Let me go

***

            Это, блять, неправильно. Совсем не так, как нужно.       Руки трясутся, подобно листу осиновому. Трясется весь. Всем телом. Душой. Душно. Окно закрыто, шторы задвинуты и воздуха свежего вздохнуть не получается. Брызги воды на клавиатуру перед ним летят, пока судорожно пытается глотнуть из бутылки, пока пытается не захлебнуться слезами, заполняющими всего его изнутри, ведь мальчики не плачут. Весь красный сидит, капилляры лопаются на белой склере его больших глаз.              Словно чертями ебанный Джухун снова балуется. Дразнит. Играет с чужими чувствами. А потом кончает. Еще. И еще раз. И это тоже снимает на видео, отправляя прямиком в Канаду, технологии игнорируют тысячи километров между ними и сообщения прилетают со скоростью света. Протяжные стоны громкие, слишком громкие в тишине комнаты. Мартин уже знает, уже плавал. Громкости не прибавляет даже, не проверяет, не хочет. Снова он не рядом, снова его заменили на блядского Сонхена. Сосет ведь лучше, поддаётся моментально. Послушно лижет солоноватую головку, язычком проводит по самое основание. По самое не хочу. Мартин глотает боль и обиду, заполняет новыми соседями свою внутреннюю деревню отрицательных чувств и эмоций, которая давно разрослась. Превратилась в город. Точно миллионник, не меньше там жителей. И будет эта деревня с миллионами жизнями воевать против радости и счастья людского, и будет биться бок о бок, будет метать копьями и стрелять из лука. Пробьет вражескую оборону. Выиграет. Выиграет. Всегда выигрывает. Будет выигрывать до самой смерти хозяина.       А хозяин мертв давно. Сдох, как последняя сука, под молитвами о лучшем, под слезами прощения. Умолял на коленях, просил и скулил, подражая жалким немощам, стоящих под вокзалом. Зависим. От бездушного корейца с низким голосом. Им же ненавидим. И он ненавидит. Ненавидит. Обожает. Обожествляет. Молится ему, поэтому Бог не слышит. Потому что верить в сразу двоих Господ неправильно, он молится только своему личному Богу. Дьяволу. Дьяволу с красивым телом, который только может говорить о прекрасном сексе на берегу реки, на виду у всех, чтобы завидовали, чтобы собирали слюни и ревновали. Ведь их партнёры не ебут так круто. Он так говорил. Безбожно врал, шепча все самое грешное на свете прямо в уши. Обжигая уши. Обжигая душу. Обнажая душу. Мартину бы бежать от него, а он как на привязи. На верёвке. С ошейником железным, цепью прикованной к нему короткой-короткой.       Хриплый смех в конце обрывает все мысли. Да, ему хорошо. Отлично. Сонхен выполняет свою работу на пятёрку, стоило только поманить пальчиком. Пальчиком. Внутри. И не одним. Блять. Мартину плохо. Деревня внутри цветет и пахнет, пока он поливает все живое там дождем из собственных не пролитых слёз. Мальчики не плачут. Джухуну нравятся именно плачущие. Те, что плачут от желания вырвать плоть, раздробить кости в пыль, сломать все хрящи и разрезать артерии, лишь бы получить свою долю его внимания. Ревут до потери пульса, рыдают в полный голос, падают от бессилия и засыпают на мокрой подушке. И там тоже чувствуют солоноватость от слёз. И как зависимые лижут мокрое пятно наволочки, представляя его трусы с набухшим членом.       И снова слезы потекут, потому что это все, блять, неправильно. Внутри него гниль. Джухун — породитель гнили, а его действия — дорогое удобрение. Удовольствие для богатых. Случайная встреча полгода назад, случайная ночь того же числа, случайный секс и настал конец. Судная ночь в его жизни уже произошла, ему уже нечего страшится, нечего терять. Он потерял все, чем дорожил. Что хранил, как зеницу собственного ока, что прятал, как Кощей свою иглу забвенную. Потерял себя, попал в ловушку, проник в чужое логово и теперь не может найти выхода, но все двери открыты. Джухун опьяняюще обаятелен и сексуален, действует на сознание как самый редкий наркотик, это ебучая зависимость. Самодельная реакция организма на холодного парня, который не нуждался ни в прелюдии, ни в смазке, ни в Мартине. Дьявол в человеческом обличии, которому по ошибке даровали возможность говорить и дышать. Дьявол, пытающийся сотворить из канадца себе подобного. Получается с переменным успехом, думается ему, но по факту, он уже убил все ангельское существо в этом человеке, того не заметив. А теперь убивает остатки в этом трупе.       Мартин выключает телефон и устало отбрасывается в кресле.              Закрывает глаза, пытается отключить сознание, забыть увиденное и стереть его с памяти. Навсегда. Пожалуйста. И вот он снова просит, снова бессилен перед ним, снова готов молится, готов орать, разрывая связки, ведь бог надел наушники, а в них — собственные стоны.

***

                   — Прошу, сука, давай поговорим нормально, — дрожащий голос срывается на полустон, когда в рот пролезают длинные пальцы. Мартин не договаривает, Джухун и не слушает, толкаясь поглубже, зажимает корень языка, почти вызывая рвотный рефлекс, и смеется своим низким хриплым тоном. Потому что нехуй думать о другом, находясь рядом. Нехуй пытаться стать святым.              Наигранное святство хуже блядства.              — Соси, блять, не выебывайся.       И Мартин послушно проходится языком сквозь фаланги пальцев, не желая даже думать о том, в ком они только не побывали на время его отсутствия. Он устал после длительного перелёта, он не ел три дня, не спал нормально почти неделю, прилетел два часа назад и первым делом выехал на квартиру Кима, где его, как по ебаному приказу, не было. Не в кайф вообще куролесить по маленькому городу, выискивая огненного карлика с рогами и горящим хвостом, который сейчас мог бы валяться абсолютно где угодно. Где-нибудь на обконченном одеяле и дрыхнуть, не смотря на время. Не смотря на количество пропущенных звонков и сообщений.       Алое лицо и распухшие губы — этот человек хотел решить их отношения? Ухмыляется. Джухуну непонятен этот цирк, эта устроенная сцена. Для чего? Внимания снова не хватает? Или реально влюбился? Вылизывает пальцы, как не делала ни одна дорогостоящая шлюха, закатывает глаза до лба, а скрыть свою похоть пытается. Глупый ребёнок, затискать бы членом за обе щеки, да зубы им выбить, чтобы не делал так больше.       — Мне кажется, мне стоит тебе хотя бы копейки платить. Трахаешься круче шлюх, не думал идти в бордель? Отгребал бы по полной.       Джухун не скрывает ничего, говорит все, что на уме, не фильтруя речь.       — Молчишь? Как хочешь, конечно, но я так-то дельный совет даю. Ноги раздвинуть перед озабоченным жирдяем, сделать вид, что он ебет твою узкую дырочку лучше меня, и деньги твои. А то ты какая-то бесплатная шлюха. Моя бесплатная шлюшка? Моя самая любимая. Да? Тебе нравится?       Мартин молчит, пока слюни стекают по чужим пальцам. Мычит, потому что других звуков издать не получается. Нет необходимости. Нет желания. Нет ничего в этой черной комнате. Только кровать, огромное зеркало на всю стену и двое парней.              — Я спрашиваю, тебе нравится? — снова заводит пальцы поглубже, наслаждаясь его кашлем. Грубый взгляд, немного расширенные зрачки, а в них бесы пляшут над огнём. — Когда вот так сидишь на полу передо мной и течешь? Когда знаешь, что мне похуй, чей член принять, и все равно сидишь? Мм? Или ревнуешь? Ревнуешь, да?       Эдвардс истерично бьет руками по бедрам, пытаясь выплюнуть пальцы. Воздуха не хватает. Задохнется прямо здесь и сейчас. Джухун довольствоваться не может перестать, но руку выпускает. Сверкающая слизистая нить. Дурно. Как же дурно. Брезгливо вытирает пальцы о чужую потную футболку.              — Ну раз не ревнуешь, то, полагаю, ты знать должен, — растягивает каждое слово, подобно песенной молитве. — Трахал твою сестру вчера. Узкая просто пиздец, не то, что ты. Но ты тоже неплох, не переживай, если что. У вас вся семейка такая, да? Папочка твой не хочет случаем тоже постучаться? Я, кстати, слышал, твоя мама беременна, серьёзно?       Нет. Молчи. Не продолжай. Больше никогда. Не открывай рот. Пожалуйста. Этого достаточно. Больше убивать нечего, все сгорело до тла в его душе, все сгорело на глазах старшего. Все сгорело, а тот подливал бензина сверху, поджигал свою сигарету тем же огнем, тушил об останки сгоревшей деревни.       — Да ладно, любимый, испугался, что от меня? Не дай Бог. Просто размышляю, как долго ваш малыш продержится, прежде чем кончить от меня. Будешь смотреть?              Насмотрелся, спасибо. Спасибо. Спаси, Боже, и сохрани меня. Невыносимо. Мартин опускает глаза, впервые не смотрит. Слюна застывает на подбородке, как застывает после длительного сладкого сна. Было бы славно, впрочем, если бы он сейчас проснулся.       Упоминать семью, упоминать свою влюблённую младшую сестру. Зачем? Пята Ахиллесова открыта, стреляет по ней, не скрываясь. Потому что тоже зачем оно надо? Надо будет, Мартин сам себе ее прострелит, а потом будет извиняться, что испачкал Джухуна своей кровью. Молчит. Тишина. Спокойствие.              — Да нахуя ты молчишь, блять? Умеешь же рот открывать, когда надо, какого хуя сейчас молчишь?       Для одного только дела предназначен?       Все нутро сжимается, как сжимается влажная узость молоденькой девственницы, впервые чувствующая мужской член внутри. Мартин не девочка, уж тем более не девственница. Разбитые осколки собственной любви режут все внутри, хотят выбраться наружу. Сбежать. Далеко, надолго, туда, где будет только облака и солнце, где будут только приветливые и милые люди. На Земле такого места не найти, но в Раю точно есть. А двери закрыты на семеро ключей, и стража не пустит его, перед лицом его проворачивая замки. Будут на все небо читать его грехи, а жители будут смотреть отрешённо, будут ненавидеть, пусть им и неположенно, будут прятать лица и закрывать носы, но терпеть его ошмётки сбежавшей души. И вернется беглянка в свою оболочку на Землю. И будет опять и заново царапать бедное тело, выкапывать себе ямку, чтобы залезть обратно. Не обретёт покой он уже никогда, за него никто не попросит: ни добрый Иешуа, ни ученик его Левий Матвей. Жизнь — не роман, а Мартин — не его герой и подавно.              — Ты... — слова застревают в горле ебучим комом. Больно. Выть хочется, забравшись на холм поздно ночью. Бежать. Улизывать ноги. Чтобы потом вернуться обратно, вернуться в постель, где час назад лежал какой-нибудь хрен, обнимая его Джухуна, целуя его грудь. Вернуться. Улизнуть не получится, ни в коем разе, придётся, наоборот, вылизывать грязное подобие человека, выпрашивать прощения. Жалко.       — Ну? Что я? Давай договаривай, не зли меня.              Вдох. Выдох. Заново.       — Ты его любишь?       — Кого?       — Сонхена.       — Это кто?       Выдох. Вдох. Господи, как же ему хочется свернуться в клубочек и покатиться кубарем с какой-нибудь высокой горы. Если Земля действительно круглая, то он обязательно покатится.       Как же он заебался. Джухун терпеливо ждёт ответа, которого не будет. По крайней мере, сегодня точно. Джухун его заебал. И физически и морально. Мама учила, вбивала в голову с самого детства, что в каждом человеке есть внутренний ребенок, которого в плохие дни нужно обнимать и утешать, говорить, что все пройдет, нежно поглаживать и просить посидеть его тихо, пока все не уляжется. В Джухуне нет ребенка. Блять, да в нем нихуя нет. Бездушный урод. Родился и сразу уебан. Лучше бы не рождался. Дьявольское отродье. Самое любимое и самое желанное. Грех. Грешно. Дурно. Пагубно. Да и плевать. Мазохистское удовольствие самое приятное из всех возможных.              Скучно, когда просто любят, когда просто ласкают, целуют в лобик на ночь. Бред. Всякая любовь трагична, требует эмоционального контакта. Никто другой не сможет завлечь так, как завлекает Ким. Никто другой не сможет довести до оргазма, не прикоснувшись ни к себе, ни к партнёру, никто не сможет так соблазнительно выглядеть, только проснувшись ото сна.       — Говори, блять, — грубый пинок прямо в грудь. — Что ты себе уже напридумывал, а?       — Зачем? Видео. Позачера... Зачем?       — Ебанная мямля, ты нормально сегодня разговаривать будешь?       Выводит на эмоции же, а делает вид, будто не он. Будто не было. И Сонхена никакого не знает. Умненький же, самый умный из тупых, самый тупой из умных.       — Че ты приперся, если вялый такой, понять не могу? Ни бэ, ни мэ, блять, а мне разбирайся. Живой вообще? — томный вздох заполняет пространство. Джухун не похож на себя здорового, когда поднимается с кровати и садится перед Мартином, когда поднимает его голову на себя. — Не рыпайся, сука. Кушать хочешь?              Сколько можно? Твою мать.       Давай. Давай играй заботу, играй в ахуительного заботливого парня, играй с чувствами, ты же, блять, актер сгоревшего театра. Как те самые подростки, что пишут в резюме опыт работы в несуществующем магазине. Как те самые тарологи, что раскладывают карты только при определённой фазе луны, понаставляют себе свечей и палочек благовония, мол, на экзорцистов спрос больше, а сами кладбищ боятся и перекрёстки стороной обходят. Наивность, да какова же ее жалость.       — Хочу...       И ненавидит себя. Привязался, как щенок, и кормят его не дешевым кормом из ларька напротив дома, даже не остатками пищи хозяина, а словами. Иногда дают хлебнуть воды в виде своей обесцвеченной крови, объясняя тем, что у трупа нет типичной для живых красной влаги, проходящей по венам. Щенок виляет хвостиком, послушно съедает все, что льют в миску. Противиться не пытается, перегрызть цепь и сломать будку тем более. Потому что однажды хозяин уже давал погрызть ему косточку, вкусную такую, жирную, вымыл его в ванне, вычесал, когти подстриг. Чтоб не подыхал. Чтоб когтями не царапал его. Если сделал один раз, то обязательно повторит еще. Качает на качелях без соблюдения базовых правил безопасности. На эмоциональных качелях.       

***

            На кухне свет, за окном тьма. Город поник, освещен только светом луны. Погряз в ее лживых фантазиях. У нее даже света своего нет, всего лишь отражает чужой, пока истинный владелец работает на другой стороне мира. Спина тоненькая, вся такая беленькая перед глазами маячит, лениво двигаются лопатки, когда Джухун аккуратно переворачивает овощи, когда нанизывает красный квадрат на вилку и подносит ко рту. Шепчет недовольно, что мало соли. Конечно, он же с каждым разом тратит по несколько упаковок белого яда, рассыпая по открытым ранам Мартина, чего бы ее хватать должно. И шипят они так же, как и масло в сковороде. И больно очень.       Красивый. В одних опущенных до половины бедер серых спортивках. С мокрыми волосами. Вымытый, пахнет гелем фисташковым, своим любимым. Но не чистый, нет. Просто верхний слой пыли смыт, нихуя он не чистый. И даже так красивый. Красивее всех. Хочется такому подчиняться. Хочется такой наркотик внутривенно колоть, чтобы самой ржавой иглой. Чтобы видимость селфхарма. Чтобы жалели. Жалели, блять. Себя пожалеть бы для начала, а не от других ожидать.       Превозмогая самого себя и свои мысли, Мартин встаёт из-за стола, куда посадили и пищу приказали ждать. Скидывает с плеча полотенце. Медленно. Шаг за шагом отсчитывает. Ровно шесть шагов, а дальше — бледная спина уже не такая, уже родинки видны и следы. Следы его ногтей или нет, не различает, но где-то среди ведь точно его творения найдутся. Если поискать, если приглядеться. Можно и новые оставить, если попытки не увенчаются успехом, оба не против.       Легко поднимает, поворачивает в воздухе и усаживает на столешницу. Легко встает между его ногами, так же легко с руки его вилку отрывает. А взгляд не может. Будто противозаконно оторвать его. Смотрит прямо, даже голову старшему задирать приходится. Чтоб на одном уровне. Чтоб хоть где-то на одном уровне. Хоть так вместе. Овощи подождут, да и корочка, в принципе, тоже вкусная. Если нет, то вполне наедятся друг другом.              Ладони немаленькие по бёдрам поднимаются, сжимают, ласкают. Как ласкают новорождённых, как трепетно над душами их снуются, наслаждаясь их нежностью. Ударяется тазом об ручки шкафчиков, когда за спиной ноги скрещённые к себе тянут. Ударяется, а боли не чувствует. Голова пустая, мысли спрятались вглубь. Подальше. Чтоб ни одной неправильной. А правильных нет, разбились друг об друга, в попытках вырваться. Непутёвые сущности. Голова пустая, волосы золотые превращаются в стог сена, лицо цвет привычный возвращает. Джухун скручивает волосы в руке, отрывает от себя чужую пустоту, открывает для себя родную шею. Лижет. Потому что фисташку любит особенно, а для фисташкового геля на чьем-то теле готов хоть сам себя выебать. Вылизывает, всасывает в себя дёргающийся кадык, да зубами острыми проводит. По сонной артерии. По пульсирующей венке. Такая же на члене есть. Более вкусная, просто, блять, объедение. Биология таких знаний не даст, не пытайся выучить мужское тело по книжке, не поможет. Только ты и он, только твои любопытства и его тело. Только Джухун и Мартин. Где-нибудь во влажных снах Мартина, естественно же.       Как новая вещь, которую поносили пару дней и забыли в дальнем ящике со стиркой. Похвастались перед другими ее крутизной и вернулись к старым растянутым. Домашним. Как личный дневник, которого спиздили в самое неподходящее время и прочитали все сокровенное. Громко, перед всеми. Как грехи зачитывают. Как дешевые жвачки на прилавках, которые невозможно не попытаться украсть, ибо соблазн. А там как уже привыкли. Полиция, родители, ругань и маты. Все знакомо, все проходили. Ничему жизнь не учит, а только все хреновое подкидывает с новой волной.              Джухун не так уж и плох, когда остаются наедине. Приготовить еду сможет не хуже матери родной, но накормит он и посуду за тобой вымоет или свяжет руки твои и будет кушать сам, это уже вопрос иной. На потребу черной душе его. Не предскажешь его действий и не предугадаешь, свою судьбу сам пишет. И не только свою. Лживыми устами ведет к краху полному, что Мартина, что других шлюх. Но Мартина шлюхой не считает, нет, сколько бы не говорил об этом. Все равно всегда врет, доверять ему равносильно сексу с женой отца: оба они да будут преданы смерти, кровь их на них. Бред и чушь. Иллюзии.       Дорожка смазанных поцелуев на багровых засосах не скроет боли, не перекричит гортанные стоны. Любит, как же, блять, любит этого парня. До ужаса, до трясущихся колен доводит. Вставшим членом своим упирается прямо в его пресс, настолько близко прижимает, что наклоняться приходится, не стукнуться бы башкой об кухонный гарнитур. А смысл ее спасать от неизбежного удара, если ее сносит от одного только вида перед собой. Горячий. Голодный. Грязный. Главное — с ним. Не с другими шлюхами, чьих имён не помнит, да-да, именно с ним, только с ним. И ни с кем другим. Любит только его. Обманывает только его. Не Сонхена, нет, только Мартина.       — Что будет дальше?       Джухун неохотно отрывается, кусает за твердый сосок так сильно, чтобы знал, какого это — прерывать на полпути. Поднимает голову, снизу вверх смотрит, а кажется, будто все еще свысока. По-другому будто никак.       — Я терпеливый, ангел мой, но знай меру. Что, сука, опять не так?       — Что будет с нами?       — А что будет? Потрахаемся, покушаем, спать пойдём, чего ещё надо? Может подрочу тебе перед сном, а кончить не дам. И трогать себя запрещу, руки свяжу на всю ночь, чтоб уж точно знал своё место. А потом приснится тебе, как я тебя в рот ебу. Этого ждёшь? Хочешь, да?       Заводит словами, кормит обещаниями. А живот так и тянет от ожидания. Так и ноет в штанах от возбуждения. Так и мечется.       — Молчишь опять. А когда просился в душ со мной, болтал без умолку. Что, пока отсасывал, язык проглотил вместе со спермой? Хороший мальчик перетрудился дохрена с желанием показать себя?       — Зачем ты это делаешь?       — Делаю что?       — Вот это все.       — Бегаю за тобой за три пизды другого континента? Или веду себя, как ненасытная шалава, когда при любой возможности язык высовываю?       — Это тоже.       — Ты меня сегодня бесишь. В Канаде воздух другой? Или в святые подался? Сегодня выебу, а завтра налысо брить и в монастырь провожать буду?       — А провожать будешь?       — Ну, кстати, в монастыре еще не ебался. Что-то новенькое, надо подумать. Любишь экстрим?       — С тобой? Что угодно.       — Отлично, любовь моя, надо как-нибудь устроить.       Больной на голову. И Мартин такой же. Нельзя обвинять других в том, чем болеешь сам. А он болен Джухуном и от докторов бегает. Болеть им — круче анального секса, круче всех тех игрушек, побывавших в нём за время их отношений. Отношений? Вполне возможно. Яд. Литрами сочится. Ядовитая змея во плоти.       — Я люблю тебя, — сдавленно выходит весьма, а скрещенные на пояснице ноги вниз сползают, стягивая за собой его одежду.       — Умничка, вот так бы и всегда, — хмыкает и тянет целоваться снова.       Не скажет. Не скажет никогда, что любит в ответ. А любит. По глазам видно, по нежности в действиях. Записаться к окулисту что ли, зрение проверить. Или сразу к психиатру обратиться, может, поможет. Нарколог. Дурка. Лечение. Нахуй. Ни за что. Конец бывает только хорошим. Если сейчас все плохо, значит, это ещё не конец. Значит, все наладится. Значит, можно и дальше утопать в токсичной привычной любви. Слепо верить.       — Ты меня любишь?       — Разве не видно? Или недостаточно забочусь о тебе, любимый?       — Достаточно, извини.       Если забота заключается в том, чтобы спать с другими, лишь бы твой парень выспался, то да, этого достаточно. Словно в ушах бананы, в голове полное отсутствие элементарных понятий о нормах морали.       И не впервые сценарий одного режиссёра разворачивается. И не единожды крутили уста эту мантру.       Овощи сгорают, как сгорают последние надежды. Унижение и забота — две стороны одной медали, что висит на шее золотом блестящим, отражая все его дьявольское величие. Две крайности. Два пункта одного цикла, одной петли. Петли, что на шее красуется, затягивается узлом тугим и передавливает ангелу весь поступающий воздух.       Любовь трагична, она же убийственна. Только вот легкой смерти не достойна, мучаться придется долго. Долго. Приятно подохнуть. А на следующее утро рано снова встать, снова натянуть маску. Все хорошо. И рядом Он лежит. Спит. Сладко. И слюна засохшая на щеке. Или не слюна. А потом проснётся, посмотрит на ангела своего, ухмыльнется и башкой кивнет на утренний стояк. Ведь кто рано встаёт, тому Бог дает. Трактует кто как хочет. При любой фазе луны. На любой строфе резюме.       И ангел хранитель превратится в хоронителя. Потому что изначально падшим был. Да слеп. Влюблён. Живностью похоронён.

***