Голод

Она опустилась перед ним на колени. Бетонный пол холодил ноги даже через ткань штанов, но она не обратила внимания. Её руки потянулись к его поясу. Тихий вздрогнул всем телом, когда её пальцы коснулись пряжки тактического ремня. — Оружие… — пробормотал он, инстинктивно пытаясь убрать автомат, который мешал. Ремень оружия звякнул о бронепластину. — Оставь, — успокоила она, расстегивая жесткую кобуру на бедре, чтобы она не мешала движению, а затем перешла к пуговицам брюк. Его дыхание стало тяжелым, рваным. Он смотрел вниз, на макушку её светлых волос, на её тонкие пальцы, которые возились с грубой тканью его формы. Это было сюрреалистично. Смерть стояла рядом с ним, держала за плечо, а эта девчонка из «Свободы» сейчас касалась его там, где «Монолит» выжег всё человеческое. Когда она освободила его плоть, Тихий издал тихий, сдавленный звук — смесь удивления и облегчения. В прохладном воздухе подвала его возбуждение казалось горячим, пульсирующим. — Теплый, — прошептала Инга, повторяя его слова, сказанные ранее. Она обхватила его рукой. Тихий резко втянул воздух сквозь зубы. Его голова откинулась назад, ударившись затылком о стену. — Твоя рука… — выдавил он. — Мягкая. Инга начала двигать рукой — медленно, уверенно, задавая ритм. Она чувствовала, как под бархатистой кожей натягиваются вены, как вздрагивает всё его тело от каждого её движения. Это была власть. Не та, что дает оружие, а древняя, женская власть над мужчиной. Тихий не знал, куда деть руки. Сначала он уперся ладонями в стену позади себя, царапая бетон, но потом, не выдержав, опустил их ей на голову, зарываясь пальцами в её волосы. Не грубо, но настойчиво, словно ища опору. — Это… — он пытался говорить, но слова рассыпались. — Это слишком… много сигналов. Перегрузка сенсоров. — Просто чувствуй, Тихий, — шептала она, ускоряя темп. — Не анализируй. Просто чувствуй. Он смотрел на неё затуманенным взглядом. В темноте её лицо казалось бледным пятном, но её зеленые глаза горели. Он видел, что ей не противно. Он видел, что ей нравится его реакция. И это осознание било по его мозгам сильнее, чем любой пси-удар. — Инга… — впервые он назвал её по имени. Его голос сорвался на рык. Его бедра непроизвольно подались вперед, навстречу её руке. Он больше не был солдатом «Полдня». Сейчас в этом грязном подвале, под звуки дождя снаружи, он был просто мужчиной, который впервые за долгие годы чувствовал себя живым до боли, до крика. — Еще, — выдохнул он, сжимая её волосы в кулак. — Не останавливайся. Система… критический уровень. Он дрожал. Тот самый боец, который мог часами лежать в засаде под ледяным дождем не шелохнувшись, сейчас дрожал от прикосновения женской руки. Инга произнесла это тихо, но властно, как заклинание, призванное отогнать демонов его прошлого. — Держись за меня, — прошептала она, поднимая свободную руку и кладя её ему на плечо, предлагая опору. — И закрой глаза. Тихий послушался. Это было не подчинение приказу старшего по званию, а сдача в плен. Он зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли цветные круги, похожие на вспышки аномалий. Его рука, до этого судорожно царапавшая стену, нашла её талию. Пальцы в жесткой тактической перчатке вцепились в ткань её куртки, сминая её, притягивая девушку ближе, словно она была единственным якорем в штормящем океане ощущений. — Визуальный канал перекрыт, — прохрипел он, его голос дрожал. — Концентрация… на тактильных… Инга не дала ему закончить мысль. Она сменила ритм. Её пальцы, теплые и невероятно нежные на контрасте с грубой реальностью Зоны, скользнули вверх. Она перестала двигать рукой по всей длине и сосредоточилась на самом чувствительном месте. Она начала мягко, почти невесомо поглаживать головку большим пальцем, круговыми движениями, задевая уздечку. Реакция Тихого была мгновенной и пугающей. Его тело выгнулось дугой, словно через позвоночник пропустили высоковольтный разряд «Электры». Из горла вырвался сдавленный, гортанный стон — звук, который он, казалось, сам испугался. — Черт… — выдохнул он сквозь стиснутые зубы. Ноги в тяжелых берцах подогнулись, и он всем весом навалился на стену, сползая по ней на пару сантиметров вниз. Если бы не стена и не Инга, которую он сжимал в объятиях, он бы, наверное, упал. Ощущение было слишком острым. Слишком ярким для человека, чей мир годами состоял из серых тонов и приказов. Это было не просто удовольствие — это была вспышка сверхновой прямо в нервных окончаниях. — Тише, — шепнула Инга, чувствуя, как его бедра дергаются в такт её движениям. — Просто чувствуй. Она продолжила, чуть усиливая нажим, играя с ним. Влажный звук трения кожи о кожу в тишине подвала казался оглушительным. Тихий дышал рвано, с присвистом, запрокинув голову. Кадык на его шее судорожно дергался. — Это… больно… и нет… — его несвязный шепот срывался на рык. — Это жжет. Везде. Он никогда не знал, что его тело способно на такое предательство. «Монолит» учил терпеть боль, голод, радиацию. Но «Монолит» не учил, как справляться с этой сладкой, тягучей волной, которая поднималась от паха к груди, заставляя сердце колотиться в ребрах, как пойманная птица. Его хватка на её талии стала железной. Он не осознавал своей силы. Ещё немного — и останутся синяки. Но Инга терпела, понимая, что сейчас он не контролирует себя. Он был оголенным нервом. — Не открывай глаза, — напомнила она, видя, как дрожат его ресницы. — Доверься мне. Она провела ладонью по головке, смазывая выделившейся влагой, и это движение заставило Тихого зашипеть. — Система… перегрев… — бормотал он в бреду. — Я не могу… удержать… периметр… Его таз двигался навстречу её руке уже не инстинктивно, а жадно, требуя финала, требуя разрядки, о природе которой он только смутно догадывался, но к которой стремилось всё его существо. Он был полностью в её власти — смертоносный боец «Полдня», разрушенный и собранный заново одним прикосновением девчонки из «Свободы». Инга чувствовала это. Изменения в его теле были едва уловимыми, но безошибочными. Мышцы его бедер стали твердыми, как камень. Дыхание, которое до этого было просто рваным, теперь превратилось в сдавленный свист сквозь стиснутые зубы, словно он пытался удержать воздух внутри, боясь, что если выдохнет — рассыплется. Его тело начало мелко дрожать, вибрировать, как перегруженный генератор перед тем, как вышибить пробки. Она знала: он на грани. Ее рука двигалась быстро, но без той грубой механичности. Это были частые, порхающие, дразнящие движения. Она не сжимала сильно, позволяя скользить, касаясь самых чувствительных точек, играя на контрасте между его железной выдержкой и невыносимой сладостью момента. Влажный звук в тишине подвала стал ритмичным, гипнотическим. — Не сдерживайся, Тихий, — прошептала она ему прямо в ухо, её горячее дыхание коснулось его шеи. — Отпусти это. Тихий замычал. Это был звук раненого зверя. Его голова запрокинулась назад, ударившись затылком о бетон, но он даже не почувствовал боли. Его глаза были крепко зажмурены, а лицо исказила гримаса — смесь муки и экстаза. Он не понимал, что с ним происходит. "Монолит" учил его контролировать всё: боль, голод, страх. Но это... Эту волну, поднимающуюся из паха и заливающую мозг расплавленным свинцом, контролировать было невозможно. Это был биологический императив, древний, как сама жизнь, которую они пытались забыть. — Система... критический... — он попытался выдавить из себя хоть что-то связное, цепляясь за привычные термины, но голос сорвался. Его пальцы на её плечах сжались до боли, впиваясь в ткань куртки. Он вцепился в неё, как утопающий. Ноги подогнулись. Инга ускорила темп, делая последние, самые быстрые и легкие штрихи. И Тихий сломался окончательно. Его тело выгнуло дугой. Резкий, судорожный вздох разорвал тишину, переходя в глухой, сдавленный рык, который он пытался заглушить, уткнувшись лицом в её волосы. — А-ах... Он кончал толчками, сильно, беспорядочно, содрогаясь всем телом от каждого выброса. Жидкость текла по её пальцам, горячая и липкая, пачкая её руку и его форму. Для него это было похоже на взрыв гранаты внутри. Ослепительная белая вспышка перед закрытыми глазами, выжигающая все схемы, все протоколы, оставляя после себя звенящую, абсолютную пустоту. Но эта пустота была не холодной, как смерть, а теплой. Расслабленной. Тихий сполз по стене вниз, ноги его больше не держали. Он осел на пол, тяжело дыша, словно только что пробежал марафон в полном обвесе. Его глаза все еще были закрыты, а голова откинута назад, ударяясь о бетон. Инга опустилась рядом с ним на колени. Ее рука была мокрой и липкой, но она не спешила вытирать ее. Она смотрела на его лицо. Жесткая маска безразличия треснула. Рот был приоткрыт, жадно ловя воздух, на лбу выступили бисеринки пота, а между бровей залегла складка — не от боли, а от какого-то глубокого, потрясшего его до основания недоумения. — Тихий? — тихо позвала она. Он медленно открыл глаза. В полумраке подвала его зрачки все еще были расширены, но безумный блеск "перегрузки" уходил, сменяясь мутной, пьяной поволокой. Он посмотрел на нее, потом перевел взгляд на ее руку, на влажные пятна на своих брюках. — Я... — его голос был слабым, хриплым, совсем не похожим на голос солдата. — Я потерял контроль. Полный отказ тормозных систем. Он попытался пошевелиться, но тело казалось ватным. — Это называется разрядка, — мягко сказала Инга, доставая из кармана чистый платок (какая роскошь в Зоне) и начиная вытирать руку. — Тебе стало легче? Тихий моргнул, прислушиваясь к себе. Внутри, где раньше был тугой узел напряжения и ледяной приказ, теперь разливалось странное, ленивое тепло. Сердце, колотившееся как бешеное, замедляло ритм, но билось сильно, ощутимо. — Легче, — повторил он, пробуя слово на вкус. — Мышцы... расслаблены. В голове тишина. Нет шума. Нет... голосов. Он посмотрел на нее с благоговением, смешанным со страхом. — Ты выключила меня. И включила заново. Как ты это сделала? Это пси-воздействие? Инга грустно улыбнулась, заканчивая приводить себя в порядок. — Нет, глупый. Это просто физиология. Ты живой человек, Тихий. И твоему телу нужно не только убивать, но и получать удовольствие. Он поднял свою руку — она все еще дрожала — и коснулся ее колена. Неловко, робко. — Спасибо, — прошептал он. Это слово далось ему тяжелее всего. Монолитовцы не благодарили. Они служили. — Это было... лучше, чем отсутствие боли. В этот момент сверху, со стороны лестницы, послышались тяжелые шаги. Кто-то спускался. Мгновение — и лицо Тихого снова окаменело, тело подобралось, рефлексы сработали быстрее мысли. Он схватился за автомат, но Инга накрыла его руку своей ладонью. — Это свои, — шепнула она. — Бродяга. Тихий выдохнул, но взгляд его остался настороженным. Он быстро застегнул брюки, скрывая следы своей "слабости", и попытался встать, опираясь о стену. Его все еще шатало. То, что произошло между ними в этом темном углу, навсегда изменило его прошивку. Он больше не был просто "бывшим монолитовцем". Он был мужчиной, который узнал вкус жизни. И вкус женщины.