Отражения в безветренном озере

Воздух в комнате сгустился. Тишина давила на уши, нарушаемая лишь неровным, загнанным дыханием Цзян Чэна и сухим треском масляной лампы. Стыд и боль смешались в отвратительный коктейль, который заставлял его смотреть в потолок, на резные деревянные балки, куда угодно, только не на того, кто сейчас хлопотал у его постели. Лань Сичэнь молчал. Это молчание было хуже любой укоризны. Оно было наполнено тем самым непрошеным сочувствием, которое Цзян Чэн привык отвергать с детства. Он лежал, как распятая бабочка под стеклом энтомолога, чувствуя, как прохладный воздух касается обнаженной кожи торса. Собственные пальцы, все еще непослушные, сжимали скомканную ткань снятого халата, словно это был последний бастион его обороны. Лань Сичэнь, опустившись на колени у постели, был сама сосредоточенность. Ни одной лишней эмоции на лице, только сосредоточенный целитель. Он аккуратно размотал старые, пропитавшиеся сукровицей и кровью бинты. Когда последний слой, присохший к ране, был снят, Цзян Чэн не смог сдержать шипения сквозь стиснутые зубы. Цзэу-цзюнь замер на мгновение, его взгляд был прикован к ране. — Плохо, — коротко резюмировал он, и от этого слова, лишенного привычной мягкости, у Цзян Чэна внутри всё сжалось. — Вы запустили ее, глава Цзян. Гнилостная ци уже начала врастать в меридианы. — Сам знаю, — огрызнулся Цзян Чэн, отворачиваясь. Смотреть на свое исполосованное тело, на уродливый, воспаленный разрез под ребрами, было тошно. — Делайте, что должны, и оставьте свои лекции при себе. Он ожидал снисходительного вздоха, нравоучительного «я же говорил». Но Лань Сичэнь просто открыл нефритовый флакон. По комнате поплыл резкий, травянисто-ментоловый запах, перебивающий затхлость болезни. Холодные пальцы, смоченные лекарством, коснулись края раны. Цзян Чэн дернулся, как от удара током. Это была не боль — боль он умел терпеть. Это было прикосновение. Осторожное, почти невесомое, но от него по всему телу разбежались мурашки. Чужая энергия, чистая и спокойная, словно горное озеро, начала проникать сквозь поврежденную кожу, омывая очаг воспаления. Ощущение было странным, пугающе интимным. Будто кто-то залез ему под кожу не только в прямом, но и в переносном смысле. — Потерпите, — голос Лань Сичэня был тих, но в нем прорезалась сталь. — Мне нужно выжечь остатки яда. Будет больно. Цзян Чэн вцепился пальцами в деревянный край кровати. Он приготовился к агонии. Он знал, что такое прижигание ядов. Но реальность превзошла ожидания. Духовная энергия Лань Сичэня, секунду назад ласковая и прохладная, в одно мгновение превратилась в жидкий огонь. Она хлынула в рану, заполняя собой каждую пору, каждый нерв, выжигая гниль дотла. Из горла Цзян Чэна вырвался сдавленный, животный рык. Спина выгнулась дугой над постелью. Перед глазами заплясали черные точки. Он чувствовал, как чужая, светлая сила проходит сквозь его собственные, темные и колючие духовные каналы, и от этого контраста хотелось кричать. — Тише, тише… — вдруг донеслось до него сквозь пелену боли. — Почти всё. Вы справляетесь. Ещё немного. Голос Лань Сичэня был неожиданно близко. Он не столько услышал его ушами, сколько почувствовал — звуковой вибрацией, пробежавшей по воздуху у самого виска. Цзян Чэн осознал, что чужая рука, та, что не была занята лекарством, теперь лежит на его груди, прямо над бешено колотящимся сердцем, прижимая его к постели. Не грубо, но настойчиво. Цзян Чэн повернул голову. Взгляд Лань Сичэня, обычно мягкий и отстранённо-вежливый, сейчас был прикован к нему. И в нем читалось что-то, от чего у Цзян Чэна перехватило дыхание уже не от боли. Это была не жалость. Это была та же сталь, которую он слышал в голосе, помноженная на странную, личную решимость. Словно Цзэу-цзюнь боролся за его жизнь не по долгу, а по какому-то своему, внутреннему праву. — Убери… руку, — прохрипел Цзян Чэн, но собственный голос прозвучал сломленно и слабо. Он попытался дернуться, но сил уже не осталось. Он был пуст, выпотрошен и совершенно беззащитен под этой теплой ладонью. Лань Сичэнь не убрал руку. Вместо этого его пальцы чуть сжались, надавливая на грудь в такт ударам сердца Цзян Чэна. Другая же рука закончила выжигать яд, и теперь боль стремительно отступала, сменяясь тягучей, свинцовой усталостью. Жидкий огонь в меридианах вновь стал прохладным бальзамом. Цзян Чэн смотрел в эти глаза, золотисто-карие в свете лампы, и не мог отвести взгляд. Он ненавидел, когда его видели таким. Разбитым, окровавленным, сломленным. Но он же сам дал слабину. Сам позволил загнать себя в этот угол. И теперь расплачивался тем, что был вынужден принимать помощь из рук того, кто всегда казался ему живым укором. — Зачем? — выдохнул Цзян Чэн, сам не зная, о чём спрашивает. Зачем он возится с ним? Зачем смотрит так, будто имеет на это право? Лань Сичэнь, казалось, понял незаданные вопросы. Его ресницы дрогнули. Он убрал ладонь с груди Цзян Чэна, и тот почувствовал, как по коже прошелся холодок от внезапной потери тепла. Цзэу-цзюнь вновь склонился над раной, накладывая чистую повязку, и движения его снова стали отточенно-механическими. — Потому что есть вещи, которые нельзя исправить, но можно предотвратить, — тихо ответил он, завязывая узел бинта. — Потерю главы Цзян для заклинательского мира я предотвратить в силах. Отдыхайте. Яд выведен. Через несколько часов жар спадет. Он поднялся с колен, и комната сразу стала как будто больше и холоднее. Встал, поправил несуществующую складку на белоснежном одеянии и направился к выходу. На мгновение задержался у двери, но так и не обернулся. — Я пришлю ученика с укрепляющим отваром. И, глава Цзян… — его голос дрогнул почти неуловимо, — …постарайтесь больше не попадать в передряги. Дверь мягко закрылась. Цзян Чэн остался один в полумраке. Он лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как лекарство и чужая, светлая ци делают свою работу, вытягивая из тела липкий страх и боль. Он был спасен. Но в груди, там, где только что лежала чужая ладонь, разрасталась новая, иррациональная, саднящая дыра. Он повернул голову к смятым простыням. На ткани, пропитанной запахом сандала, осталось влажное пятно. Не от крови. От пота. От его унижения. Цзян Чэн зажмурился. Завтра на рассвете он улетит. Он должен улететь. Подальше от этого запаха, от этих пронзительных глаз и от этого предательского, постыдного чувства, которое Лань Сичэнь своим молчанием и своей силой разбередил в нем сильнее любой раны.