запомнится? Кто-то, кто выбьется из общей массы? - Мгм, - ответил Лань Чжань. - «Мгм» - это «да» или «нет»? Ты всегда такой многозначительный. - Я всегда такой немногословный. - Это тоже одно и то же, - фыркнул Вэй Усянь. - Ладно, не хочешь гадать - не надо. Я сам посмотрю. У меня, знаешь ли, нюх на талантливых учеников. Сразу вижу, из кого выйдет толк. - Как из Цзин И? - О, Цзин И - это особый случай. Он был безнадёжен, пока я не взялся за него всерьёз. Помнишь, как он пытался начертить талисман подавления и чуть не подорвал библиотеку? - Помню. - Вот видишь! А теперь он - старший адепт и правая рука твоего брата. И всё благодаря мне. - Благодаря тебе он чуть не подорвал библиотеку. - Подробности, подробности... Лань Чжань чуть приподнял уголок губ - то самое движение, которое для него было равносильно взрыву хохота, - и Вэй Усянь, заметив это краем глаза, почувствовал, как в груди разливается то знакомое, пьянящее тепло, что всегда возникало в те редкие моменты, когда ему удавалось пробить броню невозмутимости своего мужа и добраться до того настоящего, живого человека, что прятался под ней все эти годы. Они вышли на главную аллею как раз в тот самый момент, когда процессия адептов во главе с Лань Сичэнем пересекала бамбуковую рощу. Вэй Усянь приостановился, пропуская их вперёд, и Лань Ванцзи, повинуясь тому же безмолвному импульсу, застыл рядом, и они оба, словно две безупречные статуи, замерли у края дорожки, провожая взглядами юных заклинателей, которые, проходя мимо и узнавая их, кланялись с той почтительной, чуть испуганной неуклюжестью, что свойственна новичкам, столкнувшимся лицом к лицу с живыми легендами. Именно тогда, когда последние из учеников уже миновали их, Вэй Усянь поймал на себе взгляд - всего один, короткий, как удар пульса, но достаточный для того, чтобы его сердце, пропустив удар, забилось с удвоенной силой, - и этот взгляд принадлежал той самой девушке из клана Оуян, которая шла в хвосте процессии и которую он заприметил ещё с веранды, и в этом взгляде, брошенном исподлобья, украдкой, не было ни того благоговейного трепета, ни того щенячьего восторга, что читались на лицах остальных, но было что-то иное, что-то, что он, при всём своём богатом опыте чтения человеческих душ, не мог пока определить, и это «что-то», эта неразгаданная загадка, словно заноза, засела в его сознании, не давая покоя и требуя немедленного разрешения. Когда они возобновили свой путь и аллея опустела, Лань Чжань, не оборачиваясь и не меняя выражения лица, произнёс своим обычным, бесцветным тоном, который, однако, Вэй Усянь научился читать, как открытую книгу: - О чём задумался? - О том, как мы впервые встретились, - честно ответил Вэй Усянь, и это было правдой, но не всей, потому что он действительно думал и о том далёком, невозвратном дне, и одновременно - о странной ученице, чей взгляд всё ещё жёг ему спину, хотя её уже и след простыл. - Ты был таким... таким... - Таким? - переспросил Лань Чжань, и в его голосе Вэй Усяню почудилась тень любопытства. - Неприступным. Как гора, на которую невозможно взобраться. Стоишь, бывало, у ворот, смотришь сквозь меня, словно я - пустое место, а у меня внутри всё кипит. Хотелось то ли запустить в тебя чем-нибудь тяжёлым, то ли... - он запнулся, подбирая слово, - ...заставить тебя хоть раз улыбнуться. - Ты бросил мне вызов. - И ты принял его! Я потом неделю не мог успокоиться. Думал: ну всё, этот парень - какой-то небожитель, с которым невозможно тягаться. Надо его либо победить, либо... - Либо? - Либо женить на себе, - Вэй Усянь широко ухмыльнулся. - Что я, в итоге, и сделал. Правда, на это ушло лет двадцать, но я никогда не был тороплив. Лань Чжань, не сбавляя шага, посмотрел на него долгим, задумчивым взглядом, и в его глазах, цвета осеннего мёда, отражалось небо и кроны бамбука, и что-то ещё, что Вэй Усянь не мог назвать иначе, чем бесконечная, спокойная, всеобъемлющая любовь. - А теперь? - спросил Лань Чжань. - Что - теперь? - Теперь я какой? Вэй Усянь остановился. Повернулся к мужу лицом. Посмотрел на его спокойное, словно вырезанное из нефрита, лицо, на тёплый свет в глубине глаз, на налобную ленту, чуть колыхавшуюся от ветра, на то, как безупречно, почти неестественно прямо он держался, и вдруг, без всякого перехода, без обычной своей шутливости и бравады, тихо и серьёзно ответил: - А теперь ты - мой дом. Но всё так же неприступен для остальных. Лань Чжань ничего не сказал в ответ. Но его пальцы, тёплые и сухие, на короткое, почти неуловимое мгновение коснулись пальцев Вэй Усяня - там, в тени бамбуковых стволов, где никто, кроме ветра и шуршащих листьев, не мог этого увидеть, и в этом прикосновении, лёгком и мимолётном, словно взмах крыльев бабочки, было заключено больше смысла, чем в самой длинной и витиеватой любовной поэме. - Пойдём, - произнёс Лань Чжань, и его голос, как всегда, был ровен и спокоен, но Вэй Ин слышал в нём то, что не дано было слышать никому другому: отголосок той глубокой, запрятанной под спудом правил и ограничений нежности, которая была предназначена только для него одного. - Нас ждут. В главном зале, куда они вошли следом за учениками, царила та особая, торжественная прохлада, что была свойственна всем парадным помещениям Облачных Глубин, и свет, льющийся сквозь высокие, забранные тонкой рисовой бумагой окна, наполнял пространство мягким, рассеянным сиянием, в котором даже самые обыденные предметы - свитки на полках, курильницы в углах, иероглифы «тишина» и «порядок» на стенах - приобретали почти ритуальную значимость. Лань Сичэнь уже стоял на своём месте, на небольшом возвышении, и рядом с ним, чуть поодаль, расположились наставники, среди которых были и хорошо знакомые Вэй Усяню лица, и новые, приглашённые специально для работы с нынешним, увеличенным набором. Когда Лань Чжань занял своё место по правую руку от брата, а Вэй Усянь, с его чёрно-красным ханьфу, так разительно контрастирующим с бело-голубыми одеждами окружающих, встал чуть в стороне, по рядам учеников пробежал тот самый, едва слышный, но безошибочно угадываемый шелест, что всегда сопровождает появление легенды: имя Старейшины Илина, Тёмного Героя, человека, перешедшего грань между жизнью и смертью и вернувшегося обратно, было известно каждому, и теперь видеть его во плоти, с чёрной флейтой на поясе и насмешливой, чуть ленивой улыбкой на губах, было для многих из них сродни первому, головокружительному шагу в бездну. Лань Сичэнь, дождавшись, пока шум утихнет, сделал жест рукой, призывая к вниманию, и заговорил тем же мягким, но властным голосом, который мгновенно заполнял собой всё пространство: - Это - господин Вэй. Он будет вести у вас занятия по талисманам, магическим печатям и изучению тёмных сущностей. Его знания в этой области не имеют равных среди ныне живущих. Прошу отнестись к его наставлениям со всей серьёзностью. Шепотки, пробежавшие по залу, стали громче, и Вэй Усянь, прекрасно понимавший, что эффект, произведённый его появлением, нужно либо немедленно разрядить шуткой, либо дать ему перерасти в нездоровый ажиотаж, поднял руку, призывая к тишине, и, дождавшись, пока воцарится молчание, заговорил с той особой, чуть развязной интонацией, которая всегда была его визитной карточкой: - Привет. Не бойтесь, я не кусаюсь. Если только вы не нарушите правила. Но правила нарушать не надо, это я вам как человек, который нарушил их все, говорю. - Он скосил глаза в сторону Лань Чжаня, стоявшего неподалёку с лицом, лишённым какого-либо выражения, и, заметив, как тот едва заметно, почти неуловимо покачал головой - укоризненно и нежно одновременно, - добавил с широкой, открытой улыбкой: - И Хань Гуан Цзюнь будет помогать мне. Потому что без него я слишком опасен. А с ним - просто опасен, но в меру. Несколько адептов улыбнулись в ответ, кто-то - почтительно, кто-то - с явным облегчением, и Вэй Усянь, удовлетворившись произведённым эффектом, отступил на шаг, давая Лань Сичэню возможность завершить церемонию. Тот, дождавшись, пока стихнут последние смешки, объявил, что расписание занятий будет роздано вечером, а сейчас адептам надлежит отдохнуть после дороги и набраться сил, и ученики, всё ещё перешёптываясь и бросая на Вэй Усяня быстрые, любопытные взгляды, начали подниматься со своих мест. Когда зал почти опустел, Вэй Усянь поймал взгляд той самой девушки из клана Оуян - она сидела в третьем ряду, ближе к выходу, и поднялась одной из последних, и в том, как она, проходя мимо и кланяясь, вновь бросила на него короткий, исподлобья, взгляд, было что-то, что заставило его замереть на месте и проследить за ней глазами до самой двери. Обычное лицо. Обычные одежды. Скромная, незаметная, ничем не выделяющаяся среди прочих. Но глаза... глаза были необычными. Слишком спокойными, слишком глубокими, слишком взрослыми для той юной ученицы, роль которой она, по всей видимости, исполняла, и Вэй Усянь, сам будучи мастером притворства и игры на публику, безошибочно чувствовал фальшь, даже когда не мог её доказать. - Ты заметил? - тихо спросил Лань Чжань, подходя ближе и останавливаясь у него за плечом, и его вопрос, заданный почти шёпотом, подтвердил то, в чём Вэй Усянь боялся признаться самому себе: не он один что-то почувствовал. - Что именно? - спросил он, не оборачиваясь и продолжая смотреть на дверь, за которой скрылась девушка. - Ты смотрел на неё. - Просто показалось. Наверное. - Он пожал плечами с той наигранной небрежностью, за которой всегда прятал свои самые глубокие, самые тревожные предчувствия. - Обычная девчонка. Из клана Оуян, кажется? Они всегда были... никакими. Ни плохими, ни хорошими. Середнячки. - Она из клана Оуян, - подтвердил Лань Чжань, и в его голосе прозвучала та особая, фактическая интонация, с какой он всегда сообщал информацию, в которой был полностью уверен. - Племянница главы. Её зовут Мин Ли. - Откуда знаешь? - Вэй Усянь, наконец, обернулся и посмотрел на мужа с искренним удивлением, смешанным с восхищением. - Я смотрел список. - Ты всегда смотришь списки. Ты, наверное, и поименно всех запомнил, и кто из какого клана, и у кого какое золотое ядро, и кто чем дышит. - Это полезная информация. - А я никогда не смотрю списки, - Вэй Усянь развёл руками. - Зачем? У меня есть ты. Ты - мой личный ходячий архив. Лань Чжань промолчал, но Вэй Усянь, знавший его слишком хорошо, заметил, как чуть расслабились его плечи и как тень той самой, спрятанной глубоко внутри нежности мелькнула в его глазах, и понял: ему приятно. Приятно быть нужным. Приятно быть тем, на кого всегда можно положиться. Приятно быть ходячим архивом для того единственного человека, ради которого он готов был перевернуть мир. Они вышли из зала последними, и Облачные Глубины, залитые ярким, но уже по-осеннему холодным солнечным светом, встретили их той особенной, звенящей тишиной, что всегда наступала здесь после полудня, когда даже птицы замолкали, а ветер, уставший гонять туманы, затихал в кронах деревьев, и в этой тишине каждый звук - хруст гравия под ногами, далёкий плеск рыбы в пруду, скрип бамбука, - казался наполненным глубоким, почти сакральным смыслом. - Чувствуешь? - спросил Вэй Усянь, останавливаясь посреди аллеи и поднимая голову к небу, словно пытаясь разглядеть там что-то, доступное лишь ему одному. - Что? - Лань Чжань остановился рядом и проследил за его взглядом, но не увидел ничего, кроме медленно плывущих, подкрашенных золотом облаков. - Что-то изменилось. Не могу объяснить, но... что-то изменилось. В воздухе. В свете. В том, как всё... замерло. Будто перед грозой. Только грозы нет. Лань Чжань на мгновение прикрыл глаза и прислушался к себе, к тому безошибочному, отточенному годами медитаций внутреннему чутью, что никогда его не подводило, и ответил с той же спокойной уверенностью: - Не чувствую. Всё как обычно. - У тебя нет чутья, - вздохнул Вэй Усянь с притворным разочарованием. - Ты слишком драматизируешь. - Я?! Драматизирую?! - Вэй Усянь прижал руку к груди, изображая глубокое, смертельное оскорбление. - Это я-то?! Да я - самое недраматичное существо во всей Поднебесной! Я - сама простота и лёгкость! Это вы, Лани, драматизируете всё подряд, а я... Лань Чжань не дослушал. Он просто пошёл вперёд, оставив Вэй Усяня посреди аллеи с открытым ртом и недосказанной тирадой, и тому ничего не оставалось, кроме как поспешить за ним, всё ещё возмущаясь и размахивая руками. Но где-то глубоко внутри, там, где он не позволял себе быть слишком серьёзным, Вэй Усянь чувствовал смутную, необъяснимую тревогу. Новая ученица. Её странный, спокойный взгляд. И то, как она смотрела не на него - а на Лань Чжаня. Не с восхищением, как все остальные. Не с испугом. Не с любопытством. С чем-то другим. С чем-то, что он, при всём своём богатом опыте и безошибочном чутье на людские слабости, не мог определить, и эта неопределённость, эта невозможность навесить на незнакомку ярлык и убрать её в соответствующую ячейку памяти, раздражала его и беспокоила куда сильнее, чем он готов был признать даже самому себе. Он отогнал это чувство, затолкал его поглубже и, догнав Лань Чжаня, ухватил его за рукав, заставляя замедлить шаг. Наверное, показалось. Наверное, просто устал. Наверное, слишком много думает о прошлом и оттого видит угрозы там, где их нет. Но семя сомнения уже было посеяно, и ему, чтобы прорасти, не нужно было ни почвы, ни воды, ни света - достаточно было лишь времени. Обед в Облачных Глубинах, последовавший за церемонией и прошедший в полном, согласно правилам, молчании, стал для Вэй Усяня настоящим испытанием, ибо он, всегда ненавидевший есть в тишине и считавший этот обычай изощрённой формой пытки, едва сдерживался, чтобы не заговорить, и каждый раз, когда ему на язык просилась какая-нибудь шутка или язвительный комментарий, он ловил на себе предупреждающий, тяжёлый взгляд Лань Чжаня и, тяжело вздыхая, проглатывал непроизнесённые слова вместе с рисовыми шариками, чувствуя себя при этом нашкодившим ребёнком, которого отчитали перед всем классом. Его взгляд, словно движимый какой-то навязчивой, почти болезненной потребностью, снова и снова возвращался к той самой девушке из клана Оуян, что сидела в дальнем углу, опустив глаза в тарелку и ничем, абсолютно ничем не выделяясь среди прочих, и это её спокойствие, эта безупречная, отточенная до автоматизма неприметность, была столь совершенна, столь лишена каких-либо изъянов и шероховатостей, что начинала казаться подозрительной сама по себе, как подозрительным кажется слишком гладкое, слишком симметричное лицо, за которым угадывается не природа, но искусная работа скульптора. - Вэй Ин, - раздался над его ухом тихий, но отчётливый голос, и он, вздрогнув, оторвался от своего занятия и уставился на мужа с видом человека, застигнутого на месте преступления. - Что? - Хватит смотреть. - Ты ревнуешь? - Вэй Усянь тут же состроил самую невинную, самую обезоруживающую из своих улыбок, но его глаза, серые и проницательные, смотрели на Лань Чжаня с тем особым, изучающим прищуром, который означал, что он не просто шутит, но и пытается понять, что на самом деле скрывается за этим замечанием. - Нет, - ответил Лань Чжань, и его голос, как всегда, был лишён каких-либо эмоций. - Но это невежливо. Она - ученица. Ты - наставник. Твои взгляды могут быть неправильно истолкованы. - С каких пор тебя волнует, как мои взгляды истолковывают? Ты - Лань Ванцзи! Ты всегда вежлив. Даже когда спишь. Даже когда... - Вэй Ин. - Ладно, ладно, - он примирительно поднял руки, сдаваясь. - Не буду. Честное слово. Больше ни одного взгляда. Вообще. Я ослеп на оба глаза. Я - воплощение добродетели и скромности. Лань Чжань вернулся к своей трапезе, но Вэй Усянь заметил - заметил, потому что всегда замечал всё, что касалось его мужа, - как тот сам бросил короткий, почти неуловимый взгляд в сторону той самой ученицы, один-единственный, длиной в удар сердца, и тут же отвёл глаза. И это наблюдение, это молчаливое, невысказанное подтверждение того, что не он один почувствовал нечто странное, заставило Вэй Усяня мысленно усмехнуться и, обращаясь к образу мужа в своей голове, произнести то, что он никогда не сказал бы вслух: «Врёшь. Тоже чувствуешь что-то. Но, как всегда, молчишь. Ну ничего, я из тебя это вытяну. Не сейчас, так ночью». После обеда адептам дали время на отдых и обустройство в отведённых им покоях, а Вэй Усянь, сославшись на необходимость подготовить свитки с лекциями к завтрашнему дню, отправился в цзинши, где, впрочем, вместо того чтобы разбирать бумаги, рухнул на постель и, закинув руки за голову, уставился в потолок, прокручивая в уме все детали этого дня, которые не давали ему покоя. Мин Ли. Клан Оуян. Племянница главы. Слишком обычная. Слишком спокойная. Слишком умелая для своего возраста и статуса. И этот взгляд - короткий, брошенный исподлобья, адресованный не ему, Вэй Усяню, а Лань Чжаню. Что она в нём искала? Что хотела увидеть? Почему смотрела не с восхищением, не с любопытством, не с трепетом, а с чем-то, что он так и не смог распознать? Он закрыл глаза, и перед его внутренним взором всплыла картина из далёкого прошлого: залитая солнцем площадка перед воротами Облачных Глубин, он сам, молодой, дерзкий, с кувшином вина за пазухой, и Лань Чжань, стоящий у входа с лицом, вырезанным из льда, и с глазами, полными холодного, уничтожающего презрения. Как он тогда злился. Как он поклялся себе, что обязательно, во что бы то ни стало, добьётся от этого высокомерного красавца хоть какой-то эмоции, хоть гнева, хоть улыбки, хоть чего-нибудь, что разрушило бы эту безупречную, нефритовую маску. И добился. Ох, ещё как добился. Только на это ушла целая жизнь - и его собственная, и чужая, - и цена, которую они оба заплатили за это, была столь высока, что он до сих пор иногда просыпался в холодном поту, проверяя, на месте ли Лань Чжань, дышит ли он, жив ли. - Лань Чжань, - прошептал он в пустоту, обращаясь к отсутствующему мужу, который сейчас, вероятно, разбирал какие-то клановые дела в библиотеке вместе с братом. - Ты даже не представляешь, как много для меня значишь. Не представляешь. И я никогда не смогу тебе этого объяснить, потому что для этого не хватит ни слов, ни времени, ни жизней. Ответа, разумеется, не было - лишь тишина, потрескивание свечи на столе да отдалённый, едва слышный шум бамбука за окном, - но Вэй Усянь знал, что если бы Лань Чжань был рядом, он бы просто промолчал в ответ, и этого молчания было бы достаточно, потому что в нём, в этом безмолвии, всегда заключалось больше смысла и больше любви, чем в любых, самых пылких и витиеватых признаниях. Полежав так ещё немного и позволив себе эту минутную, воровскую слабость, он решительно встал, отряхнул ханьфу, засунул Чэньцин за пояс и, бросив самому себе: «Ну что ж, посмотрим, что это за птицы к нам прилетели», - вышел из цзинши и направился к учебным залам, навстречу тому, что должно было стать его первой лекцией для нового набора учеников. Первая лекция Вэй Усяня была посвящена основам талисманной графики - предмету, в котором он, по общему признанию, не имел себе равных во всём заклинательском мире, - и, стоя перед двумя десятками юных, внимательных, жадно ловящих каждое его слово лиц, он испытывал то знакомое, пьянящее чувство сопричастности к великому делу передачи знаний, что всегда наполняло его энергией и заставляло забывать о любых тревогах и дурных предчувствиях. - Талисман, - начал он, поднимая в руке лист бумаги с начертанными на нём сложными, замысловатыми знаками, - это не просто чернила на бумаге. Это не рисунок, который можно перерисовать, и не стихотворение, которое можно выучить наизусть. Талисман - это формула. Это договор. Это соглашение между вами и миром. Вы пишете - и мир отвечает. Вы чертите линию - и мир откликается. Каждая чёрточка, каждая завитушка, каждая точка - это слово на языке, который не имеет ни звука, ни букв, но который понимает всё сущее. И если вы ошибётесь хоть в одном знаке... что ж, тогда мир ответит не так, как вы ожидали. И поверьте мне на слово, я знаю, о чём говорю. Он сделал паузу, обводя глазами притихших учеников, и заметил, как один из адептов Цинхэ Не, широкоплечий, коренастый юноша с упрямым, словно высеченным из камня лицом, неуверенно поднял руку. - Да? Говори, не стесняйся. - Господин Вэй, - произнёс он, чуть запинаясь, но с той твёрдой, басовитой интонацией, что была свойственна всем выходцам из его клана, - а правда, что вы придумали талисман, который может запечатать даже самого могущественного духа? Одним движением, без меча и без боя? Вэй Усянь усмехнулся. Вопрос был ожидаемым - его всегда спрашивали об этом, и каждый раз с одним и тем же выражением: смесью восхищения, недоверия и тайного, затаённого страха. - Правда, - кивнул он. - Но его изучение будет позже. Значительно позже. Сначала - основы. Без основ вы не сможете начертить даже простейшее заклинание, а если попытаетесь - результат может быть весьма... зрелищным. В плохом смысле. Я сам однажды, по молодости и глупости, попытался начертить талисман подавления, не разобравшись в базовых принципах, и в итоге чуть не разнёс половину библиотеки. И это ещё повезло, что рядом был Хань ГуанЦзюнь. - И что он сделал? - спросила девушка из Юньмэн Цзян, та самая, с задорным хвостиком на макушке. - Он поймал талисман в воздухе, обезвредил его и посмотрел на меня так, что я до сих пор помню этот взгляд. - Вэй Усянь сделал большие глаза и прижал руку к сердцу. - Это был взгляд, который говорил: «Ты - идиот, и я не понимаю, как ты вообще дожил до своих лет». Но, как видите, дожил. И даже поумнел. Немного. По рядам пробежал смешок, и напряжение, висевшее в воздухе с самого начала лекции, наконец, рассеялось, уступая место той доверительной, почти домашней атмосфере, которую Вэй Усянь, сам того не ведая, всегда создавал вокруг себя. Адепты зашелестели свитками, заскрипели кистями, принимаясь за свои первые, ещё неумелые попытки начертания, и он, расхаживая между рядами и поправляя ошибки, объяснял, показывал, направлял, чувствуя себя при этом почти уютно, почти как дома, в той роли, для которой, по-видимому, и был рождён. Когда он поравнялся со столом той самой ученицы из клана Оуян, его сердце, словно предчувствуя что-то, пропустило удар, и он, на мгновение замешкавшись, склонился над её работой. Талисман был выполнен почти идеально - с той каллиграфической точностью, тем пониманием сути и той уверенностью руки, которые выдавали не просто одарённого новичка, но человека, посвятившего этому искусству долгие часы практики под руководством опытного, требовательного наставника, и Вэй Усянь, разглядывая безупречные, чёткие линии, чувствовал, как его подозрения крепнут и оформляются в нечто большее, чем просто смутная тревога. - Неплохо, - произнёс он, выпрямляясь и скрещивая руки на груди, и в его голосе, помимо обычного, преподавательского одобрения, прозвучала та особая, изучающая нотка, которая выдавала его живой, профессиональный интерес. - Очень неплохо. Откуда такие навыки? Кто тебя учил? Девушка, не поднимая глаз от своей работы и продолжая аккуратно, размеренно водить кистью, ответила с тем же спокойным, ровным тоном, с каким говорят о вещах само собой разумеющихся: - Я занималась с дядей, господин Вэй. Глава клана Оуян - мой дядя. Он уделял мне много времени. - Щедрый дядя, - заметил Вэй Усянь, и в его устах эта фраза прозвучала не столько как комплимент, сколько как вопрос, замаскированный под констатацию факта. - Не каждый глава клана находит время для индивидуальных занятий с племянницей. Должно быть, ты его любимица. - Он просто видел во мне способности, - ответила Мин Ли, и в её голосе не было ни гордости, ни смущения, ни того наивного, щенячьего желания понравиться, которое Вэй Усянь привык видеть у учеников. - И хотел, чтобы я их развивала. - Способности - это хорошо, - кивнул он, не сводя с неё внимательного, изучающего взгляда. - Но ты следи за нажимом. Вот здесь, в последней линии, слишком много чернил. Видишь? Она поплыла. Это может сбить поток ци. - Спасибо, господин Вэй. Я учту. Она склонилась над листом, поправляя указанный недочёт, и Вэй Усянь, не найдя больше повода задержаться у её стола, отошёл, но в голове его уже прочно засела мысль, похожая на занозу: эта девушка, эта тихая, неприметная Мин Ли из заштатного клана Оуян, не так проста, как хочет казаться, и её тайна, какова бы она ни была, рано или поздно выйдет наружу, ибо ничто тайное, как гласит древняя мудрость, не остаётся сокрытым вечно. В конце лекции, когда адепты уже начали собирать свои вещи, Вэй Усянь задержал всех на минуту и, дождавшись тишины, объявил: - Задание на завтра. Каждый из вас начертит талисман запечатывания. Пять попыток. Самый удачный экземпляр принесёте на проверку. Не нужно гнаться за количеством - лучше одна качественная работа, чем пять смазанных. И помните: мир не прощает ошибок. А я - прощаю, но только один раз. Адепты, кивая и перешёптываясь, потянулись к выходу, а Вэй Усянь, оставшись один в опустевшем зале, подошёл к окну и, глядя на то, как последние лучи заходящего солнца золотят верхушки бамбука, погрузился в раздумья, смысл которых он пока не мог выразить словами. Лань Чжань вошёл неслышно, как всегда, когда последний ученик уже покинул зал, и, остановившись у двери, окинул взглядом пустое помещение, залитое мягким, предзакатным светом, и одинокую, застывшую у окна фигуру. - Как прошло? - спросил он, и в его голосе, лишённом, как обычно, явных эмоций, Вэй Усянь, тем не менее, уловил ту особую, тёплую нотку, что предназначалась только для него. - Нормально, - пожал плечами Вэй Усянь, не оборачиваясь. - Одарённых много. Толковых тоже хватает. Но одна... Он запнулся, не зная, как облечь в слова то смутное, неоформленное подозрение, что зудело у него в подсознании с самого утра, и Лань Чжань, уловив эту заминку, сделал шаг вперёд и спросил с той настойчивой, спокойной требовательностью, которая всегда заставляла Вэй Усяня быть честным: - Что - одна? Вэй Усянь помолчал, всё ещё глядя в окно и провожая глазами стайку птиц, сорвавшихся с ветки и унесшихся куда-то в сторону гор. Потом покачал головой, отгоняя от себя непрошенные мысли, и, наконец повернувшись к мужу лицом, ответил с той наигранной, беспечной улыбкой, что всегда была его лучшим щитом: - Нет, ничего. Наверное, показалось. Устал. Слишком много новых лиц за один день. Лань Чжань посмотрел на него долгим, внимательным взглядом, и Вэй Усянь знал этот взгляд - так его муж смотрел всегда, когда читал его, словно открытую книгу, и видел то, что Вэй Усянь пытался спрятать даже от самого себя. - Вэй Ин, - начал он, и в его голосе прозвучала та особая, мягкая настойчивость, которая была его единственным способом выражать беспокойство. - Если что-то не так... - Всё так, - перебил его Вэй Усянь, подходя ближе и беря его за руку, и это прикосновение, тёплое и живое, развеяло остатки той липкой, неприятной тревоги, что держала его в тисках весь день. - Всё так, Лань Чжань. Пойдём домой. Я устал, хочу чаю, и желательно - с чем-нибудь покрепче. Как думаешь, если я попрошу у Цзэу-Цзюня кувшинчик «Улыбки Императора», он даст? - Нет. - А если я скажу, что это для учебных целей? - Нет. - А если я скажу, что это для твоего мужа, который пашет как проклятый и заслужил немного отдыха? - Нет. - Ты бессердечный человек, Лань Ванцзи. - Мгм. Они вышли из зала, и солнце, клонившееся к закату, окрасило стены Облачных Глубин в розовое и золотое, и бамбук, шуршавший над их головами, нашёптывал им ту самую, вечную песню, что была гимном их любви - любви, рождённой из боли, закалённой в разлуке и выжившей вопреки всему, что могло её уничтожить. - Знаешь, - сказал Вэй Усянь, когда они проходили мимо пруда, в чьей зеркальной глади отражалось угасающее небо, - я когда-то тоже был новичком. Стоял вот так же, смотрел на всё это великолепие и думал: «Господи, какая тоска. Три месяца в этом монастыре, без вина, без приключений, без ничего». А потом увидел тебя. - Мгм, - отозвался Лань Чжань. - Ты смотрел на меня сверху вниз. С таким видом, будто я - грязь на твоих сапогах. Я до сих пор помню этот взгляд. - Никогда, - произнёс Лань Чжань, и в его голосе прозвучала та твёрдая, непоколебимая уверенность, которая была его второй натурой. - Что - никогда? - Никогда не смотрел на тебя сверху вниз. Лань Чжань остановился. Повернулся к Вэй Усяню лицом. Закат отражался в его глазах, и в этом отражении, в этой золотисто-розовой глубине, Вэй Усянь увидел то, что видел каждый вечер, но что каждый раз заставляло его сердце замирать и пускаться вскачь одновременно. - Я смотрю на тебя снизу вверх, - тихо сказал Лань Чжань, и каждое слово, произнесённое с той весомой, чеканной интонацией, что была свойственна ему во всём, упало в тишину, словно камень в воду. Вэй Усянь замер. А потом рассмеялся - громко, свободно, счастливо, запрокинув голову и чувствуя, как из глаз, помимо воли, брызжут слёзы - то ли от смеха, то ли от чего-то ещё, чему он не мог подобрать названия. - Лань Чжань, - выдавил он, отсмеявшись и вытирая глаза рукавом, - ты говоришь такие вещи, а потом удивляешься, что я тебя ревную к каждому встречному. Ты вообще понимаешь, что ты сейчас сказал? - Мгм. - «Мгм»! Он говорит «мгм»! - Вэй Усянь всплеснул руками. - Ты невозможен. Ты просто невозможен. Я тебя обожаю. Лань Чжань ничего не ответил, но уголки его губ дрогнули в том самом, почти неуловимом движении, которое было его эквивалентом самой широкой и счастливой улыбки, и они, связанные этой незримой, но прочнейшей из цепей, продолжили свой путь к дому, где их ждала ночь, полная жарких объятий и пьянящего, сводящего с ума шёпота, а где-то в отдалении, в гостевых покоях, отведённых для учеников, сидела в одиночестве та, чей приход в Облачные Глубины был лишь началом долгой, запутанной истории, конца которой никто из них пока не мог предвидеть. -