Поезд, которого нет в расписании

       Июль в тот год выдался тяжелым, словно мокрое шерстяное одеяло, наброшенное на плечи. Воздух застыл, пропитавшись запахом соли, близкого асфальта и прибрежных водорослей. В такие дни цикады за окном не просто трещали, они вибрировали на какой-то одной, сводящей с ума частоте, от которой плавились мысли.       Сону не любил июль. Вернее, его кожа не любила июль. Стоило ему провести на солнце больше десяти минут, как плечи покрывались мелкими красными точками, а к вечеру начинался жар. Поэтому большую часть времени он проводил внутри старого дома своего деда, темного, деревянного, пахнущего сухими травами, многолетней пылью и воском для полировки полов. Этот дом напоминал старый заброшенный корабль, который давным-давно выбросило на берег, и теперь он медленно врастал в землю посреди небольшого сада в пригороде Камакуры.       Сону сидел на полу у раздвижной двери, ведущей во внутренний дворик, держа в руках стакан с холодным ячменным чаем — мугича. Кусочки льда с сухим стуком бились о стекло. Он наблюдал за тем, как в косом луче света, пробивающемся сквозь щель в бамбуковой шторе, медленно и торжественно кружатся пылинки. В этом движении не было системы, только чистый хаос, замедленный до предела.       Где-то снаружи, у ворот, шурша гравием, остановилась машина. Хлопнула дверца. Дедушка, возившийся до этого на кухне с чайником, заторопился к прихожей, шлепая подошвами домашних тапочек. Сону не двинулся с места. Он лишь прислонился затылком к прохладному деревянному столбу опоры и прислушался.       — Добро пожаловать, — донесся глуховатый голос деда. — Дорога, должно быть, утомила вас в такую жару.       — Здравствуйте. Всё в порядке, спасибо, — ответил незнакомый голос.       Голос был необычным. Низкий, мягкий, с легким, едва уловимым акцентом, который делал произношение японских слов чуть более округлым, словно галька, обточенная приливом. В нем чувствовалась какая-то глубинная усталость, не та, что проходит после чашки кофе, а та, что копится годами где-то под ребрами.       Сону приподнялся и бесшумно, стараясь не наступать на стыки татами, проскользнул вдоль коридора, остановившись в тени за углом. Отсюда ему была видна прихожая.              Парень, стоявший на бетонном полу гэнкана, разувался. На нем были простые серые спортивные брюки и просторная белая футболка, которая казалась слишком чистой для этого пыльного полдня. Его плечи были непривычно широкими для местных жителей, а волосы густыми, каштанового оттенка с золотистыми бликами, растрепались от влажности. Возле его ног стояли большая дорожная сумка из плотной темной ткани и потрепанный черный чехол, судя по очертаниям с акустической гитарой.       Он выпрямился, и Сону смог разглядеть его лицо. Крупные, выразительные черты, прямой нос и глаза, в которых застыло вежливое, но абсолютно непроницаемое выражение. Парень выглядел так, словно его случайно вырезали из другой картины и вставили в этот полумрак японского дома. Он казался чужеродным элементом, но почему-то не нарушал общую гармонию, а скорее подчеркивал её.       — Джеюн-кун, — дедушка повернулся в сторону коридора, щурясь. — А, Сону, ты здесь. Подойди, пожалуйста.       Сону пришлось выйти из тени. Его босые ступни коснулись прохладного дерева. Он остановился в паре шагов, засунув руки в карманы свободных шорт.       — Это мой внук, Сону, — представил дедушка, мягко улыбаясь. — Он гостит у меня это лето. А это Шим Джеюн-сан. Он приехал из Кореи и снимет у нас угловую комнату на три месяца.              Джеюн посмотрел прямо на Сону. Его взгляд скользнул по лицу Сону, задержался на мгновение на его бледной, почти прозрачной коже, и вернулся к глазам. В этом взгляде не было любопытства. Только вежливость. Как на паспортном контроле.       — Рад знакомству. Называйте меня Джейк, если так удобнее, — произнес он и слегка поклонился. Поклон был безупречным, именно таким, какому учат в учебниках по этикету для иностранцев.       — Ким Сону, — ответил Сону, тоже слегка наклонив голову. — Рад встрече.       — Я покажу Джейку-сану его комнату, а ты, Сону, помоги донести сумку, если ему тяжело, — суетился дедушка.       — Всё в порядке, я справлюсь сам, спасибо, — быстро, но мягко перебил Джейк. Он подхватил тяжелую сумку одной рукой, а чехол с гитарой взял в другую, продемонстрировав удивительную легкость движений при таком объеме вещей.       Когда они проходили мимо Сону по узкому коридору, до него долетел слабый запах. Это не был парфюм. Скорее, смесь запаха новой одежды, мятной жевательной резинки и чего-то едва заметно напоминающего хвою после дождя.       Сону вернулся к своему стакану с мугича. Лед почти полностью растаял, превратившись в тонкую пленку воды на поверхности. В груди появилось странное, едва уловимое шевеление. Словно маленькое, полусонное животное перевернулось на другой бок после долгой спячки. Это был трепет и глухая, робкая надежда на то, что это бесконечное, душное лето всё-таки может пройти чуточку интереснее, чем он предполагал. ​Новый сожитель казался примерно его возраста. Двадцать с небольшим, странный период, когда мир вокруг уже перестал быть пластилиновым, но ладони всё еще помнили тепло чужих рук. Сону поймал себя на мысли, что ему по-настоящему хочется, чтобы они подружились. Чтобы они могли просто сидеть здесь по вечерам и говорить о каких-нибудь несущественных вещах. О старых пластинках, о разнице между токийским и сеульским небом или о том, почему остывший чай всегда кажется немного печальным.       Большую часть времени в этом доме Сону был предоставлен самому себе. Дедушка часто уходил по делам общины, то улаживать вопросы с налогами на землю, то играть в го с господином Ямадой из дома напротив. Но Сону не страдал от одиночества. Одиночество для него всегда было чем-то вроде старого, хорошо сидящего свитера: оно не грело в сильный мороз, но к нему привыкаешь настолько, что без него чувствуешь себя голым.       Он умел проводить время наедине с собой. В его комнате лежали стопки старых журналов, из которых он вырезал картинки для коллажей, коробка с засушенными цветами и недочитанный роман Кобо Абэ. Такое медленное, почти растительное существование было именно тем, в чем отчаянно нуждался его организм.       Жизнь в городе давалась Сону тяжело. В Токио его тело постоянно протестовало. Шум поездов на линии Яманотэ, бесконечный поток чужих лиц на перекрестках, неоновые вывески, въедающиеся под веки даже ночью, всё это вызывало у него физическое неприятие. В городе он чувствовал себя радиоприемником, настроенным на пустую частоту между двумя станциями: в голове постоянно стоял белый шум, от которого ломило виски. Его организм просто не справлялся с такими нагрузками. Камакура же с её соленым ветром и древними деревьями была его персональным санаторием. Здесь время текло иначе, медленно, как капля смолы по сосновому стволу.       Но теперь в доме появился Джейк, и установившееся равновесие слегка покачнулось.       Джейк вел себя тише воды, ниже травы. Если бы не тяжелые шаги по половицам ранним утром, можно было бы подумать, что угловая комната по-прежнему пустует. Он уходил куда-то в районе девяти утра, когда солнце еще не успевало раскалить воздух добела и возвращался ближе к вечеру, неизменно вежливый, но абсолютно закрытый.       На третий день их соседства они столкнулись на кухне. Было около одиннадцати вечера. Дедушка уже спал, и в доме стояла та особенная ночная тишина, когда каждый шорох кажется преувеличенно важным.       Сону пришел выпить воды. Он стоял у холодильника, когда дверь-ширма мягко отъехала в сторону. На пороге стоял Джейк. На нем были простые хлопковые шорты и растянутая черная футболка. В полумраке кухни его широкие плечи казались еще массивнее, а лицо, подсвеченное лишь бледным светом из приоткрытой дверцы холодильника, выглядело утомленным. Джейк на мгновение замер, явно не ожидая кого-то встретить.       — Извини, — тихо произнес он по-корейски. Голос его прозвучал хрипло, словно он долго молчал до этого. — Я не хотел помешать.       — Всё в порядке, — так же тихо ответил Сону, закрывая холодильник. В его руках был стеклянный кувшин с ледяной водой. — Я просто... пить захотел. Жарко сегодня.       — Да, — согласился Джейк. Он прошел к раковине, взял чистый стакан с сушилки. — Очень душно.       Сону помедлил. Ему хотелось спросить, как Джейку спится на новом месте, не мешает ли ему шум цикад по утрам или, может быть, ему нужно чистое полотенце. В голове завертелись десятки мелких, необязательных вопросов, из которых обычно и строится мост между людьми.       — Джейк-сан, вы…       Джейк повернул голову. Его глаза, глубокие и темные, смотрели прямо, но в них читалась четкая, аккуратно очерченная граница. «Пожалуйста, не подходи ближе», — беззвучно говорил этот взгляд.       — Спасибо за заботу, Сону-сан, — мягко прервал его Джейк, словно угадав намерение. — Я пойду к себе. Доброй ночи. Он сделал легкий полупоклон, наполнил стакан водой из-под крана и бесшумно исчез в темноте коридора.       Сону остался стоять посреди кухни. Кувшин в его руках успел запотеть, покрывшись мелкими каплями холодной влаги. Он сделал глоток. Вода показалась ему безвкусной. Джейк определенно не искал компании. Он выстроил вокруг себя невидимую стену из безупречной вежливости, через которую не пробивался ни один личный вопрос.       «Что ж, ладно», — подумал Сону, ставя кувшин на место. Если человек хочет быть один, глупо навязывать ему себя. Он тоже умеет держать дистанцию. В конце концов, это просто лето. И они просто случайные соседи под одной крышей.       Но почему-то в ту ночь Сону засыпал гораздо дольше обычного, прислушиваясь к далекому гулу ночной электрички и ловя ушами каждый шорох за тонкой стеной соседней комнаты.                     ***       Нишимура Рики возник на пороге дома во вторник после полудня, когда солнце стояло так высоко, что тени деревьев сжались до размеров маленьких темных лужиц у корней. На нем была безразмерная черная футболка с полустертым логотипом какой-то старой панк-группы и помятые шорты. От него пахло дешевым сигаретным дымом, ментолом и нагретым на солнце велосипедным металлом.              Рики жил в десяти минутах езды отсюда, у самого побережья, где его родители держали небольшую лавку рыболовных снастей. У него была привычка появляться без предупреждения, просто катить на своем старом велике вдоль железнодорожных путей, а потом бесшумно возникать в гэнкане, словно бездомный кот.              ​— Жара на улице дикая, — сказал Рики вместо приветствия, скидывая кеды на бетонный пол гэнкана. — Пока ехал, видел у переезда трехногую собаку. Бежала так быстро, словно и не замечала, что одной лапы не хватает.              ​— Может, она просто привыкла, — Сону подвинулся, освобождая место на татами в своей комнате. — Будешь мугича?              ​— Буду. Только со льдом.              ​Сону принес из кухни стакан чая. Рики уже лежал на его футоне, закинув руки за голову и глядя в потолок, где лениво крутился старый дребезжащий вентилятор.              ​— Как думаешь, собака помнит, что у нее когда-то было четыре лапы? — спросил Рики, когда Сону вернулся и сел на край футона.              ​— Сложно сказать, — Сону передал ему стакан. — Наверное, это как с вырванным зубом. Зуба давно нет, но язык первые несколько недель всё равно упрямо ищет пустое место в десне. Нам кажется, что мы что-то помним, но на самом деле это просто привычка тела к определенной форме.              ​— Наверное, — Рики сделал глоток, зажмурившись от холода. — Мое тело сейчас привыкло только к жаре. Иногда мне кажется, что если меня уколоть иголкой, потечет не кровь, а теплый ячменный чай.              ​Он поставил стакан на пол и повернулся к Сону. Его узкие глаза смотрели спокойно и немного сонно. В этой комнате, отрезанной от внешнего мира плотными шторами, время словно замедлило свой ход, превратившись в вязкий сироп. Каждое лето они проводили примерно одинаково. Рики приходил, они пили что-то холодное, лениво перебрасывались новостями из разряда «у тетушки Сато сбежала собака» или «на пляже вчера нашли чью-то утонувшую обувь», а потом, почти не сговариваясь, переходили к тому, что обоим помогало скоротать душные часы, к сексу.              Сону не любил Рики. Рики не любил Сону. Это было понятное, кристально чистое соглашение, не требующее слов. Такие связи иногда случаются сами собой, как дождь в четверг или старая пластинка, застрявшая на одной дорожке. Они просто делились друг с другом теплом своего тела, потому что у каждого внутри было слишком много свободного пространства, которое требовалось чем-то заполнить.              — Слышал, старый мост у реки хотят снести осенью, — лениво произнес Рики. — Говорят, он небезопасен. Хотя он простоял там лет семьдесят. Мне кажется, вещи, которые стоят долго, просто привыкают к земле. Их нельзя сносить. Земля потом долго помнит их форму, как пустая постель.              — Возможно, — Сону сделал глоток из своего стакана. — Но люди не любят пустоту. Они сразу построят там что-то новое, бетонное и уродливое.              — В этом их проблема, — Рики повернул голову и посмотрел на Сону своими узкими, кошачьими глазами. — Они боятся пустого места.              На несколько мгновений повисла тишина, в которой парни лениво и бессмысленно перекатывали между собой пустую бутылку кока колы.              В какой-то момент Рики протянул длинную руку и коснулся колена Сону. Его пальцы были сухими и прохладными. Без лишних слов он скользнул ладонью выше, под свободную штанину шорт Сону. Тот не стал двигаться. Он лишь закрыл глаза, позволяя привычному ритуалу начаться.              Всё произошло быстро и тихо, без лишней суеты. Они сбросили лишнюю одежду, оставшись в полумраке комнаты один на один с монотонным жужжанием вентилятора. Рики навис сверху, его тело было худым и горячим. Когда они соединились, Сону почувствовал лишь привычную, немного тупую тяжесть внизу живота и тепло чужого дыхания на своей шее. Это не было страстью в привычном смысле, скорее, медленный, ритмичный обмен теплом, помогающий на время заглушить экзистенциальную пустоту летнего дня. Всё это было как старая, заезженная пластинка, ни одной новой ноты, но всё равно приятный шум.              И именно в этот момент, глядя на темные пряди волос Рики, падающие тому на лоб, Сону вдруг отчетливо представил себе другое лицо. Джейка.              — Рики... — тихо позвал Сону, ловя ртом теплый воздух.              — М-м? — Рики не останавливал плавных, размеренных движений.              — У дедушки новый жилец. Парень из Кореи. Его зовут Джейк.              — А-а. — Рики прижался лбом к его плечу, продолжая двигаться в том же неторопливом темпе. — И что он?              — Мы почти не разговариваем, — прошептал Сону, глядя на крутящиеся лопасти вентилятора. На мгновение ему показалось, что на месте Рики мог бы быть Джейк. Те же широкие плечи, тот же глубокий взгляд. — Но я постоянно думаю о нем. Это глупо, но я хочу, чтобы его руки прикасались ко мне. Чтобы он…взял меня за член. Хочу чувствовать его внутри себя, хотя даже не знаю, какой у него голос, когда он смеется. Странно, правда? хотеть кого-то, кого совсем не знаешь.              Рики тихо выдохнул, ускоряя ритм, приближаясь к развязке. На его лице не отразилось ни удивления, ни обиды.              — Ничего странного, — пробормотал Рики, утыкаясь носом в ключицу Сону. — Иногда нас привлекает не сам человек. Нас привлекает тишина, которую он носит в себе и ты хочешь утонуть в ней, потому что своя уже надоела? Я думаю.              Через несколько минут всё закончилось.Они лежали рядом на влажной от пота простыне, слушая, как за окном, в саду, цикады затягивают свою бесконечную песню. Рики лениво потянулся за пачкой сигарет, лежавшей на полу поверх его помятой футболки. Щелкнула дешевая пластиковая зажигалка. Тусклый оранжевый язычок пламени на секунду выхватил из полумрака острые скулы Рики и кончик его носа, а затем сменился тонкой струйкой серого дыма. Дым поднимался к потолку неохотно, застревая в тяжелом, влажном воздухе комнаты, прежде чем его окончательно рассеивали лопасти вентилятора.       ​Сону лежал на спине, закинув одну руку за голову, и смотрел на закрытую раздвижную дверь, за которой скрывался темный, длинный и совершенно безмолвный коридор, ведущий к угловой комнате Джейка. Ему казалось, что этот коридор — длинная глубоководная траншея, разделяющая их миры.              ​Рики затянулся, уставившись в потолок, и выпустил ровное колечко дыма.              ​— Может, у него там темное прошлое, — изрек он спустя несколько мгновений, стряхивая пепел в пустую жестяную банку из-под колы. Металлический стук прозвучал неестественно громко. — Или он шпион. Все корейцы, которые снимают комнаты у стариков в Камакуре, это шпионы, или беглецы, или поэты. Четвертого не дано.              ​Сону тихо усмехнулся. В этой теории была своя, чисто муракамиевская, нелепая логика.              ​— И кто я, по-твоему? — спросил Сону, поворачивая голову к Рики.              ​Рики подержал дым во рту, медленно выдохнул его через ноздри и слегка повернулся на бок, подперев голову рукой. Его взгляд скользнул по бледным плечам Сону, словно он оценивал какую-то картину в полутемной галерее.              ​— Ты? — Рики пожал плечами. — Ты человек, который забыл купить обратный билет на вокзале. Сидишь на пустой платформе, смотришь на рельсы и ждешь поезда, которого вообще нет в расписании. Тебе тепло, тебе нормально, но ты никуда не едешь.              ​Он затушил сигарету о дно жестянки. Раздалось короткое шипение.              ​— И самое забавное, — тихо добавил Рики, снова ложась на спину, — что этот твой кореец, возможно, и есть тот самый поезд, который никогда не придет. Но ты всё равно будешь сидеть и смотреть на рельсы.              — Звучит так себе, — ответил Сону.              Больше никто не проронил ни слова. Жара достигла своего пика, напрочь отбивая всякое желание двигаться. Воздух в комнате окончательно застыл, превратившись в невидимый теплый кисель. Слышно было только, как на улице, на старой сосне, с каким-то остервенением надрывается одинокая цикада. Она трещала так сухо, словно внутри нее крутились крошечные шестеренки, лишенные смазки.       ​Рики лениво затушил сигарету о донышко жестяной банки.              ​— Хочешь на море? — спросил он, не поворачивая головы.              ​Сону кивнул.       ​Внезапно оставаться здесь, в этой душной коробке, и думать о незнакомце из угловой комнаты показалось ему невероятно тоскливым и жалким занятием. Словно он был заброшенной вещью, которую кто-то забыл на чердаке. Он согласился, прекрасно зная, как его тело отреагирует на солнце. Ему просто хотелось заглушить мысли шумом прибоя. Даже если за это придется заплатить высокую цену.              ​Они дошли до берега ближе к вечеру, но солнце всё еще висело над горизонтом огромным, раскаленным медным тазом. Море не принесло прохлады. Оно пахло прелыми водорослями, нагретой галькой и мертвой рыбой. Волны лениво набегали на берег, шурша мелким ракушечником, точно кто-то бесконечно пересыпал сухой рис из ладони в ладонь.              ​Организм Сону среагировал быстрее, чем обычно. Сначала перед глазами поплыли белые беззвучные вспышки, затем воздух в легких стал слишком горячим, словно он вдыхал пар из чайника. Земля под ногами внезапно утратила твердость, превратившись в зыбучий песок.              ​Дорогу назад Сону почти не помнил. Рики, чертыхаясь сквозь зубы, практически тащил его на себе. Плечо Рики, пахнущее солью и табаком, служило Сону единственной опорой, не дававшей окончательно провалиться в душную темноту.              ​Когда они, тяжело дыша, вошли через гэнкан в дом, прохлада коридора показалась Сону обманчивой и резкой, как удар ладонью по лицу. Рики вел его к кухне, где за низким столом пил чай дедушка.              ​Напротив дедушки сидел Джейк. На нем была простая домашняя футболка, а в руке он держал белую фарфоровую чашку. В полумраке кухни его лицо казалось высеченным из серого речного камня, таким спокойным и безупречным.              ​Но сейчас Сону было не до эстетики. Он почувствовал, как на губах стало тепло и солоно. Кровь из носа хлынула внезапно и обильно, крупными тяжелыми каплями падая на его белую футболку и задевая плечо Рики.              ​— Господи, Рики! Вот поганец, опять вытащил его в самое пекло! — дедушка в ужасе вскочил, едва не опрокинув чайник. Его старые тапочки зашлепали по полу с невероятной быстротой. Он заметался между раковиной и холодильником, доставая лед.              ​Рики аккуратно усадил Сону на деревянный стул у стены. Сону прижал ладонь к лицу, но темная, густая кровь продолжала просачиваться сквозь пальцы, пачкая запястья.              ​— Мне помочь? — неуверенно подал голос Джейк.              ​Он поднялся из-за стола. В его низком голосе послышалась непривычная растерянность. Он стоял посреди кухни неловкий в своей широкой домашней одежде, не зная, куда деть свои руки.              ​— О, да что ты, что ты, Джеюн-кун, не беспокойся! — тон дедушки мгновенно переключился на мягкий и заботливый, когда он повернулся к жильцу. — Иди к себе, мы сами справимся. Рики, держи полотенце!              ​Дедушка принялся прикладывать к затылку Сону завернутый в ткань лед.              ​Сону пребывал где-то на границе между сном и явью. Лица дедушки, Рики и Джейка расплывались, превращаясь в нечеткие цветные пятна, словно на них смотрели сквозь залитое дождем стекло. Внутри у него все горело. Сону ненавидел свой хрупкий, капризный организм. Он ненавидел эту слабость, которая выставляла его беспомощным ребенком перед парнем, который ему нравился. Ему хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться в этой старой деревянной кухне.              ​А потом мир вокруг просто выключили, как старый ламповый телевизор. Сначала сузился звук цикад, затем погас свет.              ​Сону пришел в себя от ощущения резкого холода на лбу. ​Он лежал в своей комнате на футоне. За раздвижной дверью уже сгустились сумерки, какие бывают только в прибрежных городках. В саду запели ночные насекомые, их голоса были мягче и тоньше, чем у дневных цикад. Вентилятор в углу продолжал монотонно поворачивать голову из стороны в сторону, гоняя прохладный вечерний воздух.              ​На его лбу лежал тяжелый пластиковый пакет со льдом, обернутый в тонкое кухонное полотенце в синюю клетку.              ​Сону попытался приподняться, но чья-то широкая, теплая ладонь мягко, но настойчиво легла ему на плечо, заставив остаться на месте.              ​— Не вставай, — негромко произнес голос рядом. — Дедушка сказал, тебе нужно лежать еще хотя бы час.              ​Сону повернул голову.              ​Рядом с футоном, прямо на татами, сидел Джейк. Он подогнул под себя ноги и слегка наклонился вперед. В темноте комнаты его глаза казались огромными и темными, как два заброшенных колодца. Он аккуратно придерживал пальцами край полотенца со льдом на лбу Сону, чтобы тот не сполз набок.              ​От Джейка пахло мятной зубной пастой, чистой хлопковой тканью и совсем немного хвойным запахом после дождя, который Сону заметил в самый первый день.              ​— А где дедушка? — голос Сону прозвучал тихо и хрипло.              ​— Ушел в аптеку за какими-то каплями, — ответил Джейк. — Дедушка попросил меня посидеть с тобой, пока его нет.              ​Джейк замолчал. Его пальцы, держащие лед, были удивительно неподвижными. Сону смотрел на его лицо снизу вверх. Без своей привычной вежливой маски, в полумраке комнаты, Джейк выглядел беззащитным и очень уставшим. Под его глазами залегли едва заметные тени.              ​— Извини, — прошептал Сону, прикрыв глаза. — Тебе, должно быть, жутко скучно сидеть тут со мной. И эта кровь на кухне... выглядит отвратительно.              ​Джейк негромко выдохнул. Это было похоже на короткий, почти бесшумный смешок.              ​Он слегка поправил полотенце. Его теплые пальцы на долю секунды коснулись виска Сону. От этого прикосновения по телу Сону пробежала странная, щекочущая волна.              ​— Твой дедушка очень за тебя переживает, — тихо добавил Джейк, глядя куда-то мимо Сону, в глубину темного сада за открытой ширмой.              ​Сону ничего не ответил. Он лежал под тяжелым льдом, слушая спокойное, размеренное дыхание Джейка, и всё казалось правильным.              

***

      В ближайшие две недели Джейк снова практически пропал из поля зрения Сону. Эта внезапная перемена принесла с собой тихое, ноющее разочарование, похожее на то чувство, когда открываешь старую книгу на самом интересном месте и обнаруживаешь, что следующие страницы вырваны.              ​Джейк периодически попадался на глаза в коридорах. Он двигался бесшумно, точно тень, скользящая по деревянным панелям. При встрече он ронял короткое, безупречное приветствие, иногда останавливался на секунду, чтобы спросить о здоровье Сону, но делал это так сухо и формально, словно читал инструкцию по технике безопасности. Услышав стандартное «Спасибо, мне уже лучше», он вежливо кивал и вновь исчезал за раздвижной дверью своей угловой комнаты или уходил в сторону станции. Порой Сону казалось, что Джейк просто боится стать частью чужой жизни, боится оставить на ней свои отпечатки пальцев.              ​А Сону думал. Он проводил часы на энгава, лениво свесив босые ноги во двор и созерцая цветущий сад.              ​Июль медленно перетекал в август. Сад за домом жил своей обособленной, диковатой жизнью. Пышные шапки гортензий, еще недавно горевшие пронзительной синевой, постепенно блекли, приобретая грязновато-лиловый, почти пепельный оттенок. В этом увядании была своя эстетика, медленный, безупречно срежиссированный процесс распада. Сону наблюдал за тем, как сухие лепестки падают на темную землю, и думал о том, что большинство вещей в мире ломаются гораздо тише, чем нам кажется.              ​Рики после того случая у моря больше не появлялся.              ​Наверное, он чувствовал вину за происшествие на пляже. Рики отлично знал о слабом здоровье Сону, но, должно быть, никогда не видел его кризис так близко. Раньше они всегда как-то мирились с этим: Рики вовремя уводил его в тень, приносил холодную воду, помогал переждать приступы слабости. Это было их негласное соглашение, но в этот раз что-то изменилось. Физическая хрупкость Сону словно вышла из-под контроля, обнажив глубокую, скрытую уязвимость, которую Рики не знал, как исправить.              ​А может быть, его просто спугнул новый человек? Люди невероятно чуткие существа, они улавливают малейшие сдвиги в чужих мыслях еще до того, как эти мысли оформятся в слова. Возможно, Рики не понравилось, что пока он двигался внутри Сону, мысли последнего были заняты кем-то другим. Кем-то, кто сидел за три закрытые двери от них.              ​Хотя между Сону и Рики никогда не было никаких обязательств, любви или ревности. Они просто грели друг друга в холодные минуты, как две бездомные собаки под одним навесом.              ​Люди слишком сложные существа, — думал Сону, наблюдая за тем, как крошечный черный муравей упрямо тащит сухую хвою поперек трещины в деревянном настиле. — Думать над причиной каждого их действия можно бесконечно. Можно выстроить идеальную логическую цепочку, учесть все переменные, составить безупречную карту чужой души и при этом не угадать ни разу. Мы все просто движемся по своим орбитам, сталкиваемся, высекаем случайные искры и снова разлетаемся в разные стороны, оставляя после себя лишь запах гари.              ​Он закрыл глаза и прислонился спиной к деревянному столбу. Ему не хватало Рики с его дурацким куревом и рассказами про трехногих собак. Ему не хватало Джейка, чье присутствие в доме ощущалось как тяжелый, нераспечатанный конверт, лежащий на его рабочем столе.              ​Лето продолжало катиться вперед, тяжелое, душное и абсолютно непредсказуемое.              В среду утром небо над Камакурой затянуло тонкой, похожей на застиранную марлю дымкой. Солнца не было видно, но жара никуда не ушла, она лишь стала влажной и тяжелой, словно воздух пропустили через гигантский парогенератор. На кухне было душно. Дедушка стоял у стола и мелко резал соленый дайкон для мисо-супа. Нож двигался с монотонной, гипнотизирующей скоростью: тук-тук-тук-тук.              Сону сидел рядом на низком табурете и чистил вареные соевые бобы эдамаме, аккуратно выдавливая их из стручков в глиняную плошку.              — Твоя мать совершенно не умеет воспитывать детей, — неожиданно произнес дедушка, не прерывая своей работы. Нож на мгновение замер и тут же снова застучал по доске. — Вырастила какого-то комнатного задохлика. Чуть солнце пригрело и всё, кровь носом, обморок. В кого ты такой хрупкий? В нашей породе слабаков никогда не было. Мой отец в твои годы мешки с углем на пристани разгружал.              Сону вздохнул, глядя на зеленую горошину в своих пальцах.              — Мама тут ни при чем, дедушка. Это просто... особенности вегетативной системы. Так врач в Токио сказал.              — «Особенности вегетативной системы», — передразнил дед, шумно вздохнув. Он смахнул нарезанный дайкон в кипящую кастрюлю. По кухне поплыл густой, солоноватый запах соевой пасты и сушеного тунца. — Модные слова. Раньше это называлось просто отсутствие характера. Как ты вообще собираешься жить дальше с таким организмом? Ладно еще лето, здесь хотя бы воздух чистый. А как ты выносишь эти суровые токийские зимы? Когда ветер с залива продирает до костей, а на улицах каша из грязи и реагентов? ты же, небось, из постели не вылезаешь.              — Зимой проще, — тихо сказал Сону. — Зимой можно надеть три свитера и пить горячий какао. От холода голова не кружится.              Дедушка повернулся к нему, вытирая руки о поношенный синий фартук с эмблемой пивоварни. Его лицо, покрытое глубокими морщинами, похожими на трещины на высохшей глине, сейчас выражало искреннее, глубокое беспокойство, которое он так неуклюже пытался скрыть за ворчанием.              — Всё равно это не жизнь, Сону-я. Человек не должен быть как тепличный цветок, который увядает от любого сквозняка. Тебе нужен кто-то рядом. Понимаешь? Кто-то, кто будет за тобой ухаживать. Кто-то надежный, с крепкими руками и холодной головой. Кто сможет вовремя заметить, что ты бледнеешь, и увести тебя в тень до того, как ты рухнешь на асфальт.              Сону замер, держа в руке пустой стручок эдамаме.              В его голове тут же, помимо воли, всплыл образ больших, спокойных рук Джейка, придерживающих лед у его лба. Теплые пальцы, едва касающиеся виска. И этот тихий, ровный голос, от которого белый шум в голове затихал сам собой.              — В наше время люди разучились заботиться друг о друге, — продолжал дедушка, накрывая кастрюлю крышкой. — Все думают только о своих карьерах, о деньгах, о смартфонах. Бегают туда-сюда как заведенные. А тебе нужен особенный человек. Тот, у кого внутри есть терпение. Но где его сейчас найдешь…              Штора на входе в кухню мягко зашуршала, отодвигаясь в сторону.              На пороге стоял Джейк. Он был одет в легкую серую рубашку с коротким рукавом, аккуратно застегнутую на все пуговицы, кроме верхней. Волосы были влажными после душа, а в руке он держал пустую чашку из-под чая.              — Доброе утро, — вежливо произнес Джейк по-японски, слегка поклонившись дедушке, а затем мельком посмотрев на Сону. — Извините, я помешал?              — О, Джеюн-кун! Нет-нет, заходи, — дедушка мгновенно расплылся в улыбке, его ворчливый тон испарился без следа. — Как спалось? Садись с нами, суп как раз почти готов.              — Спасибо, я бы с удовольствием, но мне нужно поторопиться на станцию, — мягко отказался Джейк. — Хотел спросить, могу ли я оставить свои вещи в прачечной на пару часов?              — Конечно, конечно, делай всё, что нужно, — закивал дедушка.              Сону опустил глаза, упрямо ковыряя пальцем плошку с соевыми бобами. Ему казалось, что Джейк слышал их разговор. От этой мысли у него слегка горели уши. Ему было неловко за дедушкины слова о «задохлике», и одновременно внутри него росло какое-то странное, острое чувство, смесь упрямства, неловкости и всё того же непреодолимого, глухого влечения к этому молчаливому корейцу.              Джейк сделал шаг в глубь кухни, подошел к раковине и аккуратно поставил свою чашку на бамбуковую сушилку. Звук фарфора о дерево прозвучал мягко и чисто. Джейк не спешил уходить. Он повернулся, прислонился бедром к краю кухонной столешницы и засунул руки в карманы брюк.              — Хей, — проговорил он внезапно.              Его голос звучал не так, как обычно. В нем не было той защитной, выверенной вежливости, к которой Сону успел привыкнуть за последние недели. Он прозвучал мягко и как-то... буднично. Очевидно, Джейк обращался именно к Сону.              Сону поднял голову. Он слегка растерялся и непроизвольно повел глазами по сторонам, словно надеялся обнаружить в углу кухни кого-то третьего. Но дедушка стоял спиной, увлеченно помешивая бульон деревянной ложкой, да и в таком свободном, почти панибратском тоне Джейк никак не мог обратиться к пожилому человеку.              — Я?.. — удивленно спросил Сону, слегка приоткрыв рот.              Собеседник напротив вдруг заулыбался. Это была не дежурная вежливая улыбка, которую Джейк обычно демонстрировал при встрече в коридоре. Его лицо словно осветилось изнутри — глаза сощурились, у уголков губ появились мягкие складки, и вся его холодная, неприступная красота в одно мгновение превратилась в нечто теплое, осязаемое и невероятно живое. Словно на серую бетонную стену дома внезапно упал яркий луч предзакатного солнца.              — Да, ты, — кивнул Джейк, продолжая улыбаться этой своей лучезарной улыбкой. — Кажется, ты сегодня совсем без настроения. Что-то случилось?              Сону почувствовал, как у него внутри окончательно перепутались все мысли. Он решительно ничего не понимал. С чего вдруг такая разговорчивость? С чего эта неожиданная забота, этот теплый, открытый тон после двух недель полного, почти герметичного молчания? Это было похоже на то, как если бы вы зашли в привычную пустую комнату и обнаружили посреди нее цветущее персиковое дерево.              — А у тебя, видимо, оно хорошее, — защищаясь от собственного смущения, буркнул Сону. Он постарался вернуть голосу прежнюю холодноватую отстраненность, но получилось не слишком убедительно.              — Очень, — легко согласился Джейк. Он слегка качнулся с пятки на носок. — Я наконец-то успешно сдал один важный проект, над которым мучился последние полтора месяца. Всё утвердили без единой правки. Что может быть чудеснее?              Он произнес это с таким искренним облегчением, словно только что сбросил с плеч тяжелый рюкзак, набитый камнями. В этот момент Сону осознал, что та стена вежливости, которую Джейк выстраивал вокруг себя все эти дни, была не высокомерием. Это была обычная, изматывающая человеческая усталость. И теперь, когда тяжесть ушла, перед Сону стоял совсем другой Джейк, живой, открытый и пугающе притягательный.              ​— Поздравляю, — наконец кивнул Сону.              ​От этого внезапного тепла, хлынувшего со стороны соседа, у него пересохло в горле. Пытаясь выглядеть дружелюбно, он с трудом выдавил из себя какую-то позорную, кривую улыбку, которая, как ему самому показалось, больше походила на судорогу. Но Джейк, кажется, этого не заметил.              ​— Спасибо! — живо отозвался Джеюн. — Я сегодня впервые хорошо выспался за всё это время. Превосходное чувство, просто невероятное. Знаешь, когда просыпаешься и понимаешь, что тебе не нужно первым делом открывать ноутбук. Осталось уладить буквально пару мелочей в офисе в Иокогаме, и я буду абсолютно свободен.              ​Слова сыпались из него легко и стремительно, словно где-то глубоко внутри прорвало плотину, сдерживавшую этот поток долгие недели. Сону мог лишь растерянно моргать, глядя на то, как активно Джейк жестикулирует. Весь его прежний лаконичный образ рассыпался на глазах, уступая место обычному, по-детски восторженному парню.              ​— Я хочу сходить куда-нибудь отпраздновать сразу после встречи, — Джейк сделал шаг вперед, сокращая дистанцию, и заглянул Сону прямо в лицо. — Тебя ведь Сону зовут? Может, составишь мне компанию? Прогуляемся по городу, поедим где-нибудь. Из-за работы у меня толком нет здесь ни друзей, ни знакомых.              ​У Сону на секунду перехватило дыхание. Внутри него испуганной птицей встрепенулось желание согласиться, наплевав на жару и собственную хрупкость. Он уже открыл рот, чтобы сказать «да», но дедушка среагировал быстрее.              ​— Нет! — твердо вклинился он в разговор, резко повернувшись от плиты. Деревянная ложка в его руке указала на Сону, словно обвинительный перст. Дедушка не дал внуку даже шанса вставить слово. — Ему нельзя. Ты ведь сам видел, Джеюн-кун, как он себя чувствует после летних прогулок! Только-только кровь останавливать научились, а ты его опять под солнце потащишь. И думать забудь. Сону сидит дома, пока жара не спадет.              ​На кухне повисла внезапная тишина. Слышно было только, как в кастрюле тихо булькает закипающий мисо-суп. Джейк моргнул, его улыбка чуть угасла, сменившись виноватым выражением, а Сону почувствовал, как его лицо заливает жар смущения. Ему хотелось закричать на дедушку, но он знал, что старик, увы, абсолютно прав.              — Я позабочусь…постараюсь…       ​— Нет, — отрезал дедушка. Его тон не терпел возражений. Это был тот самый авторитет старого поколения, который невозможно было обойти никакими вежливыми поклонами. — Камакурское солнце в полдень это не шутки для такого слабого сердца. Сиди дома, Сону.              ​Джеюн поджал губы. Лучезарность с его лица сошла, сменившись едва заметной тенью смущения. Он вежливо поклонился сначала дедушке, затем скользнул мягким, немного разочарованным взглядом по лицу Сону.              ​— Простите, — тихо сказал он. — Я не подумал. Удачного дня.              ​Он повернулся и бесшумно удалился в глубину коридора.              ​Сону еще долго не сводил глаз с темного деревянного проема ширмы, в котором только что исчезла фигура парня. Внутри него медленно оседала холодная, тяжелая горечь. Он как никогда остро ненавидел свое слабое, капризное тело. Тело, которое снова заперло его в этой душной, пахнущей дайконом деревянной коробке, в то время как весь остальной мир продолжал двигаться дальше без него.              ​В обед пришел Рики.       ​Он не стал объяснять, где пропадал последние две недели, да и Сону не спрашивал. Между ними никогда не было привычки требовать отчетов. Рики принес с собой картонную коробку дешевых суши из супермаркета у станции и шуршащий пакет с какими-то леденцами. Он молча водрузил всё это на низкий столик посреди комнаты Сону и, тяжело вздохнув, растянулся на татами прямо на спине.               Рики лежал без движения минут десять, уставившись в потолок.              ​— Я недавно ходил в один бар в Йокосуке, — сообщил Рики, нарушив молчание. Его голос прозвучал ровно, без каких-либо эмоций. Он подложил руки под затылок. — И переспал там с одной девчонкой.              ​Сону, лениво перебиравший сухие цветы в своей коробке, замер. Он медленно повернул голову к Рики.              ​— Всё было хорошо, — продолжил тот, прикрыв глаза. На его лице отразилось какое-то странное, ленивое недоумение. — Но как будто… немного не то.              ​Сону отложил сухой стебель гортензии в сторону.              ​— Разве ты не знал, что по парням? — тихо спросил он.              ​— Знал. Конечно, знал, — Рики открыл один глаз и посмотрел на вентилятор. — Просто решил попробовать. Интересно стало. Чисто физически у меня даже встал. Ну, знаешь... кожа, запахи, всё как обычно. Но в процессе было ощущение, будто я пытаюсь слушать радиостанцию на иностранном языке. Вроде музыку слышно, а слова разобрать не можешь. Что-то не то. Что-то не то… — повторил Рики задумчиво, и его голос затерялся в монотонном треске цикад за окном.              — Думаешь дело только в анатомии? — спросил Сону, поворачивая в пальцах сухой, полупрозрачный лепесток. — Ну, в том, как устроено чужое тело.              — Не думаю, — Рики затянулся сигаретой, не вынимая её изо рта, и зажмурился от дыма. — Анатомия штука простая, в ней нет секретов. Если у тебя есть инструкция и немного терпения, ты справишься с любым механизмом. С девчонкой всё было... ну, правильно. В нужных местах было влажно, в нужных тепло, но в этом не было веса. Понимаешь? Будто я пил диетическую колу. Пузырьки есть, сладкий вкус есть, а калорий нет. Желудок остаётся пустым.              Он повернулся на бок, подперев голову ладонью. Его свободная рука лениво легла на бедро Сону. Парни слишком долго знали друг друга, чтобы испытывать неловкость от наготы или случайных прикосновений. Границы между их телами давно стёрлись, превратившись в нечто общее и привычное, как старая мебель в комнате.              Рики потянул за край шорт Сону, мягко стягивая их вниз. Сону не стал сопротивляться, он просто лежал, глядя в потолок, позволяя Рики делать то, что тот хочет. Это было похоже на то, как врач осматривает пациента, или как настройщик трогает струны рояля, чтобы проверить натяжение.              Пальцы Рики, прохладные и пахнущие табачным дегтем, коснулись паха Сону. Он сжал его член, пока ещё мягкий, дремлющий в душном полумраке комнаты. Сжал не сильно, просто чтобы почувствовать текстуру кожи.              — Вот, смотри, — спокойно сказал Рики, совершая несколько медленных движений вверх и вниз. — Когда я трогал её, у меня было ощущение, что моя рука проваливается в вату, слишком…много мягкости. Мужское тело устроено иначе, в нём больше углов, больше костей, которые упираются в ладонь. Твоя кожа плотнее. Когда я сжимаю тебя, я чувствую сопротивление. И это сопротивление даёт мне ощущение реальности.              Сону почувствовал, как от монотонных, ленивых движений руки Рики его член начал медленно наливаться тяжестью. В этом не было внезапной страсти, просто обычный отклик тела на привычное тепло.              — Ты думал о ней, когда это делал? — тихо спросил Сону.              — Конечно нет, — Рики усмехнулся, продолжая медленно и ритмично ласкать его. — Я думал о том, что мне нужно починить цепь на велосипеде. И о том, что у меня почти кончились чистые футболки. А под конец я почему-то вспомнил вкус той сушеной дыни, которую мы ели в позапрошлом году на фестивале в Эношиме. Странно, правда? Занимаешься сексом с человеком, а в голове сушеная дыня.              Сону негромко рассмеялся. Его тело постепенно расслаблялось под ладонью Рики. Каждое движение японца было точным и выверенным, словно они занимались этим всю жизнь.              — А когда ты берёшь меня? — спросил Сону, поворачивая голову и глядя Рики прямо в глаза. — О чём ты думаешь тогда?              Рики остановил руку. Он оставил ладонь лежать на полувставшем члене Сону, чувствуя, как под кожей бьется частый, мелкий пульс.              — Когда я с тобой, я вообще ни о чём не думаю, — ответил Рики после долгой паузы. Его голос стал чуть тише. — И это лучшее, что есть во всём этом. Моя голова становится пустой, как жестяная банка из-под пива, которую выбросили на пляж. Ни мыслей, ни планов. Только шум прибоя и тепло твоей кожи. С девчонкой так не получилось. В её присутствии было слишком много лишних звуков.              Он убрал руку и снова лег на спину, закинув локоть на глаза.              — Твой кореец... — Рики помолчал. — Джейк. Он ведь тоже из тех, кто создаёт вокруг себя тишину. Поэтому ты на него и запал. Твоему телу не нужны лишние разговоры, Сону. Тебе нужен кто-то, кто сможет молчать вместе с тобой так, чтобы это не казалось мёртвой зоной.              Сону натянул шорты обратно. Ему стало немного холодно, несмотря на то, что термометр на стене показывал тридцать градусов. Слова Рики попали куда-то очень глубоко, в то самое место под ребрами, где обычно рождалась глухая, тягучая тоска по дому, которого у него никогда не было.              — Думаешь, у нас бы получилось? — тихо спросил он, глядя на свои бледные колени. — Ну... просто молчать вместе.              — Не знаю, — донесся из-под локтя голос Рики. — Чтобы узнать это, тебе придётся сначала заставить его заговорить.              Сону горько усмехнулся и уткнулся подбородком в колени.              ​— Не поверишь, но сегодня это уже было… Представляешь, он зашел на кухню такой довольный, весь сиял. Вдруг позвал меня гулять. Прямо так и сказал: «Составишь компанию?» Но дедушка тут же твердо вклинился, не дав мне и слова вставить. Накричал, что мне нельзя на солнце после того случая у берега. В общем, отчитал нас обоих, и Джейк ушел…              ​Рики убрал руку с лица и слегка повернул голову к Сону. На его лице отразилось ленивое удивление.              ​— Просто ушел? Вот так взял и сдался?              ​— Да. Но я его понимаю, — Сону вздохнул, и его дыхание коснулось прохладной ткани домашних шорт. — Кому сдался такой я? Никому не захочется связываться с парнем, который чуть что падает в обморок, у которого идет носом кровь и которого нужно опекать как фарфоровую куклу. Это ведь обуза. Никому не хочется усложнять себе жизнь.              ​Рики приподнялся на локтях, потянулся к пачке, вытряхнул еще одну сигарету и зажал её сухими губами, но поджигать не стал. Он посмотрел на Сону долгим, немного снисходительным взглядом, так смотрят на котенка, который упрямо пытается запрыгнуть на высокий шкаф и каждый раз падает на ковер.              ​— Не рой себе могилу раньше времени, — хладнокровно изрек Рики. — У людей в головах полно всякого мусора, и ты никогда не угадаешь, что именно заставит их остаться. А в следующий раз просто попробуй сбежать и погулять с ним. Наплюй на деда, на солнце, на свою кровь из носа. Сбеги. Что-нибудь да и выйдет. А если нет, значит, твой кореец не очень-то тебе и нужен. Если вещь действительно твоя, ради нее стоит немного испортить себе здоровье. В конце концов, для чего еще нужно здоровое тело, если не для того, чтобы красиво его разрушать?              ​— Звучит так просто… — прошептал Сону.              ​Японец молча подвинулся ближе. От него пахло нагретым на солнце песком и табаком. Он наклонился и поцеловал Сону в ключицу, затем поднялся губами чуть выше, к нежной коже у основания шеи. Прикосновение было привычным, тёплым, но внутри у Сону почему-то ничего не отозвалось. Словно кто-то нажал кнопку «выкл.» на пульте управления его чувствами.              ​— Ты ужасно горячий, и весь потный, — негромко проговорил Сону, слегка отстраняясь. Его ладони упёрлись в худые плечи Рики. — И я… мы давно ведь не занимались этим.              ​Рики остановился. Его губы замерли в паре миллиметров от шеи Сону. Он приподнял голову, вглядываясь в бледное лицо друга.              ​— Ты сегодня не в настроении? — спросил он. В его голосе не было обиды или раздражения, только ровное, почти бесцветное любопытство.              ​— Нет, я… не уверен, — ответил Сону и тяжело вздохнул, опуская плечи. — Прости, Рики.              ​— Не извиняйся, — Рики покачал головой.              ​Однако он не прекратил целовать его. Только теперь эти поцелуи изменились. Они стали совсем легкими, почти невесомыми, Рики касался губами его щеки, виска, мочки уха, словно просто успокаивал его или пытался загладить какую-то невидимую шероховатость между ними.              ​На долгое время в комнате повисла тишина. Сону чувствовал себя странно. Ему нравились эти мягкие и ненавязчивые поцелуи, похожие на падение сухих листьев на воду. Но одновременно его грызло глухое чувство вины за то, что он отказал. Хотя у них никогда не было никакой договоренности всегда быть согласными на близость. Их тела принадлежали только им самим, и они оба это знали.              ​Но почему всё изменилось именно сейчас?              ​Был ли это страх потерять что-то ещё не начавшееся? Предвкушение новых чувств, которые, возможно, ждали его впереди? Возможно, казалось чем-то глубоко неправильным, почти предательским лежать под Рики, чувствовать его кожу и при этом мечтать о ком-то другом. О парне, который сейчас ехал в душной электричке в сторону Йокогамы. А возможно, дело было в чём-то более прозаичном, в душном воздухе, в усталости, в том, что его внутреннее желание просто временно иссякло, застыв, как вода в пруду без ветра.              ​Рики что-то тихо сказал ему, но Сону уже был далеко отсюда. Его сознание расслоилось. Мысли блуждали где-то отдельно от физического тела, увлекая его в прохладную глубину зашторенных комнат, туда, где пахло мятой и хвоей. Он представлял себе пустую прихожую, звук шагов по соловьиным половицам и то, как чужие, большие руки могли бы держать его за плечи.              ​В этом странном, тягучем состоянии полусна-полуяви Сону потерял счет минутам. Лопасти вентилятора продолжали резать воздух со свистом. Когда он наконец сфокусировал взгляд на комнате, Рики рядом уже не было. Он ушел так же бесшумно, как и появлялся всегда, оставив после себя лишь легкий запах дегтярного дыма, картонную коробку из-под суши на столике и ощущение полной, звенящей пустоты под кожей.              ***       Тайфун пришел в воскресенье.       Барометр в прихожей начал стремительно падать еще с вечера субботы. Стрелка упрямо ползла влево, предвещая то самое редкое состояние природы, когда воздух становится слишком плотным, а море на горизонте приобретает оттенок грязного свинца. В такие дни кажется, что весь мир задерживает дыхание перед тем, как сделать глубокий и опасный вдох.              Дедушка уехал рано утром. Его вызвали в соседний городок на экстренное собрание старейшин общины, нужно было решить, что делать с дренажными каналами у подножия холма, которые в прошлый сильный ливень едва не размыли старое кладбище.              — Закрой все задвижки, Сону, — строго напутствовал он перед уходом, натягивая резиновые сапоги. — Если начнется дождь, не вздумай выходить во двор. Деревянные ставни не трогай сам, они тяжелые. Если поднимется ветер, попроси Джеюн-куна. Он парень крепкий, поможет.              Сону кивнул, но едва ли воспринял эти слова всерьез. Джейк вернулся из Йокогамы два дня назад, но с тех пор они почти не разговаривали. Тот снова заперся в своей угловой комнате, словно испугавшись собственной внезапной откровенности на кухне.              К полудню небо окончательно почернело. Это был не обычный дождевой сумрак, а тяжелая, зеленовато-серая мгла, которая стирала границы между холмами и морем. Цикады замолкли одновременно, словно кто-то щелкнул невидимым тумблером. Настала та звенящая, неестественная тишина, от которой у Сону всегда начинало слегка ломить виски.              Он сидел на полу в коридоре, прижавшись спиной к раздвижной перегородке, и слушал, как старый дом медленно оживает. Старое дерево реагировало на изменение давления по-своему: где-то в глубине балок раздавался сухой треск, половицы тихо поскрипывали под невидимым весом воздуха, а подвешенный на веранде стеклянный фурин вдруг издал один тонкий, тревожный звяк и замер.              Первый порыв ветра ударил по дому внезапно, без предупреждения. Это было похоже на глухой взрыв. Воздух свистнул в щелях, и огромные бумажные ширмы сёдзи внутри комнат одновременно выгнулись внутрь, издав сухой, шуршащий вздох. Сад за окном заходил ходуном. Кроны сосен пригнулись к земле, а старые гортензии прижало к потемневшей траве.              Следом обрушился дождь. Он не закапал лениво, а сразу ударил по крыше тяжелой серой стеной, превращая мир за стеклом в сплошное колеблющееся марево.              Сону вскочил. Ветер со стороны веранды был настолько сильным, что сорвал бамбуковую штору и швырнул ее на пол. Вода мгновенно хлынула на деревянный настил, угрожая залить драгоценный старый татами в гостиной. Если дерево намокнет, дедушка с ума сойдет от горя, эти маты укладывали еще при его отце.              — Черт, — пробормотал Сону, бросаясь к веранде.              Ему нужно было закрыть амадо — тяжелые щиты из темного дерева, которые в хорошую погоду прятались в специальном коробе в торце террасы. Чтобы закрыть их, нужно было поочередно вытягивать рамы по направляющим пазам вдоль всей длины веранды.              Сону ухватился за край первого деревянного щита. Тот оказался невероятно тяжелым, разбухшим от многолетней влаги. Кожа на пальцах натянулась. Он потянул сильнее, превозмогая сопротивление пазов. Рама со скрипом поддалась, сдвинувшись на метр, но в этот момент новый, яростный порыв ветра ворвался на террасу.              Ветер ударил прямо в деревянный щит, превращая его в парус. Раму повело в сторону, вырывая металлические пазы из направляющих. Сону попытался удержать её, уперся босыми ногами в мокрый скользкий настил веранды, но у него просто не хватило веса. Дерево рвануло из рук, едва не увлекая его за собой во двор, прямо под хлещущий ливень.              — Пусти! — раздался громкий крик над самым его ухом.              Прежде чем Сону успел понять, что происходит, чье-то широкое, горячее тело практически прижало его к стене дома. Большие ладони легли на деревянную раму прямо поверх пальцев Сону. Это был Джейк.              Он был босиком, в одной мокрой серой футболке, которая мгновенно прилипла к его широким плечам и лопаткам. От него пахло дождевой водой, мылом и тем самым резким, будоражащим запахом хвои. Его лицо было сосредоточенным, челюсти плотно сжаты, а на шее натянулись сухожилия.              — Отпусти руки, Сону! Я сам! — крикнул Джейк, перекрывая рев бури.              Сону послушно разжал пальцы. Джейк резко уперся плечом в разбушевавшуюся раму, наваливаясь на нее всем своим весом. Мышцы на его руках вздулись. С глухим, протяжным скрежетом он заставил неподатливое дерево встать на место и с силой загнал тяжелый железный засов в паз на полу.              Ветер снаружи яростно забился в закрытую преграду, но щит выстоял.              Не теряя времени, Джейк шагнул дальше по мокрому настилу, вытягивая вторую раму. Сону, придя в себя, бросился ему помогать. Теперь они действовали вместе. Джейк тащил тяжелые щиты, а Сону направлял их по нижнему пазу, придерживая снизу, чтобы ветер снова не вырвал рамы. Вода заливала им глаза, одежда промокла насквозь за считанные секунды, но в этом безумном, синхронном ритме не было места страху или неловкости.              С громким «бах» последние три щита встали на свои места. Последний засов со щелчком вошел в гнездо.              В ту же секунду весь дом погрузился во мрак. Пространство веранды оказалось полностью изолировано от внешнего мира деревянными ставнями. Рев ветра и грохот дождя за стеной внезапно стали глухими, далекими, словно их обернули в плотный слой войлока.              Они остались вдвоем посреди потемневшей, залитой водой террасы. Оба тяжело, прерывисто дышали. Вода стекала с волос Джейка прямо на его лицо, собиралась каплями на подбородке и падала на мокрую футболку, сквозь которую отчетливо проступал рельеф его груди. Сону стоял напротив него, прислонившись спиной к бумажной ширме, чувствуя, как его собственное сердце колотится о ребра так сильно, словно пытается вырваться наружу.              — Справились... — тихо произнес Джейк.              Он посмотрел на Сону. В темноте его глаза блестели странным, лихорадочным блеском. Вся его прежняя, тщательно выверенная дистанция была смыта этим дождем. Сейчас он казался невероятно близким, ближе, чем кто-либо когда-либо был к Сону в этом доме.              Сону посмотрел на его мокрые губы, на каплю воды, медленно бегущую по его шее к ключице, и почувствовал, как внутри него, в самом низу живота, рождается знакомый, непреодолимый и совершенно неуправляемый жар.              — Справились. — кивнул в ответ Сону и слегка улыбнулся.              Сону кивнул в ответ и слегка улыбнулся. Его улыбка получилась немного слабой, но искренней. Он всё еще пытался восстановить дыхание, прижав ладонь к груди.              ​— Предлагаю отметить эту маленькую победу над стихией чаем, и заодно просушимся, — проговорил Джеюн.              ​Его голос в полумраке прозвучал мягко, почти интимно, разрушая остатки той невидимой стены, что стояла между ними все эти недели. Для Сону это предложение было слишком заманчивым, чтобы он мог отказаться. Сама мысль о том, чтобы продлить это мгновение, остаться в компании Джейка в тихом, отрезанном от мира доме, грела его сильнее любого солнца.              ​— Хорошо, — тихо согласился Сону. — Давай выпьем чаю.              ​Парни зашли на кухню. Здесь было прохладно и сумеречно. За окном, скрытым тяжелыми ставнями, глухо выл ветер, заставляя старые стропила дома жалобно скрипеть.              Оба парня по очереди переоделись в сухую одежду.​ На столе шумел старый электрический чайник, выпуская в прохладный воздух кухни тонкую струйку белого пара. Этот пар поднимался к потолку и бесследно растворялся в полумраке.              ​Они сидели молча. Тишина между ними теперь не была колючей или защитной. Она была похожа на осевшую после бури пыль, влажную, тяжёлую, но естественную. Сону смотрел на свои ладони, лежащие на коленях, и слушал, как за стеной ритмично бьются о дерево тяжелые дождевые капли. Казалось, весь мир за пределами этого дома перестал существовать, растворился в сером хаосе тайфуна, оставив их двоих на маленьком деревянном островке посреди бескрайнего нигде.              ​Джейк обхватил ладонями теплую глиняную кружку, которую ему дал Сону. Он долго смотрел на поднимающийся от воды пар, словно пытался разглядеть в нем какие-то понятные только ему знаки.              ​— Ты всегда дома сидишь? — первым спросил Джеюн.              ​Его голос в сумерках кухни прозвучал удивительно мягко, почти интимно, лишенный всякого намека на ту вежливую официальность, которой он отгораживался раньше. Он повернул голову и посмотрел на Сону.              ​— Тебе не надоедает? — тихо добавил он.              ​Сону слегка шевельнулся, устраиваясь поудобнее на циновке. Вопрос Джейка не прозвучал как упрек или праздное любопытство. В нем чувствовалось искреннее желание понять, каково это, добровольно запереть себя в четырех стенах, когда снаружи шумит лето.              ​— Иногда надоедает, — честно ответил Сону, глядя на то, как качается от сквозняка незажженный бумажный фонарь у плиты. — Но чаще всего мне здесь спокойно. Мое тело... оно плохо переносит внешние раздражители. В городе слишком много шума, слишком много людей, солнца, запахов. Моя голова начинает работать как радиоприемник, который поймал сразу десять станций. А здесь, в доме дедушки, работает только одна. И на ней чаще всего просто передают тишину. К этому быстро привыкаешь.              ​Джейк понимающе кивнул. Он сделал небольшой глоток и снова уставился в свою кружку.              ​— Тишина это хорошая штука, — негромко произнес он, и в его глазах отразился слабый блик от индикатора закипевшего чайника. — Иногда мне кажется, что вся наша жизнь это просто попытка найти место, где эта тишина не будет казаться угрожающей. В Сеуле я почти забыл, как она звучит. Там даже ночью стены вибрируют от чужих жизней. А здесь... здесь я впервые за долгое время расслышал собственное дыхание.              ​— Тебе нравится здесь? — тихо спросил он, глядя на профиль Джейка.              ​Джеюн помолчал, словно взвешивая каждое слово на каких-то невидимых аптекарских весах. Он поднял взгляд на потолок, где под воздействием сквозняка едва заметно колебалась старая паутина.              ​— Есть тут какая-то атмосфера, не похожая на другие, но… пожалуй, долго я бы здесь не протянул. Кажется, время здесь эфемерное, — ответил Джеюн и отхлебнул чая. — Знаешь, оно будто теряет плотность. В Сеуле или Токио время похоже на кусок твердого асфальта. Ты наступаешь на него, и ты точно знаешь, где окажешься в следующую секунду. А здесь время течет, как теплая вода. Если остаться тут слишком долго, можно просто размякнуть, потерять форму и превратиться в одно из этих старых деревянных стропил. Стать частью дома.              ​Сону мягко улыбнулся.              ​— А мне нравится эта идея, — признался он. — Иногда мне хочется именно этого. Потерять форму. Перестать быть Ким Сону, у которого вечно кружится голова и идет носом кровь, а стать, например, просто скрипучей половицей в коридоре. Половицы ведь не чувствуют усталости. И им не нужно объяснять другим, почему они не могут выйти на солнце.              ​Джеюн повернул голову и посмотрел на него. Он не отвел взгляд, как делал это раньше при случайных столкновениях.              ​— Твое тело действительно так сильно ограничивает тебя? — спросил он. В его голосе не было жалости, только искренний интерес, какой проявляют к устройству редкого, сложного механизма.              ​— В каком-то смысле, — Сону пожал плечами. — Оно просто работает на другой частоте. Городской ритм для меня слишком быстрый. Мой мотор начинает перегреваться почти сразу. В Токио я чувствовал себя так, словно меня засунули в центрифугу. А здесь я могу просто... быть.              ​— Понимаю, — тихо произнес Джеюн. Он поставил кружку на стол и придвинулся чуть ближе, оперевшись локтями о деревянную поверхность. Дистанция между ними сократилась до расстояния вытянутой руки. — Мой мотор тоже перегрелся. Только по-другому. Мое тело в порядке, но вот внутри... внутри будто все предохранители сгорели разом. Знаешь это чувство, когда ты просыпаешься утром, смотришь на свои руки и не понимаешь, зачем они тебе нужны? Ты можешь двигать пальцами, можешь завязать шнурки, но в этом нет никакого смысла. Просто механические действия. Я согласился на командировку и приехал в Японию, чтобы попытаться найти хоть что-то, что заставит меня снова почувствовать себя живым. А пока... пока я чувствую себя как пустой чемодан, который кто-то забыл на вокзале.              ​Сону внимательно слушал его. Ему показалось странным и удивительным то, насколько точно слова этого парня отзывались в его собственном сознании. Они оба были в каком-то смысле поломаны, просто у каждого трещина прошла в своем месте. У одного в теле, у другого где-то глубоко в душе.              ​— Пустой чемодан это неплохо, — негромко сказал Сону, смещаясь на циновке чуть ближе к Джейку, так что их колени почти соприкоснулись. — В пустой чемодан всегда можно положить что-то новое. Гораздо хуже, когда он набит старым, никому не нужным хламом, который жалко выбросить.              ​Джеюн посмотрел на него и вдруг тихо, искренне рассмеялся. Этот смех прозвучал в полумраке кухни очень мягко и чисто, разогнав остатки той тяжелой тишины, что висела между ними все эти недели.              ​— Пожалуй, ты прав, — сказал Джеюн, глядя Сону прямо в глаза. — Спасибо, Сону. Кажется, мне действительно нужно было это услышать.              От этих слов на душе у Сону внезапно стало так тепло.              Это было странное, почти забытое ощущение, словно глубоко под ребрами, там, где обычно жила глухая и холодная тревога, кто-то бережно разжег крошечный, аккуратный костер. Тепло медленно поднималось выше, согревая горло, разливаясь по бледным щекам легким, почти незаметным румянцем. В эту секунду Сону почувствовал себя по-настоящему живым. Ему до безумия захотелось выбежать прямо сейчас на улицу, наплевав на бушующий тайфун, тяжелые струи воды и запреты дедушки. Хотелось просто идти вперед по мокрому асфальту, подставляя лицо под порывы ветра, чувствовать, как мокрая ткань липнет к телу, и дышать этим безумным, пахнущим солью и озоном воздухом.              А еще ему захотелось рассказать обо всем Рики. Прибежать к его дому у побережья, постучать в стекло, пахнущее соленой рыбой, и взахлеб, запинаясь, рассказать о том, как он счастлив прямо сейчас. Сказать ему: «Слышишь, Рики, ты был не прав. Поезд все-таки пришел. Пусть без расписания, пусть странный, но он здесь, на моей платформе». Сону был искренне, по-детски рад этому простому разговору. Рад возможности сидеть вот так, на расстоянии нескольких сантиметров, в сухом хлопке домашней одежды, пока за стеной рушится мир.              В полумраке кухни он наконец-то мог открыто любоваться лицом Джейка. Рассматривать мягкую линию его челюсти, влажные, чуть взъерошенные каштановые волосы, легкую, едва заметную родинку на щеке и то, как красиво падает тень от его длинных ресниц. В Джейке не было городской резкости; его черты лица казались Сону удивительно гармоничными, словно их долго и бережно обтачивало море.              Они продолжали сидеть в тишине, но теперь эта тишина была наполнена чем-то совершенно иным. Она больше не разделяла их. Она бережно укрывала их от шторма, словно невидимый стеклянный купол.       

***

      Тайфун ушел так же внезапно, как и ворвался на побережье. К утру небо прояснилось, став пронзительно-синим, словно его начистили щеткой, а воздух наполнился густым, влажным запахом прибитой к земле сосновой хвои и мокрого песка. Но что-то внутри старого дома дедушки изменилось навсегда. Та невидимая стена, которую Джейк и Сону так тщательно выстраивали между собой на протяжении нескольких недель, дала глубокую трещину во время бури и теперь медленно осыпалась мелкой пылью.              Они начали разговаривать.       Сначала это были короткие, почти случайные фразы на кухне, когда один заваривал чай, а другой нарезал персики. Но постепенно, незаметно для них самих, эти встречи переместились на деревянную веранду, выходящую в дикий, заросший сад. Вечерами, когда жара наконец спадала, уступая место прохладному бризу с залива, они усаживались на теплые, нагретые за день доски террасы, свесив ноги в мягкую вечернюю траву.              Это стало их ритуалом. Дедушка часто уходил спать рано или задерживался у соседей за игрой в го, оставляя их вдвоем под стрекотание первых ночных цикад. Сону приносил тарелку со спелым арбузом, порезанным крупными ломтями, или холодный ячменный чай мугича. Джейк иногда приносил старый кассетный плеер, который отыскал в своей комнате. Они включали его на самую низкую громкость, и в темноту сада тихо лился старый джаз пятидесятых годов слегка шипящий, с глуховатым звуком саксофона, который казался удивительно уместным в этом застывшем во времени месте.              — Знаешь, — тихо говорил Джейк, вертя в пальцах зеленую корку арбуза, — в Сеуле я почти разучился смотреть на звезды. Там небо всегда затянуто каким-то розоватым смогом от неоновых вывесок и автомобильных фар. А здесь звезды кажутся такими близкими, будто если протянуть руку, можно испачкать пальцы в серебряной пудре.              — В детстве я думал, что звезды это крошечные дырочки в небесном куполе, — отзывался Сону, откидываясь спиной на деревянный столб веранды. — Мне казалось, что за куполом горит огромный костер, а мы видим лишь крупицы его света. И если однажды небо порвется, нас всех просто затопит этим теплом.              Джейк негромко смеялся. В его смехе больше не было той вежливой натянутости, которая так ранила Сону в первые дни.              Они говорили часами. О самых простых и одновременно сложных вещах на свете. Джейк рассказывал о своей жизни в Сеуле, о том, как тяжело быть старшим сыном, от которого все ждут идеальных решений, о бесконечной учебе, которая в какой-то момент превратилась в бессмысленную погоню за чужими ожиданиями. Он признался, что перед самым приездом в Японию просидел трое суток в своей комнате, не включая свет и не отвечая на звонки, просто слушая, как капает вода в ванной.              — Мне казалось, что если я выйду на улицу, я просто растворюсь в толпе, — делился Джейк, устремив взгляд в темноту сада. — Исчезну, как капля дождя в реке. И никто даже не заметит моего отсутствия. Мои друзья, моя семья, все они общаются не со мной, а с той удобной картинкой, которую я для них создал. Но здесь, с тобой... мне почему-то не нужно быть идеальным. Я могу просто сидеть на мокрых досках, пахнуть арбузом и молчать, если у меня нет сил говорить.              Сону слушал его, обхватив колени руками. Каждое слово Джейка ложилось на его душу, как теплые капли летнего дождя на сухую землю. Он впервые чувствовал, что его собственная хрупкость и изолированность от мира не делают его дефектным в чужих глазах. Напротив, именно эта обоюдная надломленность притягивала их друг к другу, словно два осколка одного когда-то разбитого зеркала.              Сону, в свою очередь, рассказывал Джейку о своих снах. О том, как ему часто снится, что он плывет в глубокой, абсолютно прозрачной воде, где нет дна и горизонта, а вокруг медленно кружатся огромные, безмолвные киты.              — Тебе не страшно в этих снах? — спрашивал Джейк, поворачивая к нему лицо. В темноте его глаза блестели, отражая слабый свет луны.              — Нет, — качал головой Сону. — Там очень спокойно. Киты ведь никогда не кричат. Они просто плывут мимо, огромные и теплые. В их присутствии ты понимаешь, насколько незначительны все твои страхи.              Иногда их разговоры прерывались долгими паузами. Но эти паузы больше не были неловкими. В такие минуты Сону чувствовал, как расстояние между ними сокращается на уровне какого-то иного, ментального притяжения. Они могли сидеть так близко, что плечо Джейка время от времени касалось плеча Сону при вздохе. И в этом легком, почти невесомом контакте было больше электричества, чем во всем бушующем летнем небе.              Сону ловил себя на мысли, что эти вечера на энгава стали для него самым драгоценным временем в жизни. Он засыпал с мыслью о том, что завтра вечером они снова будут сидеть здесь, и просыпался с предвкушением этого момента. Весь остальной мир сжимался до размеров этой деревянной веранды, освещенной лишь тусклым светом керосиновой лампы от комаров.              Они создали свою собственную вселенную, где время действительно стало эфемерным, но теперь это больше не пугало Джейка. Это дарило ему покой.              

***

      Августовский вечер дышал теплом остывающего дерева и едва уловимым ароматом цветущей маттиолы, который приносил легкий ветерок из глубины сада. Небо над Камакурой окрасилось в глубокий, почти чернильный цвет, и только у самого горизонта еще теплилась тонкая полоса угасающего оранжевого заката.              В этот вечер Джейк впервые пришел на террасу не с пустыми руками. Он нес потертый черный чехол, который Сону приметил еще в самый первый день его приезда.              — Обещал ведь сыграть, когда наберешься терпения, — мягко улыбнулся Джейк, усаживаясь на край и бережно извлекая из чехла акустическую гитару.              Дерево инструмента было старым, с тонкими, едва заметными царапинами на лаке у розетки, следами чьих-то прошлых прикосновений. Джейк прижал гитару к груди, прикрыл глаза и сделал несколько легких движений пальцами, настраивая струны. Раздался тихий, чистый и глубокий звук, который мгновенно заполнил всё пространство сада, потеснив монотонный треск цикад.              Он начал играть. Это была не какая-то известная песня, а медленный, тягучий импровизированный мотив. Мелодия плыла в теплом воздухе, то затихая, то вновь рассыпаясь серебряным перебором. Пальцы Джейка двигались по грифу уверенно и мягко, и Сону, затаив дыхание, завороженно наблюдал за игрой света и тени на его лице. В эти минуты Джейк казался абсолютно свободным, словно музыка смывала с него последние остатки той невидимой тяжести, которую он привез с собой из Сеула.              Когда последний аккорд медленно растаял в темноте, Джейк положил ладонь на струны, гася вибрацию.              — Очень красиво, — негромко нарушил тишину Сону, боясь разрушить хрупкое очарование момента. — Что это было?              — Не знаю, — пожал плечами Джейк, глядя на инструмент. — Просто что-то из головы. Когда мне становится слишком тесно внутри собственного тела, я обычно беру в руки гитару. Это помогает... выпустить воздух.              Он поставил инструмент рядом, прислонив гриф к деревянной опоре веранды, и вытянул ноги. Возникшее между ними тепло располагало к вопросам, которые раньше показались бы слишком личными.              — Джейк, — тихо позвал Сону. — А у тебя кто-нибудь был партнёр? Или может есть? Какая-нибудь девушка?              Джейк замер. На секунду показалось, что он снова закроется, спрячется за своей привычной безупречной вежливостью. Но он лишь тяжело вздохнул, опустив голову, и запустил пальцы в свои каштановые волосы.              — Была девушка, — ответил он после долгой паузы. Его голос прозвучал как-то глухо, лишенный прежней легкости. — Мы встречались почти три года. Все вокруг, родители, друзья, думали, что у нас всё идеально, что дело идет к свадьбе.              — И что произошло? — мягко спросил Сону.              — Я просто сбежал, — Джейк горько усмехался, качая головой. — В один прекрасный день собрал вещи, купил билет до Токио и улетел, ничего ей не объяснив. Просто оставил записку со словами «Прости, мне нужно побыть одному». Это было трусливо, я знаю. Самый позорный поступок в моей жизни. Но у меня не было выбора. Если бы я остался там еще на неделю, я бы, наверное, просто сошел с ума от необходимости постоянно врать.              Он повернулся и посмотрел на Сону. В темноте его взгляд казался почти болезненным, обнажая ту самую глубокую рану, которую он так тщательно скрывал от мира.              — Понимаешь, Сону... дело даже не в том, что я выгорел на работе. Всё гораздо хуже. Последние года полтора со мной происходит что-то странное. Я словно лишился какой-то важной части себя. Мое тело... оно просто перестало реагировать на девушек. Вообще. Физически.              Джейк сглотнул, его плечи напряглись под легкой тканью футболки. Признание давалось ему с огромным трудом, слова падали в тишину вечера тяжело, как камни.              — У меня уже очень давно не встает на женщин. Я пытался, честно пытался. Мы были вместе, она была красивой, нежной, любила меня. Но внутри меня абсолютная, мертвая пустота. Никакого желания. Никакого импульса. Я чувствовал себя сломанным манекеном, который имитирует жизнь. Под конец мне стало казаться, что я совершаю над ней насилие каждый раз, когда пытаюсь изобразить страсть. И я не выдержал. Сбежал, чтобы просто... не причинять ей больше боль своей неполноценностью.              Джейк замолчал, его взгляд снова уплыл в темноту сада. На веранде повисла звенящая, глубокая тишина, в которой слышалось только их прерывистое дыхание и тихий шорох бамбуковых штор от ночного ветра. Сону смотрел на него, и внутри него всё сжималось от щемящей нежности и понимания. Он видел перед собой человека, который, как и он сам, оказался заперт в ловушке собственного тела, упрямо отказывающегося подчиняться общим правилам.              ​— Может, тебе нравятся парни? Не думал об этом? — спросил осторожно Сону, чувствуя, как внутри всё напряглось, словно тонкая серебряная струна на гитаре Джейка, натянутая до самого предела.              ​Джейк медленно повернул к нему голову. На его лице отразилось искреннее, глубокое недоумение. Он потер шею ладонью, издав сухой шорох, и опустил взгляд на свои большие, лежащие на коленях ладони, словно пытался найти ответ там, в линиях на коже.              ​— С парнями… — ответил озадаченно Джейк. Голос его прозвучал тихо, почти потерянно. — Я никогда не думал об этом. То есть, в Сеуле у меня даже мыслей таких не возникало. Всё шло по какому-то давно написанному сценарию. Но сейчас… это кажется странным. Действительно странным. Словно мне предлагают настроить радиоприемник на волну, которой вообще нет на шкале. Я даже представить себе этого не могу.              ​Сону мягко скользнул по деревянному настилу веранды, сокращая расстояние между ними до нескольких сантиметров. Теперь он чувствовал ровное тепло, исходящее от тела Джейка.              ​— Знаешь, — негромко заговорил Сону, устремив взгляд на темные верхушки сосен в саду, — иногда наш мозг слишком упрям. Он строит стены из условностей, правил, чужих ожиданий. Мы пытаемся втиснуть себя в жесткую коробку, а когда тело начинает протестовать, мы решаем, что мы сломаны. Но, возможно, коробка просто не того размера.              ​Он повернулся и заглянул Джейку прямо в глаза. В темноте зрачки соседа казались бездонными.              ​— Тело не обманешь, Джейк. Оно гораздо честнее ума. Если ключ не поворачивается в замке, глупо ломать дверь. Нужно просто попробовать другой ключ.              ​— Другой ключ? — тихо повторил Джейк, уловив его мысль, и его дыхание на секунду сбилось.              ​— Да, — Сону протянул руку и едва заметно, самыми кончиками пальцев, коснулся тыльной стороны ладони Джейка. Кожа корейца была горячей, и под ней мгновенно пробежала едва уловимая дрожь. — Мы здесь совершенно одни. За этим забором нет Сеула, нет твоих родителей, нет твоих обязательств перед прошлым. Есть только это лето, старый дом и мы двое. Никто никогда не узнает. Давай… попробуем?              ​Джейк замер, боясь пошевелиться, словно любое резкое движение могло разрушить этот зыбкий, призрачный момент.              ​— Попробуем что? — спросил он пересохшими губами, хотя ответ уже витал между ними в теплом воздухе.              ​— Давай займемся сексом, — тихо, но удивительно отчетливо произнес Сону.              ​В его голосе не было пошлости или навязчивого напора. Это прозвучало так же просто и естественно, как предложение выпить чаю или послушать старую пластинку.              ​— Чисто из спортивного интереса, — добавил Сону, слегка улыбнувшись уголками губ, чтобы разрядить повисшее напряжение. — Просто как физический эксперимент. Посмотрим, как отреагирует твое тело. Если ничего не получится, или если тебе покажется это неприятным, мы сразу остановимся. И я обещаю тебе: завтра утром мы проснемся, и я забуду обо всем, что здесь было. Мы просто продолжим пить чай на кухне, как ни в чем не бывало. Всё останется здесь, растворится в этой душной августовской ночи.              ​Джейк смотрел на него, и в его глазах медленно, как сквозь толщу темной воды, поднималось какое-то новое, неизведанное чувство. Какое-то глубокое, ошеломляющее изумление от того, насколько простыми и логичными казались слова Сону в этой тишине. Словно кто-то внезапно открыл плотно закрытое окно в душной комнате.              ​Внутри Джейка, где-то на самой глубине его «мертвой пустоты», внезапно вспыхнула слабая, но совершенно отчетливая искра. И эта искра тянулась к бледному, мягко улыбающемуся парню, сидящему напротив него на скрипучих татами.              ​Джейк сглотнул, медленно перевернул ладонь и аккуратно, словно боясь повредить хрупкое стекло, переплел свои пальцы с пальцами Сону.              ​— Из спортивного интереса? — тихо переспросил он, и в его голосе впервые за долгое время послышался живой, теплый трепет.              ​— Из чистого любопытства, — прошептал Сону, придвигаясь еще ближе, так что их дыхание смешалось. — Ну так что? Попробуем?              ​Джейк молча посмотрел на его пухлые губы, затем снова в его спокойные, уверенные глаза, и медленно, почти незаметно кивнул. В этот момент барометр в его душе окончательно перестал показывать бурю, уступив место долгожданному штилю.       В темноте сада тихо звякнул колокольчик фурин, словно напоминая о том, что время снаружи всё еще продолжает идти. Но здесь, на деревянном настиле веранды, его ход замедлился до предела.              ​— Попробуй поцеловать меня, — тихо, почти невесомо предложил Сону, — или предпочтешь, чтобы всё сделал я?              ​Сону включил всё своё обаяние, мягкое и тягучее, подобно вечернему туману над заливом Сагами. Он медленно, плавным движением оттянул в сторону широкий ворот своей хлопковой футболки. В полумраке обнажились его аккуратные, тонкие ключицы, белизна которых казалась почти неестественной на фоне темного дерева веранды. Это было похоже на то, как в тишине раскрывается ночной цветок.              ​Джейк сглотнул. Он смотрел на эту линию плеча так, словно перед ним лежала карта незнакомого острова, которую ему впервые разрешили изучить.              ​— Я… — Джеюн запнулся, его пальцы слегка дрогнули на грифе гитары, стоявшей рядом. — Я попробую сам.              ​Его первый поцелуй был неумелым и робким, совсем не похожим на те уверенные движения, с какими он обычно задвигал тяжелые ставни во время бури. Джейк коснулся губ Сону осторожно, едва заметно, словно проверял, не растворится ли этот бледный парень от сильного нажатия. Его губы были сухими и теплыми, от них пахло остывшим чаем.              ​Сону тихо вздохнул прямо ему в приоткрытый рот и мягко подался вперед, углубляя контакт. Он обхватил шею Джейка ладонями, чувствуя, как под пальцами бьется частый, напряженный пульс корейца. Этот живой ритм говорил гораздо больше, чем любые слова.              ​Они бесшумно перебрались в комнату Сону. Здесь пахло сухими травами и теплым воском. Вентилятор в углу продолжал свое монотонное вращение, отмеряя секунды их новой, общей реальности.              ​Джейк сидел на краю футона, опустив голову. Неловкость сковывала его движения. Он чувствовал себя чужаком, который случайно забрел в чужую библиотеку и боится испортить редкие фолианты. Для него всё это было впервые. Мужское тело рядом казалось ему чем-то непривычным, лишенным той привычной округлой мягкости, к которой он привык в прошлых отношениях. Здесь всё было иначе, четкие линии ребер, более плотная кожа.              ​Когда Сону плавным движением стянул через голову свою футболку, Джейк затаил дыхание. ​В бледном свете, пробивающемся сквозь бамбуковую штору, тело Сону выглядело невероятно красивым. Тонкая талия, изящный изгиб бедер и легкая, едва заметная розоватая краснота на плечах, след того самого недавнего солнца у моря. Эта хрупкость не вызывала жалости. Напротив, в полумраке она казалась невероятно притягательной, чистой и совершенной.              ​Джейк протянул дрожащую руку и коснулся бока Сону. Кожа под его пальцами была прохладной и гладкой. Сону вздрогнул от этого прикосновения, его ресницы затрепетали.              ​— Извини, — тихо прошептал Джейк, его взгляд скользнул ниже. — Кажется… я всё еще сломан.              ​Его член не встал. Физиология упрямо цеплялась за старые страхи, за полуторагодовую привычку ума считать себя неполноценным. Внутри Джейка поднялась знакомая холодная волна паники. Он уже хотел отстраниться, спрятаться назад в свою глухую раковину вежливости, но Сону не позволил ему этого сделать.              ​— Всё хорошо, — мягко шептал Сону, укладывая Джейка спиной на татами и устраиваясь сверху. — Не думай об этом. Нам не нужно никуда спешить. Мы просто проверяем приборы. Помнишь? Чистый эксперимент.              ​Сону скользнул ладонями под резинку домашних штанов Джейка. Его прикосновения были неторопливыми и очень точными. Он целовал Джейка в подбородок, в шею, опускался губами ниже, к напряженным ключицам. Бледная кожа Сону контрастировала с более темной, загорелой кожей Джейка, и этот контраст выглядел невероятно возбуждающе.              ​Джейк смотрел на то, как Сону двигается над ним. Как его тонкие пальцы мягко оглаживают его бедра, как каштановые волосы Сону щекочут его грудь. В какой-то момент Джейк поймал себя на мысли, что этот парень сейчас отдает ему всё свое тепло, всю свою хрупкую силу, ничего не требуя взамен.              ​И внутри Джейка что-то щелкнуло.       ​Словно старый, заржавевший замок после долгих усилий наконец поддался и провернулся с глухим щелчком. Кровь прилила к паху горячей, пульсирующей волной. Его член быстро налился тяжестью, становясь твердым. Это было настолько забытое, острое физическое ощущение, что Джейк тихо, хрипло застонал, закинув голову назад и крепко сжав пальцами простыню футона.              ​— Видишь? — прошептал Сону прямо ему в губы, и в его глазах вспыхнуло торжество. — Я же говорил. Ты совсем не сломан, Джейк. Твоему телу просто нужен был правильный резонанс.              ​Джейк больше не мог оставаться пассивным. Неловкость отступила, уступая место чистому, первобытному облегчению и накатившему желанию. Он обхватил Сону за талию своими большими, крепкими ладонями, прижимая его к себе.Начиная неуверенно, почти на ощупь, Джейк постепенно раскрепощался. Его прикосновения теряли осторожную боязливость, становясь более властными и собственническими. Он целовал шею Сону, опускаясь к плечам, вдыхая его запах. Из груди Сону один за другим вылетали тихие, прерывистые вздохи, которые он отчаянно и упрямо пытался подавить, прижимая ладонь к губам.              ​Сону казалось, что он сходит с ума.       ​Мир вокруг сузился до размеров этого футона, до тяжести чужого тела сверху. Его некогда холодный, молчаливый, неприступный сосед, который еще пару недель назад едва ронял дежурные приветствия в темном коридоре, действительно занимался с ним сексом. Это не было сном или очередной причудливой фантазией, рожденной душной летней ночью. Джейк был здесь. Горячий, тяжело дышащий, с сильными пальцами, оставляющими невидимые следы на бедрах Сону.              ​Тихие стоны, которые всё-таки прорывались сквозь пальцы в полумрак комнаты, заводили Джеюна сильнее, окончательно лишая его остатков былого терпения. Каждое движение Сону под ним, каждый его судорожный вдох отзывался в теле Джейка новой, острой пульсацией. Пустота, мучившая его последние полтора года, бесследно растворялась, заполняясь осязаемым, концентрированным теплом.              ​— Мне… правда можно? — хрипло спросил напоследок Джейк.              ​Он пристроился между разведенных, подрагивающих бедер Сону, упираясь ладонями в татами по обе стороны от его головы. Его глаза в темноте блестели лихорадочно, а на лбу выступили мелкие капли пота. В этом вопросе всё еще слышался отголосок его прежней деликатности, но тело уже требовало своего.              ​Сону не смог вытащить из себя ни единого членораздельного слова. Горло перехватило сладким, удушливым спазмом. Он лишь нетерпеливо кивнул.              Джейк подался вперед, нависая всем телом, и сделал первый, медленный, пробный толчок.              В этот момент он почувствовал себя странно. Это было ощущение человека, который после долгих лет молчания вдруг пытается заговорить на полузабытом языке. Голосовые связки напрягаются, во рту пересыхает, и ты не уверен, правильный ли звук сейчас издашь. Чужое тело принимало его плотно, горячо и непривычно жестко по сравнению с тем, что он помнил из своей прошлой, «правильной» жизни. Это было странно, но в этой странности крылась пугающе осязаемая реальность.              Сону судорожно выдохнул, уткнувшись лбом в плечо Джейка. Он почувствовал легкий, тягучий дискомфорт, его тело давно не принимало в себя мужской член, и узкие, нежные мышцы протестовали против этой внезапной, тяжелой наполненности. Из глаз едва не брызнули слезы, но Сону упрямо зажмурился, стараясь ничем не выдать своей слабости. Он не хотел останавливаться. Ему было всё равно, насколько это физически тяжело, потому что его мысли, абсолютно все, до единой были заняты только тем, что это действительно происходит.              Джейк был внутри него. Не в его снах, не в ленивых фантазиях под монотонный треск цикад, а здесь, на этом футоне.              Джейк почувствовал, как Сону под ним напрягся, и замер на секунду, вглядываясь в его бледное лицо. Но заметив нетерпеливое, почти умоляющее движение бедер Сону навстречу, он медленно двинулся дальше.              Неловкость окончательно смыло волной первобытного, чистого инстинкта. Джейк крепко, до белых костяшек на пальцах, сжал тонкую талию Сону, фиксируя его бедра, и начал ускоряться. Ритм стал глубже, увереннее. С каждым толчком из Сону вырывались тихие, рваные вздохи, которые тут же гасли в подушке. Деревянные половицы под татами едва слышно поскрипывали в такт их движениям, и этот звук казался Сону самым красивым звуком на свете.              Для Джейка эта ночь стала настоящим прорывом плотины. Тело, которое спало полтора года, запертое в ментальной тюрьме выгорания, теперь требовало своего с неистовой силой голодного зверя. Он словно пытался наверстать всё то упущенное время, когда чувствовал себя пустым манекеном.              В течение ночи он делал несколько заходов. Его выносливость, подпитанная долгим воздержанием и внезапно обретенной полноценностью, казалась нескончаемой. Сону послушно отдавался ему каждый раз, цепляясь пальцами за его широкие плечи, ловя губами его горячее дыхание. Ему казалось, что если он отпустит Джейка хотя бы на секунду, тот снова превратится в холодного соседа из угловой комнаты.              Но к третьему разу организм Сону начал сдавать.              Его хрупкое, капризное тело, которое с трудом переносило даже обычный летний полдень, просто не было рассчитано на такие экстремальные нагрузки. Физическое перенапряжение в душной, лишенной свежего воздуха комнате запустило опасный механизм.              Сначала Сону почувствовал, как его кожа стала неестественно горячей, словно под ней циркулировал жидкий металл. Сердце заколотилось где-то у самого горла, часто, мелко и неровно, пропуская удары. Воздух в легких стал вязким, его катастрофически не хватало.              — Джейк... — попытался позвать он, но из пересохшего горла вырвался лишь невнятный хрип.              Перед глазами поплыли серые беззвучные круги, очень похожие на те, что он видел на пляже перед обмороком. Джейк, увлеченный ритмом, тяжело двигался в нем, сжимая его бедра, но в какой-то момент почувствовал, что Сону под ним стал слишком мягким, словно тряпичная кукла. Его руки безжизненно соскользнули с плеч Джейка и упали на татами.              — Сону? — Джейк резко остановился, тяжело дыша.              Он приподнялся на локтях и заглянул Сону в лицо. В тусклом свете утренних сумерек, пробивающихся сквозь щели ставней, он с ужасом увидел, что Сону без сознания. Из его левой ноздри на бледную щеку медленно, темной струйкой стекала густая кровь, пачкая светлую простыню футона.              

***

      Рики пришел ни свет ни заря.       ​В четыре часа утра прибрежный туман Камакуры всегда самый плотный. Он наползает со стороны залива, серый и холодный, стирая очертания сосен и делая воздух на вкус соленым и металлическим. Рики двигался сквозь этот туман на своем велосипеде, словно призрак, которому не спится. Внутри него ворочалось странное, глухое предчувствие, то чувство, когда ты точно знаешь, что в часовом механизме сломалась какая-то крошечная шестеренка, хотя стрелки всё еще продолжают лениво ползти по циферблату.              ​Входная дверь деревянного дома была не заперта. Рики бесшумно скользнул в гэнкан, даже не разуваясь как следует, и прошел по длинному коридору, который в утренних сумерках казался бесконечным.              ​Дверь в комнату Сону была приоткрыта.              ​Когда Рики заглянул внутрь, его встретила тяжелая, звенящая тишина. Вентилятор в углу продолжал монотонно качать головой, гоняя по комнате спертый воздух. На футоне, раскинув руки, лежал абсолютно голый Сону. Он был без сознания, его бледное лицо казалось восковым в сером утреннем свете, а из левой ноздри на щеку и простыню успела натечь густая темная кровь. Пятна крови, похожие на лепестки увядшей гортензии, запятнали не только простыню, но и несколько матов татами рядом.              ​В комнате больше никого не было. Угловая ширма в конце коридора была задвинута, и оттуда не доносилось ни звука.              ​Рики не стал задавать вопросов тишине. Он просто молча опустился на колени у футона. Его пальцы, прохладные от утренней росы, легли на сонную артерию Сону, пульс был слабым, нитевидным, но регулярным.              ​Японец принялся за работу без суеты. Он сходил на кухню, принес таз с холодной водой и чистое полотенце. Бережно, словно отмывая хрупкую фарфоровую статуэтку, Рики стер засохшую кровь с лица Сону, обтер его разгоряченное, влажное от пота тело. Затем он достал из шкафа свежую хлопковую пижаму, аккуратно одел друга и приложил к его лбу тяжелый пакет со льдом, завернутый в кухонное полотенце.              ​Тело медленно возвращалось к жизни, впитывая холод компресса, словно сухая земля капли дождя.              ​Сону пришел в себя ближе к обеду.       ​Тяжелые деревянные ставни в его комнате уже были раздвинуты, и в помещение лился ровный, белый полуденный свет. Жара снова вступала в свои права, но в комнате пахло чистым бельем и ментоловой мазью. Рики сидел на полу у раздвижной двери, лениво перебирая сухие цветы в коробке Сону.              ​— Очнулся? — не поворачивая головы, спросил Рики. Его голос прозвучал ровно, словно они расстались всего пять минут назад.              ​— Да... — Сону попытался приподняться, но лед со лба соскользнул ему на колени. Голова всё еще была тяжелой, словно ее набили мокрым песком. — Который час?              ​— Почти час дня.              ​Сону обвел взглядом комнату, и его сердце болезненно сжалось, пропустив удар. Внутри него, вопреки слабости, еще теплилось воспоминание о горячих руках, о тяжелом дыхании над ухом и о том невероятном, спасительном чувстве наполненности, которое он испытал ночью.              ​— А... Джейк? — тихо спросил он, глядя на Рики.              ​Рики отложил в сторону засохшую веточку гортензии и наконец повернулся. В его узких глазах не было ни злости, ни торжества, только спокойное понимание, с которым смотрят на уходящий поезд.              ​— Твой кореец уехал, — спокойно сказал Рики. — Часа три назад приехало такси. Он спешно собрал все вещи, включая гитару, и уехал на станцию. Дедушке он оставил конверт с деньгами за аренду и короткую записку.              ​Сону замер, прижав ладонь к груди. Тепло, которое еще ночью казалось вечным и нерушимым, мгновенно испарилось, оставив после себя лишь ледяную, звенящую пустоту.              ​Джейк сбежал. Точно так же, как он сбежал из Сеула от своей невесты, испугавшись собственной уязвимости, он сбежал и отсюда, из этого старого дома в Камакуре, испугавшись того, насколько сильно его тело и душа откликнулись на бледного, хрупкого парня. Он починил свой сломанный замок, забрал свой «исправный» механизм и вернулся обратно в свою привычную, понятную реальность, оставив Сону одного на этой заброшенной, залитой полуденным солнцем платформе.              

***

      Август подошел к концу тихо, без спецэффектов.              В последних числах месяца жара наконец-то начала сдавать свои позиции. По вечерам ветер с залива приносил не просто соленую сырость, а легкую, едва заметную прохладу, которая пахла скорой осенью. Кожа Сону больше не горела. Красные точки на плечах сошли, оставив после себя лишь легкую сухость. Организм, измученный безумным июльским зноем, постепенно успокаивался, возвращаясь к своему привычному, замедленному ритму.              Угловая комната Джейка пустовала.       Дедушка уже успел вымыть там татами, протереть раздвижные рамы и аккуратно сложить футон в шкаф-купе. Никаких следов пребывания Шим Джеюна в этом доме не осталось. Ни забытой расчески, ни струны от гитары, ни запаха мятной жвачки. Он исчез из Камакуры так же стремительно, как и появился, словно его фигура была лишь плодом коллективного солнечного удара, случившегося с ними в разгар июльского тайфуна.              Сону сидел на энгава, свесив ноги во двор. Было около пяти вечера. Солнечные лучи лениво скользили по верхушкам сосен, окрашивая их в теплый янтарный цвет.              На коленях Сону лежала пустая глиняная кружка из-под чая. Он смотрел на сухую траву у настила и думал о поезде, которого нет в расписании. О метафоре, которую так хладнокровно выстроил Рики.              «Я ошибался», — подумал Сону, и эта мысль отозвалась в его груди легким, безболезненным щелчком.              Он действительно ошибался. Всё это время он думал, что Джейк, это тот самый редкий, долгожданный поезд, ради которого стоило сидеть на заброшенной платформе и ломать собственное здоровье. Но реальность оказалась куда более ироничной. Джейк не был поездом. Джейк был лишь случайным попутчиком, который застрял на той же безлюдной станции во время шторма. Они посидели под одним козырьком, погрели друг друга в темноте, а как только небо прояснилось и пришел первый состав в сторону Сеула — Джейк просто сел в него и уехал, оставив Сону там же, где и нашел.              Джейк уехал дальше по своей рельсовой колее, а Сону остался.              Но если Джейк был лишь временным прохожим... то кто же тогда на этой странной, Богом забытой станции Рики?              Сону прикрыл глаза. В памяти отчетливо всплыл запах дешевых сигарет, ментоловой мази и прохладные, знающие каждый миллиметр его тела пальцы японца. Рики, который заявлялся без предупреждения ни свет ни заря. Рики, который молча отмывал кровь с его бледного лица, одевал его, прикладывал лед и сидел рядом часами, лениво перебирая сухие цветы, пока Сону спал. Рики, который никогда ничего не просил взамен, не строил стен из вежливости и не уезжал на утреннем такси, испугавшись чужой слабости.              Рики не был поездом. И он точно не был случайным прохожим. Рики был самой этой станцией. Тем самым старым, деревянным вокзалом с облупившейся краской на стенах, скрипучими скамейками и покосившимся навесом от дождя. Он всегда был здесь. Он принимал Сону любым, бледным, поломанным, задыхающимся от жары или мечтающим о других людях. Станцию невозможно дождаться, на нее нельзя опоздать. Она просто существует как единственная твердая точка в пространстве, пока мимо на бешеной скорости проносятся чужие, сверкающие хромом поезда.              Шорох гравия у ворот заставил Сону открыть глаза.              Сквозь заросший сад, упрямо крутя педали своего старого потрепанного велосипеда, катился Рики. На нем была всё та же растянутая черная футболка, а на багажнике гремела пустая жестяная банка. Он остановился у веранды, небрежно бросил велик на траву и посмотрел на Сону своими узкими, кошачьими глазами.              — Жара уходит, — сказал Рики, вытирая лоб тыльной стороной ладони. — Слышал, на побережье сегодня будут запускать последние летние фейерверки. Поедешь смотреть?              Сону посмотрел на него. На его худые загорелые колени, на цепочку от велосипеда, испачкавшую его щиколотку в мазуте, на сигаретную пачку, торчащую из кармана шорт. Внутри Сону разлилось странное, очень тихое и глубокое спокойствие. Наверное, именно так чувствует себя человек, который после долгих скитаний наконец-то возвращается домой и обнаруживает, что ключ всё еще лежит под ковриком.              — Поеду, — тихо ответил Сону и впервые за долгое время улыбнулся по-настоящему. — Только подожди, я надену свитер. Кажется, вечером будет прохладно.              Рики лениво кивнул и растянулся на деревянном настиле энгава, подставив лицо последним лучам уходящего августовского солнца. Ветер шелестел в кронах сосен, а стеклянный колокольчик на веранде издал свой финальный, чистый и очень спокойный звяк.              Лето закончилось.