Точка опоры

«Я всю жизнь читаю людей.

Это просто: каждый где-нибудь да оставляет щель.

Я знаю их наизусть —

потому что свои заклеил первым.

Думал, надёжно.

А потом сел напротив женщины,

которая читает заклеенное».

— Ксил, заметки в телефоне

— Вот с этого мы, пожалуй, и начнём, — уронила она и замолчала. Это был хороший ход, я сам так делаю. Бросаешь человеку в лицо точное наблюдение, а потом замолкаешь и ждёшь, пока тишина начнёт его жечь. Большинство не выдерживает и трёх секунд: начинает оправдываться, объяснять, заполнять и по итогу выдаёт всё. Я знал этот приём, поэтому я тоже замолчал. Откинулся на спинку мягкого стула, который стоял спиной к двери и выдержал её взгляд с самым безмятежным выражением, на какое был способен. Десять секунд. Двадцать. — Хорошо держитесь, — сказала она наконец. Без улыбки, но с чем-то вроде одобрения. — Вы знаете, что я делаю. Вы и сами так умеете, верно? — Профессиональная деформация, — сказал я. — Я следователь. Молчать и смотреть — это половина работы. — А вторая половина? — Слушать, как человек сам себя сдаёт. — Значит, мы с вами коллеги, Александр. — Она чуть склонила голову. — Только в этом кабинете сдавать себя будете вы. — Боюсь, я скучный подопытный. — Я улыбнулся ей той улыбкой, которой обычно хватало, чтобы свидетель расслабился и поверил, что перед ним свой парень. — Я выспался, я в норме, маму свою я люблю, голосов не слышу. Кораблёв перестраховщик. Поставьте мне галочку, подпись или что у вас там... И я не буду красть ваше время. Наверняка сегодня очередь из настоящих психов. Проверьте Мерзлякова, кстати. — У меня сегодня вы, — сказала она ровно. — И я никуда не тороплюсь. Она не повелась. Ни на обаяние, ни на «свой парень», ни на «давайте быстрее». Она просто сидела напротив. Собранная, неподвижная, с очень тёмными спокойными глазами. И смотрела на меня так, как обычно смотрел на людей я сам. И впервые за долгое время мне стало неуютно с той стороны прицела, к которой я не привык. Я попытался прочитать её в ответ. И почти ничего не взял. Ни кольца, ни фотографий на столе, ни личных мелочей, по которым человек обычно раскрывается весь. Кабинет был тёплый, но безличный, как она сама. Закрытая книга. И это то зацепило меня сильнее, чем я хотел бы признать. То, что я не могу её разложить, как раскладывал любого другого. — Вы пытаетесь что-то обо мне узнать, — она констатировала. — Не выйдет. Я уже порядочно работаю с людьми, которые читают людей лучше вас. Следователи, опера, переговорщики. Вы все приходите ко мне с одним и тем же лицом — открытым, спокойным, ничего не скрывающим. Самым отрепетированным лицом на свете. — Она чуть подалась вперёд. — Хотите, я расскажу вам про вас? А вы поправите, если ошибусь. Так будет быстрее. Вы же любите быстро. — Сделайте одолжение, — сказал я и закинул ногу на ногу. — Обожаю, когда обо мне говорят. Враньё. Я ненавидел, когда обо мне говорили. И она это, кажется, услышала, потому что в уголке её рта что-то дрогнуло. — Вы пришли сюда злой, — начала она. — Не на меня. На то, что вас сюда отправили. Потому что для вас прийти к психологу — это признать, что что-то не так. А вы предпочитаете считать, что вы держите всё под контролем. Это что-то вроде техники безопасности для вас. Привычка. — Она говорила медленно, ровно, не сверяясь ни с какими бумагами. — Вы сели спиной к двери и вам это до сих пор не нравится, я вижу по плечам. Вы трижды проверили взглядом окно. Несколько раз коснулись левого бока. Машинально, когда задумывались. Там у вас что-то болит. Старое. — Пауза. — Я заглянула в ваше дело, Александр. Я знаю, в чём дело. Я промолчал. Рука лежала на колене и я заставил её там и остаться, не подниматься к рёбрам. — Огнестрельное, три года назад. Вы получили пулю в живот, закрыв собой постороннего человека. — Она чуть наклонила голову. — В деле написано «постороннего». Но мне интересно другое. Откуда у мальчика двадцати трёх лет, который вел практически асоциальный образ жизни, берётся рефлекс. Без единой секунды раздумья встать между пистолетом и другим телом? Этому не учат, Александр. Это не геройство. Геройство... оно про секунду колебания, которую преодолел. А у вас колебания не было. Вы не выбирали. Тело сработало раньше головы. Тело сработало раньше головы. Мои собственные слова, которые я никогда не произносил вслух. Я почувствовал, как под рёбрами, рядом со шрамом, что-то стянулось. — К чему вы клоните? — спросил я. Голос остался ровным. Почти. — К тому, что так бросаются только за тем, кто дороже собственного Я. — Она смотрела прямо. — И к тому, что трёхлетней давности — это не «старое». Старое не возвращается среди ночи. А вы не спите, Александр. Это очень заметно. Я ничего не сказал. Где-то на улице за окном тихого крыла, проехала машина. И я поймал себя на том, что слежу за её звуком. И тогда она посмотрела на моё запястье. — Красивая вещица, — сказала она. — Кто завязал? Фенечка. Пять ниток. Я и забыл про неё — она стала уже частью руки, тёплой, своей. Я опустил глаза, потом снова поднял. — Девушка одна, — сказал я небрежно. — Знакомая. Сентиментальная. — Не девушка, — мягко поправила она. — Здесь пять цветов, Александр. Пять ниток, скрученных вместе. Смею предположить, что их несколько. Те, кому вы дороги настолько, что они плетут вам обереги и завязывают так, чтоб не снялось. — Она помолчала и в этой паузе было что-то почти бережное. — А завязывала одна. Та, чьими руками вам было… — она подбирала слово, и нашла безжалостно точное, — невыносимо. Я открыл рот, чтобы отшутиться. И не нашёл шутки. Это длилось долю секунды. Я тут же собрал лицо обратно, выгнул бровь, развёл руками: — Вы по фенечке всё это? Может, мне с вами дела раскрывать, а не Кораблёву жаловаться. Но было поздно. Она увидела ту долю секунды, когда я не нашёл шутки. Я понял, что она увидела. По тому, как она не стала добивать. Хороший охотник не добивает сразу. Хороший охотник видит, что попал и опускает ружьё. — Я не буду спрашивать имя, — сказала она тихо. — Мне оно не нужно. Мне достаточно того, что я уже знаю. — Она сложила руки на столе. — Вы влюблены. Давно. В человека, которого защищаете и с которым не можете быть. И.. что редко, Александр, очень редко... вы это приняли. Не сломались. Не возненавидели. Не сделали из этого яд. Вы просто остались рядом. Сторожем у чужого счастья. И заполняете остальное в жизни людьми, которые ничего для вас не значат. Скорее всего, чтобы тот единственный человек, который значит всё, оставался в безопасности. От вас. От того, что вы могли бы попросить. В кабинете было очень тихо. Я смотрел на эту женщину, которую видел двадцать минут, и молчал. Не смел признать, что за двадцать минут она разложила меня на детали аккуратнее, чем я сам разложил себя за три года. И самым странным было не то, что мне было больно. Я испытал... Облегчение. Будто кто-то наконец произнёс вслух то, что я носил молча так долго, что почти перестал замечать вес. — А это, — спросил я и голос вышел тише, чем я хотел, — это входит в обследование? Или вы так, скиллы свои повышаете? — Входит. — Она не отвела глаз. — Потому что человек, который умеет не получить желаемого и не сломаться — это очень здоровый человек, Александр. Или очень больной. Между этими двумя состояниями почти нет середины. И я пока не знаю, какой вы. — Пауза. — Поэтому мы и встретимся ещё раз. Я не люблю, когда мне нечего сказать. За двадцать шесть лет такое случалось со мной редко и каждый раз это было неприятно. Это как сбой в системе, которую считал надёжной. Поэтому я сделал то, что делает любой, кого прижали к стене: перевёл разговор. На то, в чём я был сильнее. На работу. — Раз уж вы такая проницательная, — сказал я, выпрямляясь, возвращая себе почву под ногами, — может, и с делом поможете. Раз вы тут не просто галочки ставите. — Не просто, — сказала она спокойно. — Я двенадцать лет составляла психологические портреты. По тем, кого ловили коллеги. Так что — попробуйте. Вот оно. Я отметил это, отложил в сторону. В тот же важный список, куда легли тихий парень с камерой и физкабинет: она профайлер. Настоящий. Не методичка. Я дал ей версию. Санированную, без имён, без фотографий. Без того, что у меня под рёбрами всё стягивалось, когда я о ней думал. Молодая девочка. Танцовщица. Монстр, который убивает мягко, без следов борьбы. А потом тратит время и выкладывает тело в позу, поправляет, делает красиво. Заботливо. Будто прощается. Она слушала не перебивая, и лицо у неё стало другим. Собранным иначе, профессионально. Я узнал это выражение, потому что сам так выглядел, когда смотрел на смерть и выключал в себе человека. — Он их не ненавидит, — сказала она, когда я закончил. — Это первое и главное. Тот, кто ненавидит, уродует. Бросает. Прячет. А ваш наряжает. Делает красивее, чем при жизни. — Она смотрела куда-то мимо меня, в стену, складывая своё. — Он их любит. По-своему, страшно, но любит. И насилие для него — не цель. Цель — момент после. Когда она наконец неподвижна и принадлежит только ему и не уйдёт ни к кому. Он не убивает женщину. Он останавливает её. На самой высокой ноте. Чтобы она никогда не стала хуже, не разлюбила, не ушла, не выбрала другого. — Она перевела взгляд на меня. — Это звучит как кто-то, кто очень хотел быть любимым. И не умел иначе. Я сидел очень тихо. Потому что она только что, не зная этого, описала меня дважды. Сначала — словами про сторожа. А теперь — словами про человека, который любит того, кого не может получить. Разница между нами была в одном движении. В одной секунде. Тот человек, которого я искал, и я — мы выросли из одной раны. Любить кого-то, кто никогда не будет твоим. И в той секунде, когда рана требует что-то с этим сделать, он сделал так, чтобы она не ушла ни к кому. Заморозил. Оставил себе. А я — закрыл собой пулю и отошёл в сторону, чтобы она была счастлива с другой. Уважил «нет». Один и тот же голод. Противоположный выбор. И если она права, если он не садист, а голодный любовник — то всё меняется. Тогда он не нападает на случайных. Он движется по линии любви. К той, кого любит сильнее всех. К той, к кому ближе всех подобрался. И когда он дойдёт до главной — он не остановится на чужой. — Александр? — Её голос вернул меня в кабинет. Она смотрела на меня очень внимательно. — Вы куда-то ушли. — Уплыл, — сказал я машинально, и сам удивился слову. Сашиному. — Куда? — Туда, где вы только что были правы. — Я провёл ладонью по лицу. — Дважды. Она ничего не ответила. Просто смотрела и в её тёмных глазах не было торжества, не было «я же говорила». Было что-то другое, тёплое и опасное, чего я не сумел разложить, как не сумел разложить её всю. И впервые за этот час я подумал не о деле и не о Саше, а о том, что хочу однажды дочитать эту закрытую книгу до конца. Просто чтобы узнать, что в ней. Я загнал эту мысль туда же, куда загонял всё лишнее. Но загнал на полсекунды позже, чем следовало. И, кажется, она это тоже увидела. Она не поставила мне галочку «годен и свободен». — Вы функциональны, — сказала она, закрывая тонкую папку с моим именем. — Вы работаете, вы соображаете, вы не опасны ни для себя, ни для других. Пока. Но вы на том краю, где люди вашего типа очень долго убеждают всех вокруг, что они в порядке. Включая себя. До самого конца. — Она протянула мне через стол листок — направление, отмеченное, с её аккуратной подписью. — Поэтому — ещё раз. Через неделю. Это не просьба, это часть допуска. Не придёте — я напишу Кораблёву, что вас рано пускать в поле. И, поверьте, я умею писать так, что вас не пустят. — Шантаж, — сказал я, забирая листок. — В кабинете психолога. Я в восторге. — Забота, — поправила она, и в этот раз уголок её рта всё-таки дрогнул по-настоящему. — Разница небольшая. Но она есть. Я замер. Потому что эти же слова мне вчера ночью сказала Саша, завязывая фенечку. И от того, что две женщины, которые читали меня насквозь, сказали мне одно и то же с разницей в сутки у меня по спине прошёл холодок. От чего-то, чему я не нашёл названия и не стал искать. Я встал. Уже у двери, взявшись за ручку, обернулся и сделал то, чего делать не собирался. Попробовал прочитать её в последний раз. И снова взял мало. Только одно: она не боялась меня. Совсем. — Вы единственный человек за долгое время, кто меня не смог разложить, — сказал я. — Это раздражает. — Знаю. — Она уже открывала следующую папку. — Через неделю, Александр. Я вышел в тихий коридор четвёртого этажа, где воздух был мягче и постоял секунду, привыкая снова быть собой. Тем, кого не читают. Получалось плохо. Она оставила меня вскрытым и я не знал, как закрыться обратно. Телефон завибрировал в кармане. Кораблёв. — Ну что, прошёл комиссию? — спросил он вместо приветствия, и я по голосу понял, что звонит не за этим. — Прохожу. Длительный процесс. Что случилось? — Бюро отзвонилось. — Он сделал паузу и в трубке было слышно, как он перелистывает что-то. — Ты был прав, Саш. Нашли точку. След от инъекции. Я остановился посреди коридора. — Где? — В волосах. На затылке, у основания черепа. — Голос Кораблёва был ровным, будничным, и от этой будничности становилось только хуже. — Эксперт говорит, место непростое. Чтобы туда попасть, надо стоять вплотную сзади. Подпустить вплотную. Спиной. Спиной. Я подумал про себя, про стул в кабинете Инны. Про то, как мне было невыносимо сидеть спиной к двери. А Вероника Лагода подпустила его к себе со спины, к основанию черепа и не дёрнулась. Потому что это был свой. Тот, на кого не смотрят. Тот, кому позволено стоять близко. Он не нападал на неё из темноты. Он обнял её сзади, как обнимают любимых. И в этом объятии всадил иглу. — Саш, ты там? — сказал Кораблёв. — Здесь, — сказал я. Я стоял в тихом коридоре, вскрытый одной женщиной и держащий в руке направление к ней на ещё один раз, с пятью нитками на запястье от другой. И думал о третьей — о мёртвой девочке, которая позволила обнять себя тому, кто её за это убил. И о том, что портрет убийцы и портрет меня самого сегодня дважды совпали — слово в слово. — Хочу осмотреть тело. Скоро буду. — сказал я в трубку. И пошёл к лестнице, не оборачиваясь на серую дверь с табличкой, за которой сидела единственная за три года, кто увидел меня целиком. Хотя очень хотелось обернуться. Невыносимо. Мерин ждал меня на стоянке и я сел в него, как ныряют в воду — захлопнул дверь, отрезал мир, выдохнул. Несколько секунд я просто сидел, держа руль и в голове, накладываясь одно на другое, крутились два портрета, которые сегодня дважды совпали: человек, который любит и не может получить и человек, который за это убивает. Я искал чудовище. А Инна, сама того не зная, показала мне, что чудовище и я выросли из одного зерна. Просто я в свою секунду закрыл собой пулю, а он — иглой закрыл им рот. Я тронулся. На выезде машинально поймал в зеркале серую тойоту за мной, подержал её взглядом на два удара сердца дольше, чем нужно и отпустил. Совпадение. В Москве полгорода на серых тойотах. Я знал это. Я просто проверил. Чисто для порядка. Телефон зашёлся вибрацией в держателе, когда я выруливал на проспект. Горе. На экране — её старая фотка, где она показывает в камеру язык. Я ткнул в ответ и салон тут же заполнил её голос, громкий, как всегда, будто она звонила не из Зеленограда, а кричала с соседнего сиденья. — Ну наконец-то! Я тебе третий раз звоню, ты вообще живой или тебя уже подшили к делу? — За рулём я, Лиз. Руки заняты. — О, какие мы законопослушные. — Я слышал, как она чем-то шуршит, наверное, копается в шкафу. — Так, дело первостепенной важности. Тасе на выпускной нужно платье, она прислала мне сорок штук, я в шоке... она хочет «чтоб тебе понравилось». Так что готовься, тебя будут пытать фотографиями. Ты у нас теперь, оказывается, эксперт по женским платьям. — Я эксперт по тому, чтоб не вляпаться, — сказал я. — Что бы я ни выбрал, виноват буду я. — Быстро учишься. — Она хмыкнула. И тут же, без перехода, тоном ниже, без ехидства: — Саша сказала, ты вчера был никакой. Совсем. Ты опять не спишь, да? Я смотрел на дорогу. Дворники мели через раз. — Работа навалилась, — сказал я. — Пройдёт. — Угу. — Она не поверила, я слышал это в одном её «угу». Но давить не стала — Горе никогда не давила, она просто откладывала, как Саша, как они все. — Ладно. Только ты там не геройствуй опять, понял? На Тасин выпускной ты нужен целым. Под ручку, в костюме, чтоб весь курс попадал. — Лиз. — Что? — Вы там… — Я подбирал слова осторожно, ровно, чтобы голос не выдал того, что стянулось под рёбрами. — Чем сейчас занимаетесь? В студии-то бываете? — Бываем, репетируем потихоньку, новый номер ставим к осени. — Снова шорох, что-то упало, она чертыхнулась. — О, кстати, у нас теперь свой летописец завёлся. Нарисовался ещё до Жениного отъезда, всё ходит с камерой, в уголке стоит. Женя его обожает, говорит, наконец-то у нас будет нормальный материал, а не как ты снимал, на трясущийся телефон. — Она засмеялась. — Ты, кстати, не ревнуешь? Тебя заменили, Сашуль. Молодым, невероятно способным и тихим. Я держал руль ровно. Очень ровно. — Как зовут? — спросил я. Легко. Будто между делом. — Кого, летописца? Да я не помню, Слава вроде. Или Стас. А что? — Ничего, — сказал я. — Профессиональное. Привычка узнавать, кто рядом с вами трётся. — Ой, началось. — Она фыркнула. — Расслабься, инспектор Гаджет. Он безобидный, как табуретка. Где-то на самом дне у меня, под всеми слоями, медленно повернулся ледяной ключ. Я открыл рот, чтобы сказать ей — что? Гоните его. Узнайте фамилию. Не оставайтесь с ним одни. Не подпускайте к себе со спины. Но в эту секунду экран мигнул и поверх Лизиной фотки с языком всплыло другое: «Кораблёв». — Горь, вторая линия, я перезвоню. — Эй, ты мне про платье не… — Перезвоню. — И, уже переключая: — Узнай у Жени, как его фамилия. Просто узнай. Для меня. — …ладно, — сказала она. И в этом «ладно» впервые мелькнуло что-то осторожное, потому что она меня знала. — Ты меня пугаешь, Ксил. Я переключил линию, не ответив. Не потому что не хотел. Потому что не знал, что ответить так, чтобы не напугать сильнее. — Да, Сергей Иваныч. — Бросай всё. — Голос Кораблёва был другой. Севший. Я по этому голосу понял раньше слов. — Есть второй. Я молчал секунду. Дорога плыла навстречу. — Где? — Тут же, у нас. — Он назвал адрес — тихий, зелёный район в получасе от центра. — Студия современного танца, цокольный этаж. Нашли час назад, преподаватель пришла на вечернюю группу. СОГ уже там, эксперт едет. Я хочу, чтоб осмотр вёл ты. — Пауза. — Кажется, у нас серийник. Серия. Первое тело — одиночная, страшная, но всё-таки случайность, которую можно было, пусть со скрипом, но уложить в голове как чудовищный единичный сбой. А второй труп — это уже не сбой. Второй превращает труп в почерк, случай — в серию, психа — в охотника. Второй означает, что я был прав во всём, в чём так не хотел оказаться правым: что Веронику не убили — её выбрали. И что выбравший не остановился. Он работает. Их теперь двое. И между ними — всего несколько дней. — Еду, — сказал я. И поехал. Быстро. Студия пряталась в цоколе жилого дома — стеклянная дверь, лесенка вниз и уже на лесенке начинался тот запах, который я теперь узнавал из тысячи: канифоль, пот, разогретое дерево. И поверх — другое, тяжёлое, сладковатое, металлическое, от которого тело само замедляет шаг. Запах того, что случилось здесь несколько часов назад. Внизу было людно и тихо, как бывает только на свежих сценах: вспышки эксперта, шорох бахил, негромкие голоса, заплаканная женщина в углу, которую отпаивал кто-то из патрульных. Гриша поднялся мне навстречу и лицо у него было серое. — Саш, — сказал он тихо. — Я такого… я не привык ещё к такому. Иди сам. Я надел бахилы, перчатки. И прошёл внутрь. Зал был маленький, уютный, с тёплым деревянным полом и одной зеркальной стеной — как всегда зеркальной. Они все одинаковые эти залы, в них смотрятся, чтобы стать красивее. А в центре, в пятне света от одинокого включённого софита, лежала она. Майя. Девятнадцать лет, мне уже шепнули имя. Лежала на спине, выгнутая дугой с запрокинутой головой и оттянутым в струну носком, руки заведены за голову, запястья скрещены. Под поясницей, я знал, не глядя — что-то подложено, чтобы держать линию. Волосы убраны со лба, веером по полу, ни одной выбившейся пряди. Глаза закрыты — мягко, бережно, как закрывают любимым. Лицо спокойное. Будто она замерла на последней доле, на самой высокой ноте и сейчас зал выдохнет и взорвётся овацией. Красиво. Невыносимо красиво. Он сделал из убийства произведение. Я опустился рядом на корточки. Эксперт что-то говорил мне сбоку. Про отсутствие следов борьбы, про чистую шею. Я кивал, не слыша, потому что и так всё знал. Я знал эту картину наизусть, я лежал в ней позавчера на холодном паркете в пустом училище. Только тогда это было воображение, реконструкция, а сейчас... вот оно, тёплое ещё в полуметре от меня. — Затылок проверили? — спросил я. — Сейчас будем переворачивать. А что? — У основания черепа, в волосах, — сказал я ровно. — Ищите след инъекции. Он есть. Эксперт посмотрел на меня странно. Но проверил. И через минуту я услышал его тихое, почти уважительное: «Есть. Точка. Прямо как сказал». Я не торжествовал. Я смотрел на неё и видел, как это было. Он встал у неё за спиной — близко, вплотную, как встают, чтобы обнять. Может, она думала, он хочет показать ей движение, поправить плечо. Их вечно поправляют чужими руками, они привыкли. Она ему доверяла. Она его не боялась. И в этом доверчивом полуобъятии у самого основания черепа, где волосы скрывают всё — игла. Тихо. Без борьбы. А потом он держал её, оседающую, пока она засыпала навсегда. И, наверное, шептал что-то и опускал её бережно на пол, чтобы не ушиблась. А потом — долго, спокойно, с любовью — складывал. Я хотел лечь рядом. Почувствовал это всем телом — знакомую, неправильную тягу: лечь в её позу, выгнуться, запрокинуть голову, увидеть то последнее, что видела она. Стать ею на секунду. Я даже качнулся вперёд, к полу. И поймал на себе взгляд Гриши — короткий, испуганный, не понимающий. На свежей сцене, при всех, при эксперте, помощник следователя не ложится на пол рядом с трупом. Так не делают. Так делает кто-то, у кого что-то не в порядке. Я выпрямился. Сглотнул. Остался на корточках. Но тяга никуда не делась, она свернулась внутри и ждала. И я впервые подумал — не словом, краем, — что, может, Инга была права про тот край, на котором я стою. И тогда я услышал музыку. Сначала решил, что почудилось, как в училище. Голова просто достраивает звук. Но нет. Она была настоящая, тихая. Шла откуда-то снизу, из-под скрещённых рук девочки. Я наклонился. Её телефон лежал у неё под ладонью, экраном вниз и играл — на повторе. Бесконечно, по кругу — одну композицию. Инструментал. Без слов, тягучий, нарастающий к высокой щемящей ноте и обрывающийся, чтобы начаться снова. Её номер. Та музыка, под которую она танцевала. Под которую она замерла в этой позе в последний раз. Он поставил ей музыку. Включил её последний танец на повтор и вложил телефон ей в руку, под скрещённые запястья. Чтобы она уходила под него. Чтобы зал — он один, единственный её зал — слушал её финал столько, сколько захочет. В маленькой студии, среди вспышек и бахил, эта тихая музыка по кругу была самым страшным, что я слышал в жизни. — Выключить? — тихо спросил кто-то из оперов. — Не трогайте телефон, — сказал я резче, чем хотел. — Сфотографировать, запаковать отдельно. Он его держал в руках. Он в нём копался — знал её плейлист, выбрал трек, поставил повтор. Это часть того, что он сделал. — Я смотрел на тёмный экран, на бегущую строку трека. — И это первое, к чему он прикоснулся пальцами, а не через иглу. Здесь он мог наследить. Я выпрямился. Колени затекли. Музыка всё шла по кругу, нарастала к ноте, обрывалась, начиналась снова. Два тела. В одном городе. С разницей в несколько дней. Он ускорялся. Он становился смелее, ближе, нежнее. Теперь он выставлял тело в центр зала под софит, под музыку, как на премьеру. Инна сказала: он их любит, он останавливает их на высокой ноте, чтобы они не ушли ни к кому. А тот, кто любит, не растрачивает себя на чужих бесконечно. Он репетирует. Оттачивает. Двигается по линии любви — к той, кого любит сильнее всех. К той, к кому подобрался ближе всех. К своей главной премьере. И где-то в моём городе, в студии, в углу, тихий парень с камерой, которого никто не замечает, снимал для архива, как танцуют три девушки. Одна из которых вчера ночью завязала мне на запястье пять ниток. Чтобы было за что держаться. Я достал телефон. Руки были чужие, спокойные. — Лиз, — сказал я, когда она взяла. — Слушай меня внимательно и не перебивай. Узнай фамилию вашего летописца сегодня. И до тех пор — никто из вас не остаётся в студии одна. Вообще никто. — Ксил, ты меня пугаешь, — сказала она тихо и в этот раз в её голосе не было ни капли ехидства. — Знаю, — сказал я. — Боюсь, придётся попугать. За спиной у меня тихо, по кругу, играл чужой последний танец.