Ничей

Красный зрачок медленно двигался вправо, потом влево и наконец смотрел ровно вперед. В отражение. Зеркала были еще одной его фобией — скрытой, почти не влияющей на жизнь, но заставляющей замирать всякий раз, когда в поле зрения попадалось собственное лицо. В подростковом периоде Эдгар боялся окон. Особенно вечером, когда за стеклом темнота, и ты видишь не улицу, а себя. Свои глаза. Один — обычный, второй — чужой. Чувство вечной отчуждённости от собственного тела начала его преследовать еще в ранние года. После побега этот страх притупился. Некогда было бояться, но теперь он вернулся. Вместе с Фэнгом. Вместе со страхом облажаться и раскрыться перед тем, кого он пытался забыть и не смог. Эдгар отвёл взгляд. Встал с кровати — незаправленной уже третий день. Одеяло сбилось в комок у стены, подушка валялась на полу. Пришлось поднять и отряхнуть её. В ванной горел холодный белый свет, безжалостный ко всему, на что падал. Кафель был старый, местами треснутый, но чистый. На полках в ванной кроме зубной пасты, шампуня и мыла толком ничего больше не стояло. Он бы мог для вида закупиться всякой дрянью для ухода за кожей, но зачем, если никто все равно этого не увидит? Коже гуля не страшны ранние морщины и подростковые прыщи. Так было всегда. Его идеально-бледное лицо каждый день лишь подтверждало его происхождение как монстра. Холодная вода смывала плохие мысли, заставляла полностью проснуться. Он машинально коснулся мочки уха чтобы проверить на месте ли сережка и подправить её в случае чего. Ох, проколов в ушах у него было много. По четыре с каждой стороны. Это была его первая самовольность. Та, за которую он поплатился. В четырнадцать лет начался бунт. Он, конечно, не кричал как сумасшедший, вроде как не крушил, но обожал хлопать бедной дверью и не слушаться взрослых. После крупных ссор он просто переставал приходить домой. Мог целую ночь просидеть на крыше, глядя на огни города, и вернуться под утро, когда Байрон уже собирался на работу. Дядя злился, но пока что молча. А потом в ушах Эдгара появился пирсинг. Байрон не сдержался. Накричал. Громко, страшно, с красным лицом и трясущимися руками. Он думал, что Эдгар обратился к кому-то на стороне, раскрыл себя, подверг их всех опасности. А Эдгар просто сделал это сам. Перед зеркалом. Кончиком собственного кагуне — тонким, как игла, ведь настоящая игла вред ему не наносила. Было больно. Не совсем аккуратно. Зато он наконец сделал то, о чём мечтал. — Ты понимаешь, как быстро оно заживает?! — кричал Байрон, и в его голосе звенел не только гнев, но и ужас. — Я и так как могу прикрываю тебя, а ты... Ты! Эдгар ушёл. Заперся в комнате. Байрон стучался, говорил, что сейчас откроет замок с другой стороны, если Эдгар продолжит его игнорировать. Итог? Эдгар сбежал через окно. Спустился по карнизу, спрыгнул в кусты и ушёл в ночь. Прелесть.

***

Маленький электрический чайник закипал на кухне, а значит, нужно было идти. Кофе оставался только на один раз, и то на полную чашку порошка не хватало. Раздражённо вздохнув, парень положил одну с половиной ложки кофе в чашку — всё, что оставалось в банке. Взял чайник, задел им бедный фарфор, и чашка полетела прямо на пол. Осколки разлетелись по плитке, а порошек, который он уже успел насыпать, кажется попал в щели поцарапанного линолеума.. Эдгар смотрел на них и молчал. — Папа, прости пожалуйста... Мы играли, и я врезалась случайно в фотографию и уронила. Голос Колетт, совсем ещё детский, но уже твёрдый, всплыл в памяти так ясно, будто это было вчера. Она всегда брала вину на себя: всегда стояла между ним и гневом отца, как маленький хрупкий щит. Байрон смотрел на фото в рамке под разбитым стеклом. Там его младшая сестра с ребёнком на руках. Эдгару было всего пять, он заигрался, врезался в чёртову тумбу и уронил фотографию на пол. Испугался гнева и разочарования дяди. Поэтому Колетт и взяла вину на себя. Байрон вздыхает. Осматривает дочь на наличие порезов. Осматривать Эдгара необязательно — он знает, что стекло не пробьёт кожу гуля. Но как это воспринимает пятилетний Эдгар? Байрон не осматривает потому что знает — стекло не пробьёт кожу гуля. Эдгар думает, что Байрону просто плевать. Он, возможно, понимал почему дядя его с детства ненавидит, но не знал, почему Колетт в таком случае относилась наоборот хорошо. Их семейка вообще ужасная. Дядя, его мёртвая сестра и зять-гуль, который сожрал её, так ещё и оставил после себя нового отброса общества. Одна только Колетт была прекрасна даже несмотря на то, что среди людей была изгоем, таким же, как Эдгар. Это выводило из себя. Эти тупые люди даже себе подобных принять не могут. Что уж говорить о гулях? Эдгар очнулся от мыслей, когда в его руках уже лежали осколки чашки. Он даже не заметил, как наклонился и собрал их. Он вообще часто делал многие вещи механически, забываясь в пространстве. Мир давно казался пустым и картонным, словно он в любимых фильмах Фэнга. Он вечно уходил куда-то в себя, как было вот сейчас, а после то ронял что-то, то сам спотыкался. Самый большой осколок с острым краем он задержал в пальцах. Холодный, такой острый. Об него легко порезать палец. Еще секунду он пялился на край дешёвого фарфора, пока в голову не пришла очень навязчивая мысль. Он прижал острую часть к коже, где-то на внутренней стороне локтя. Осколок медленно прошел по коже, слегка стирая край об неё, словно об наждачную бумагу. "Захочешь сдохнуть, режь вдоль." Классическая фраза из интернета и школы никогда не казалась смешной, она будто правда всегда пыталась призвать Эдгара к действиям, будто если он это правда сделает, все резко решиться, но что на руке, что в жизни все осталось таким же, как и мгновение назад. Ничего. Рука такая же молочно-белая, как и раньше. Ни царапинки. Тело показалось ватой, будто на секунду стало совсем чужим. — Почему ты меня не любишь? Рука дрогнула. Кусок чашки выпал из руки и звякнул о раковину. Почему ты это вспоминаешь? Ему было восемь или девять. Колетт тогда сделала открытку на день отца. Яркую, с блёстками и кривыми буквами. Байрон повесил её на холодильник, выше всех других рисунков. Эдгар подумал, что, наверное, он тоже должен. Сделал не такую красивую, как у Колетт, но он тоже старался. Байрон молча посмотрел на неё и убрал куда-то. Эд все смотрел на холодильник, на старые магниты, но открытки там не было. Она так и не появилась на холодильнике. Эдгар был уверен, что Байрон её выбросил. Ведь Эдгар ему не сын и никогда им не будет. А потом этот чёртов вопрос. И опять его вечный, осуждающий взгляд. Тяжёлый, как приговор. — Иди поиграй. Я занят. Больше Эдгар у него такую чушь не спрашивал. Зато в семнадцать спросил другое. — Тебе когда-нибудь кто-нибудь нравился? Байрон всё вынюхал и узнал про Фэнга. Молодой, старше примерно на три года. Не просто человек, это еще и парень. Неужели даже в этом плане его племянник не может вписаться в нормы общества? Скандал вышел ещё хлеще, чем в четырнадцать. В тот вечер Эдгар так устал его слушать, что в один момент, посмотрев на одну из самых дорогих вещей в доме — старый пыльный сервиз — разбил его вдребезги. Тот самый, что семнадцать лет бережно простоял за стеклом. Подарок его матери — тонкий фарфор с голубыми цветами. Единственное, что осталось от неё, кроме шарфа. Эдгар тогда вспылил так, как никогда раньше. Кагуне проснулось само и врезало по серванту. Осколки посыпались на пол, как тогда, с фотографией в пять лет. Только теперь рядом не было Колетт, чтобы взять вину на себя. Она стояла в дверях, прижав ладони ко рту, и молчала. Эдгар думал: если чашечки дяде важнее чем он, что если дядя так любит делать ему больно — то почему Эдгар не может сделать больно в ответ? Байрон тогда наказал племянника чем-то намного хуже, чем ором. Он наказал его полным игнорированием его личности в доме. Ни доброе утро, ни привычного до свидания перед работой или колледжом. Да даже просто злой вгляд в сторону племянника, и того Эдгар был не достоин. А потом случился он, их последний день. Эдгар вошёл в дом на рассвете, в разорванной одежде, пахнущий кровью — своей и чужой. Байрон застыл в дверях гостиной, глядя на него с ужасом и непониманием. Эдгар не шатался. Кровь уже запеклась, раны затянулись, только глаз горел ярче обычного — красный на чёрном, как сигнал тревоги. Он сделал шаг вперёд. Байрон назад. Но Эдгар быстрее. Он прижался лицом к чужому плечу и впервые в жизни заплакал. Байрон стоял неподвижно, не зная, куда деть руки. Так и не обнял в ответ. На следующее утро Эдгара уже не было. Колетт не теряла надежды, клеила чертовы листовки с его фотографиями, которые сам Эд позже находил то на досках объявлений, то на мокром асфальте. Интересно, а помогал ли Байрон? Вот уже пять лет его нет. Ни для одной из сторон. Ни для дяди, который на самом деле хранил его открытку в старом медицинском справочнике. Ни для Колетт, которая в силу своего особенного мироздания никогда не боялась Эдгара.

***

Вся посуда перемыта. Вилки, тарелки... Лучше вам не знать что или скорее кто в этой посуде лежал. По старому телевизору, который благо еще работал, крутили новости, которые Эдгар уже давно не слушал. Воспоминания — странная штука. Они не идут по порядку. Только что ты видел лицо Байрона, себя со стороны, а в следующую секунду уже стоишь на крыше, и ветер развивает твои волосы. Перед тобой человек в маске ворона. Чертова диссоциация. Тогда прошло больше двух лет после побега. Эдгар уже освоился в организации, даже доказал им свою силу. Ворон нашел его сам по следам дохлых гулей и привел сюда слабым ребёнком. С тех пор они держались вместе. Не потому что нравились друг другу. Просто вдвоём было легче. Ворон учил его — не словами, а действиями. Как двигаться, как прятаться, как не оставлять следов. Эдгар впитывал всё молча, и со временем стал быстрее учителя. Однажды Ворон снял маску. Это случилось на крыше старого заброшенного здания, в котором, судя по всему, лет десять назад произошёл страшный пожар. Ворон часто сюда приходил, иногда беря с собой Эдгара. Вот и сейчас он привел его в свое убежище, чтобы что-то показать. — Посмотри на меня. Ты видишь меня? Эдгар видел. Там, за маской вороньей головы было что-то отдалённо напоминающее лицо, будто перед ним не человек, а кусок жжёного мяса, напоминающий человека. Эдгар ни при каких обстоятельствах не скажет, что он там видел, ведь такого было первое желание его друга. — Если меня заберут CCG... — Голос Ворона звучал глухо, словно он уже репетировал свои последние слова. — Не спасай меня. Я уже готов умереть. Эдгар ничего не ответил. Но когда настал тот самый момент он всё равно бросился. Потому что не умел иначе. Потому что Ворон был единственным, кто не требовал от него быть исключительно человеком или гулем. — Ты можешь выбрать сам на чьей стороне жить, этим ты и отличаешься. — Говорил Ворон, перед последней миссией. — За это тебя и ненавидят сородичи. Ты можешь попытаться жить иначе. В тот день, когда Эдгар его потерял, он вернулся домой и упал на кровать. Глаза болели от слез, простыни пачкались красной кровью. Он был один, теперь уже точно. Ревел как брошенный ребёнок, которого родители забыли в магазине игрушек или в детском саду. Он хотел спасти, искал место, следил за CCG, пытался уговорить других гулей. Но что он, обычная полукровка, сделает против целой организации? Ничего. В этот момент особенно не хватало его самого лучшего друга. Шарф был с ним с самого рождения. Мама сама связала пока еще была в положении. Но Эдгар и шарф позорно проебал в стычке с одиночкой, которая до сих пор снится ему в кошмарах. Он так и не узнал, что предмет гардероба, пропитанный чужой кровью, так и хранился бережно повешенный на вешалку в дорогом доме. Что кто-то смотрит на него как на реликвию, которая спасла однажды жизнь. Что кто-то, возможно, касается пальцами этой полосатой ткани.