Разум но

Негативные эмоции недооценивают. 

Пахнет медом и першащим в горле шафраном. Горечь оседает на языке, окулируя мир до предела. Текстуры выкручены на максимум. Калопсия ещё никогда не ощущалась такой мельтешащей и такой прекрасной одновременно. Оглядываться по сторонам бесполезно: вокруг все та же безлюдная пустыня мегаполиса, возникающая во внутреннем пространстве одиночества. Ночные люди спешат по делам, но Чимин их не замечает. Для него человеческое присутствие — не более, чем тени. Расширенное до предела солнца эго топит любое энергетическое присутствие вокруг себя, превращая любые ситуационные комедии в отсутствие постановочного смеха. Ноги в джинсах цвета индиго вытягиваются в обратную сторону направления лестницы. Бетон приятно холодит опущенные на него ладони, взгляд тонет там же, но вязнуть в одиночестве не хочется, поэтому до здорового выпивший парень упрямо поднимает тянущие болью глаза, упирается в неоновые муки, сопровождающие центр Токио.  Ему, с ледяной макушкой и растрепанным самообладанием, невозможно хочется спать. Чимин обычно потакает всем своим импульсивным порывам, именно поэтому сидит сейчас спиной к многоэтажной заброшке пьяный, собирая брендовой джинсой пыль, но в постель он не идет. Грузный от широкой черной подводки взгляд сканирует пространство на предмет чего-нибудь, за что можно зацепиться, но снаружи только свет, тени и обрыдлые клише. Все ему кажется подверженным одной системе, все давно придумано, забыто и снова придумано. Забитая дурным хмелем голова скачет по картинкам внутри, выстраивает систему, протягивая нейронные щупальца. Причинно-следственные связи находят себя в самых неожиданных местах, и, если бы кто-нибудь заглянул к Чимину в голову, то ни при каких обстоятельствах не понял бы, почему положение правой стопы в массивных берцах придерживается стороны головной боли, а левой — веселит несуществующий народ. А смысл есть. Он в ощущениях. Тело говорит с ним правдой, и, даже спустя несколько часов непрерывной с ней борьбы, Чимин не может не признать дарящую слабину чертовку, когда уже тыкнули носом в факты.  Он отличается.  Чимин, ухмыляясь, стучит носком обуви по каменной пыли, сопротивляясь желанию рисовать на ней круги. Он сдавлен. Дыхание ощущается муторным, как нечто, на что обрекли все его существование, без просьбы о нем. Кулаки, переместившиеся на колени, сжимаются и разживаются произвольно, на деле же — в ритм биения сердца. Клаустрофобичная стеклянная банка, а не один из самых населенных городов на планете.  Чимин смотрит на неаккуратно сложенный лист бумаги, брошенный туда же, куда и самочувствие. С таким же равнодушием и стертой до костей жалостью. На кривоватых от плывущих картинок строчках выбито имя, названия дозировки, рекомендации и время следующего приема, но застывший на одном избранном переживании мозг цепляет лишь аббревиатуру, которую снова и снова хочется пинать, ломая пальцы на ногах о стены, ведь то, что скрывают три очаровательные буквы — тверже всех имеющихся материалов в мире и настолько же неумолимы.  Чимин давит рыдание в грудной клетке и тянется дрожащими пальцами к истории своей особенности, разности и самой личности, оказавшейся на одном листе. Он гладит буквы, будто сможет исцелить. Словно сам весь сломан, но если стереть, смягчить касанием, помочь?.. все станет проще.  Сопротивляться собственным ощущениям как манифест. Зачем? Ну, потому что неизвестно, не изучено, закрыто? Чимин никогда не изучал свою личность и не стремился себя понять. Он плыл по течению жизни, пока она не показала, насколько жестокой к гибким мальчикам может быть. И тогда все же пришлось. Столкнуться с тишиной. И пустотой. Собой. «РАС» Добро пожаловать в неизвестную реальность.