Эпоха лилового мрака

Второй остановился. Прищурился, глядя на туман, который клубился над водой. — Это не тишина, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Это город выдыхает. Всё, что накопилось за день. Всё, что не решился сказать. Он просто... выпускает пар. Миша хмыкнул. Поправил гитару на плече — лямка больно врезалась, но он не чувствовал. Только ветер — влажный, солёный, пахнущий резиной и надеждой. — А мы разве не такие? — спросил он. — Тоже выдыхаем. Только у нас слов больше, чем у него. — У тебя, — поправил Андрей. — У тебя слов много. А у меня — паузы. Между ними вся правда. Они пошли дальше. Мост дрожал под ногами — то ли от трамваев, то ли от самого города, который вздрагивал в лихорадке. Фонари горели тускло, но цвет у них был тот самый — лиловый, болезненный, как синяк на теле неба. Миша вдруг остановился посреди моста. Поставил гитару на асфальт. Достал из кармана куртки помятую пачку сигарет — одну себе, одну протянул Андрею. — Закуривай, — сказал он. — Пока город не передумал. Андрей взял сигарету, посмотрел на неё, как на улику. — Ты думаешь, он вообще знает, что мы тут? — спросил он. — Что мы идём по нему, дышим им, пишем про него песни. Ему всё равно. — Не всё равно, — ответил Миша, чиркая зажигалкой. Пламя на секунду осветило его лицо — жёсткое, уставшее, но живое. — Если бы ему было всё равно, он бы не придумал этот цвет. Лиловый. Такой не придумывают просто так. Андрей усмехнулся. Затянулся. Дым смешался с туманом, и уже нельзя было понять, где кончается сигарета и начинается этот странный, липкий свет. — Может, это не город придумал, — сказал он, выдыхая. — Может, это мы его придумали. Нам нужна была сцена. Мы создали декорации. Миша повернулся к нему. Глаза горели — не лиловым, а настоящим, человеческим огнём. — Если мы его придумали, значит, мы можем из него выйти. Когда захотим. — А если не захотим? Тишина повисла снова, но теперь она была другой. Не громкой. Вязкой. Как смола. Миша посмотрел на гитару. Провёл пальцами по струнам — без звука, просто так, чтобы ощутить дерево. — Тогда мы останемся здесь навсегда, — сказал он тихо. — И станем частью этого мрака. Как те призраки, которых мы выдумали. Андрей докурил. Кинул бычок в воду. Тот упал без всплеска, будто его проглотила сама Нева. — Значит, надо не выходить, — сказал он. — Надо заставить город дышать по-другому. Чтобы мы не растворились, а он стал живым. Миша улыбнулся. Впервые за весь вечер. Широко, по-мальчишески, будто на секунду сбросил двадцать лет груза. — Тогда пошли. Сочиним ему новую жизнь. Или новую смерть. Какая разница. Они сняли гитары. Сели на парапет — свесив ноги над водой. Первый ударил по струнам. Звук поплыл над Невой, разорвал тишину, разбудил лиловых чаек, которые дремали под фонарями. Андрей молчал. Но в его усмешке теперь было что-то иное. Что-то похожее на надежду. — Помнишь, что я тебе говорил, — сказал Мишка , не оборачиваясь. — Тишина слишком громкая. Заглушим её. И ударил снова. А город, кажется, выдохнул в такт.