Шестнадцать

      Четверг начался с дождя.       Маринетт проснулась от того, как капли барабанили по крыше — размеренно, настойчиво, словно кто-то нервно отбивал ритм пальцами. В комнате было серо и прохладно, одеяло сбилось в комок у ног. За окном — ни просвета. Тяжёлые свинцовые тучи нависали над крышами, в их глубине иногда вспыхивали молнии, но грома женщина не слышала. Только тишина. Такая плотная, что казалось, её можно резать ножом. Даже фонари, которые обычно гасли с рассветом, всё ещё горели желтоватым, призрачным светом. Вода стекала по водосточным трубам с тихим, убаюкивающим шорохом, и в этом звуке было что-то тоскливо-романтичное.       На кухне Хьюго уже не спал. Он сидел на диване с чашкой кофе — второпях заваренного, слишком крепкого — и смотрел в стену. Загипсованная рука покоилась на подушке, подоткнутой под локоть. Мишель ещё дремала, свернувшись клубком на другом конце дивана, её рыжие волосы разметались по пледу, как осенние листья. — Ты чего не спишь? — спросила Маринетт. — Рука болит, — ответил мальчик. — Чешется очень под гипсом. И вообще… не знаю. Не спится.       Она села рядом, молча налила себе кофе. Пахло горелым — сын перегрел турку. — Мишель сегодня пойдёт в школу, — сказал он. — Я опять провожу. — Ты же на больничном. — Я её провожу и вернусь, — мальчик пожал плечами. — Мне кажется, что отец может её там ждать. Жопой чую.       Маринетт посмотрела на Мишель — на её беззащитное лицо, на тени под глазами, на то, как она сжимает край пледа даже во сне. — Хорошо, — сказала женщина. — Но чтоб таких выражений я больше не слышала.       Она допила кофе, оделась и вышла под дождь.       У пекарни её уже ждало такси.       Пока она следила из окна машины за проплывающим городом — в голове была лишь одна мысль: «только бы он не выкинул пионы». И тут же, следом, пришла другая, более тревожная: «Мне тридцать два года, у меня сын-подросток, а я боюсь признаться, что мне нравятся цветы». Она откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза. Внутри всё кипело — от стыда, от раздражения на саму себя, от этого глупого, детского ожидания, что он снова что-то подарит. Маринетт вздохнула, открыла глаза. За окном моросил дождь, и капли стекали по стеклу, как чьи-то слёзы. Она запретила себе думать об этом дальше.

•••

      В особняке Агрестов было сыро. Не внутри — внутри было как обычно: тепло, светло и пахло чем-то цветочным, — а за окнами. Дождь хлестал по стёклам, размывая очертания сада, превращая аллеи в мутные серые ленты. Вода стекала по стенам, собиралась в лужи на подоконниках, и казалось, что весь особняк дышит влагой, впитывает её сквозь камень и штукатурку. Будто дом — живое существо, которое, наконец, может напиться.       Маринетт поднялась на второй этаж, открыла дверь в комнату Адриана — и остановилась.       На столе стояли цветы.       Опять.       Но не пионы. Лилии. Белые, длинные, с изогнутыми стеблями и тяжёлыми бутонами, которые ещё не до конца раскрылись. Они возвышались в узкой высокой вазе — совсем не такой, как вчера, — и их запах был резким, пряным, почти одурманивающим. Он бил в нос с порога, заполнял лёгкие, заставлял голову слегка кружиться — но не так, как розы. Хуже. Более терпко, более настойчиво. — Нравятся? — спросил Адриан.       Он сидел на диване с чашкой кофе в руках и рассматривал цветы, будто и сам сейчас видел их впервые. Выглядел он лучше, чем вчера: волосы уложены, под глазами уже нет синюшности, белая свежая рубашка с закатанными до локтя рукавами. Но взгляд — настороженный, выжидающий — выдавал его напряжение. Он ждал её реакции, как узники ждут приговора. — Они… неожиданные, — ответила Маринетт, всё ещё глядя на цветы.       Она задержала дыхание и подошла ближе, осторожно коснулась лепестка кончиком пальца. Лепесток был прохладным, гладким, с едва заметными прожилками, которые расходились от центра к краям. Лилии пахли сильно — слишком сильно для такого раннего утра. И в этом запахе не было вчерашней нежности. Только тяжесть. И горечь. И что-то неуловимо знакомое, ускользающее.       Так для Маринетт Дюпен-Чен пахла головная боль. — Пионы были вкуснее, — она слегка расстроенно надула губы.       И тут же замерла. Слова вырвались сами собой — необдуманные, неотфильтрованные. Мимика тоже подвела. «Вкуснее» — какое глупое слово для цветов. Нелепое. Она снова чувствует себя той самой неуклюжей девчонкой, которая краснеет, когда он смотрит. Которая боится сказать лишнее. Которая боится и ждёт, что с ней обойдутся так же, как поступила однажды она.       Адриан смотрел на неё, с удивлением в глазах, смешанным с чем-то ещё, чему она не могла подобрать названия. Но он такое уже слышал. Давным-давно, в прошлой жизни. — Запах, — поспешно объяснила Маринетт, чувствуя, как щёки заливает краской. — Я имела в виду запах. От него раскалывается голова. Пионы пахнут нежно, мягко. Но лилии… они слишком резкие. Но красивые. Безумно красивые.       Адриан кивнул, но не отвёл взгляда. — А розы? — спросил он. — В тот раз ты отодвинула их на подоконник.       Она нервно выдохнула и села рядом. Знала, что этот разговор рано или поздно случится. Знала ещё в тот момент, когда переставляла вазу в самый дальний угол, надеясь, что он не спросит. Но он спросил об этом сейчас. — У меня и от них болит голова, — едва слышно произнесла Мари. — И чем дольше я рядом с ними, тем хуже мне становится.       Она замолчала, собираясь с мыслями, и продолжила: — Я никогда не говорила об этом кому-то. Потому что это глупо. Все любят розы, в том числе и за их аромат. А меня воротит. Буквально тошнит от резких цветочных запахов. — Мне ты могла сказать про это, — тихо произнёс Адриан. — Всё-таки это вопрос твоего комфорта. — Я не хотела тебя обидеть. Ты подарил цветы, старался. А я… я просто грубо отодвинула их в сторону, чтобы не упасть в обморок.       Адриан молчал. Долго. Так долго, что Маринетт успела пожалеть о своей откровенности. Она смотрела в окно, на капли, которые стекали по стеклу, и думала о том, что сейчас он встанет и выйдет. Или скажет что-нибудь холодное, официальное, и между ними снова вырастет стена. Кирпичная, кирпича эдак в три, непробиваемая.       Возможно, ей даже хотелось, чтоб он так сделал. Чтоб ей стало легче, чтоб ей не пришлось подбирать слова и придумывать, как реагировать на все эти цветы, завуалированные комплименты и микро-знаки внимания. Чтоб не приходилось каждую секунду напоминать себе: ты взрослая женщина, ты мать, ты не должна вести себя как школьница. — А пионы были правильным выбором? — спросил он. — Да, — ответила она. — Пионы были правильными. Спасибо.       Он кивнул. Он не стал спрашивать, почему она не сказала ничего в «день роз». Почему промолчала, когда пионы стояли на подоконнике. Почему «вкуснее» — это слово про запах, а не про что-то иное. Просто взял чашку и сделал глоток, давая ей возможность выдохнуть. Ненадолго.       Они посмотрели друг на друга — и оба отвели взгляд почти одновременно. В комнате повисла та неловкость, которая возникает после откровенности, когда сказано слишком много… или слишком мало. — Сегодня встреча с подрядчиками, — напомнил Адриан, возвращаясь к деловому тону. — В десять. Потом примерка костюмов для показа. Феликс просил тебя обязательно присутствовать. — Хорошо, — кивнула Маринетт. — Я подготовила список вопросов для них. И эскизы — они уже все пронумерованы и подписаны.       Она достала папку, положила на стол. Адриан взял её, пролистал. Его пальцы — длинные, с аккуратными ногтями — задержались на одном из конвертов. На том, из которого торчали приглашения. Он выудил эскиз, где были нарисованы пионы на конверте. — Это твоё? — спросил он. — Для свадебных приглашений, да, — ответила Маринетт. — Видимо, случайно сюда попали. Кагами, кстати, выбрала именно этот. Сказала, что пионы — ее любимые цветы.       Адриан усмехнулся — едва заметно, краешком губ. — Кажется, пионы — любимые цветы всех женщин. — Не всех, — возразила Маринетт. — Моя мама любит розы. Амели, по-моему, ландыши. А Кагами — пионы. — А ты? — спросил он.       Вопрос повис в воздухе. Маринетт смотрела на забитую лилиями вазу на подоконнике, на капли воды на её стенках, на серое небо за окном. — Я не знаю, — честно ответила она. — Наверное, те, которые пахнут не слишком сильно. И которые не дарят просто так.       Адриан хотел что-то сказать — она видела, как шевельнулись его губы, как он набрал воздух в грудь — но в дверь постучали. Громко, требовательно. Это была Натали с планшетом в руках и выражением «у нас проблемы» на лице. — Журналистка снова выложила видео, — на выдохе сказала она. — Теперь говорит, что ты угрожаешь ей увольнением. Хотя она не работает на тебя. — Игнорируй, — сказал мужчина. — Не могу. У неё сотни тысяч просмотров. — Тем более игнорируй, — он пожал плечами. — Чем больше мы реагируем, тем интереснее это публике.       Натали посмотрела на него, потом на Маринетт — долго, внимательно, будто пыталась что-то прочитать по их лицам. Но не спросила ни о чём. Только кивнула и вышла. — Она переживает, — сказала Маринетт. — Все переживают, — ответил Адриан. — А я нет. Потому что знаю: правда на моей стороне.       Он сказал это так уверенно, что Маринетт почти поверила.

•••

      Встреча с подрядчиками прошла быстрее, чем ожидалось.       Подрядчики оказались людьми ответственными, опытными, которые знали своё дело лучше, чем Маринетт могла себе представить. Они задавали вопросы, на которые у неё были готовы ответы, — о тканях, о сроках, о количестве моделей. Она отвечала спокойно, уверенно, и только когда встреча закончилась, поняла, что всё это время сжимала в кулаке край папки так сильно, что на ладони остался глубокий след. — Ты хорошо держалась, — сказал Адриан, когда встреча кончилась. — Спасибо, — она показала ему руку. — Я волновалась. — Да? Не заметил.       Она не знала, комплимент это или нет.

•••

      Примерка костюмов проходила в отдельной комнате на первом этаже — той, где раньше Габриэль Агрест принимал поставщиков тканей. Теперь там висели вешалки с пиджаками, рубашками, брюками, и всё это пахло кожей, деревом и чем-то цветочным — должно быть, саше из лаванды, которые Амели разложила по шкафам. Сама примерка закончилась, а вот зрители остались.       Феликс был там — сидел на диване и смотрел на Кагами, которая ходила вокруг манекена, поправляя складки на платье. — Ты как раз вовремя, — сказал он, увидев Маринетт. — Поможешь ей, а то она меня уже загоняла. — Я никого не загоняла, — возразила Кагами, не оборачиваясь. — Просто… не так. — Что не так? — спросила Мари, подходя ближе. — Всё, — японка вздохнула. — Ткань не садится. Швы кривые. И цвет… цвет не тот.       Маринетт посмотрела на платье. Оно было бледно-голубым — таким же, как тот шёлк, который видела, когда невеста выбирала приглашения. Швы и правда были кривыми — видимо, шили наспех. — Это же просто макет, — она максимально спокойно улыбнулась. — Не финальная версия. — Я знаю, — Кагами опустила руки. — Но если макет кривой, то и финальная версия тоже будет полным провалом. Так всегда бывает. — Не всегда, — возразила женщина. — Иногда просто нужно перешить. Или начать заново.       Она сняла платье с манекена, разложила его прямо на полу. Швы трещали, когда она распарывала их маленькими ножницами. — Ты умеешь? — спросил Феликс с уважением в голосе. — Немного, — с улыбкой ответила Маринетт.       Она работала молча — распарывала, потом перекраивала уже на столе, скалывала булавками. Кагами стояла рядом, подавала нитки, иголки, иногда поправляла выкройку. Феликс сидел на диване и смотрел на них, как смотрят на картину в музее — с восхищением и лёгкой грустью. — Знаешь, — сказал он вдруг, — ты могла бы работать дизайнером. Настоящим. Не ассистентом какого-то странного старого знакомого.       Маринетт замерла на секунду, но быстро взяла себя в руки. — Мой диплом тоже мне такие грязные вещи говорит, — засмеялась она. — Но времени нет особо. Работа, сын, дом… — Всегда есть время, — возразил Феликс. — Просто не всем его дают. — Иди отсюда. Видеть невесту в свадебном платье до свадьбы — плохая примета. — Кагами разъярённо вытолкала жениха за дверь. — Там Адриану грустно и одиноко без Маринетт, — бросила она ему вслед. — Вот иди и утешай.       Мари засмеялась.       Они работали почти молча — Кагами стояла на пуфике, затаив дыхание, а Маринетт уже прикалывала подол, аккуратно, ровно. Воздух между ними был наполнен лишь шелестом шёлка и редкими просьбами повернуться. Солнце двигалось по комнате, и его лучи скользили по ткани, заставляя её переливаться всеми оттенками голубого — от небесного до глубокого, почти вечернего.       Когда подол был готов и Маринетт села за машинку, Кагами вдруг заговорила. — Можно тебя спросить? — тихо сказала она. — Об отце Хьюго?       Игла застыла в верхней позиции. Маринетт не подняла головы. Она смотрела на ткань, на белую нитку, которая едва заметно дрожала от её дыхания. В комнате стало тихо — так тихо, что было слышно, как бьётся сердце. — Я не знаю его имени, — сказала Маринетт. — Как это — не знаешь? — Кагами села на пуфик, поджав под себя ноги. — Я знаю только его голос. И то, что он любил меня. А я — нет.       Она опустила иглу, но не включила машинку. Пальцы крепко сжимали край шёлка. — Я использовала его, — продолжила она. — Он был для меня… заплаткой. Чем-то, что должно было заглушить боль. А он любил. По-настоящему. И знал, что я не люблю. И мне до сих пор стыдно. — Вы не снимали маски? — удивлённо пробормотала невеста. — Нет. — И ты не хочешь узнать, кто он? — спросила Кагами. — Не хочу. Потому что если я узнаю — я не смогу посмотреть ему в глаза. Не смогу работать, не смогу жить с этим. Лучше пусть это останется тайной.       Кагами не стала осуждать. Не сказала «ты была права» или «ты была не права». Она просто кивнула и спросила: — А если он узнает сам? — Не узнает, — Маринетт опустила иглу. Машинка застрекотала, заполняя комнату привычным шумом. — Хьюго уже взрослый, а никто до сих пор не узнал.       В комнате повисло молчание, шум швейной машинки вводил в транс. Но когда Мари закончила перекройку и посмотрела на платье — уже ровное, уже правильное, — что-то дрогнуло у неё в груди. То, что она старательно прятала годами. Мечта. Та самая, которую она присыпала землёй, когда родила Хьюго. И которую теперь, кажется, начала откапывать. — Оно идеально, — с искрами в глазах произнесла Кагами. — Спасибо. — Не за что, — ответила Маринетт.

•••

      В то же время на втором этаже Феликс сидел на диване в комнате Адриана. Он крутил в руках пустую кофейную чашку — давно остывшую, с засохшей гущей на дне. Он не задавал вопросов. Он просто ждал.       Солнце светило в окно, и в этом свете его серая футболка с бегемотом казалась почти белой. Он смотрел на брата — на то, как Адриан стоит у окна, засунув руки в карманы, и смотрит на сад, на мокрые кусты, на капли, которые всё ещё падают с веток.       Адриан молчал долго. Так долго, что Феликс уже начал придумывать повод уйти. Проверить, как там Кагами. Убедиться, что она не зашила Маринетт в подол. Или наоборот. — Я боюсь, — наконец сказал Адриан. Голос был тихим, почти чужим. — Чего? — Что если я сделаю следующий шаг — она исчезнет. Как тогда. Как исчезла она.       Феликс поставил чашку на стол. Он знал, о чём идёт речь. Он узнал об этом первым и единственным. Разделил эту боль со своим братом. — Тогда не делай следующий шаг, — сказал Феликс. — Что? — Делай маленькие. Такие, чтобы она их не замечала. Отодвинь стул. Подай кофе. Поправь плед. Не цветы. Мелочи.       Адриан посмотрел на брата. В его глазах — усталых, но уже не таких пустых, как вчера — мелькнуло что-то вроде надежды. — Ты думаешь? — Я знаю, — ответил Феликс. — На Кагами это сработало. — Я и так это всё делаю, — он взглянул на лилии. — Только с цветами. — Тогда будь с ней чуть откровеннее. И без цветов. — Я поцелую её, если она останется, — неожиданно произнес Адриан. — С ума сошёл?       Адриан ничего не сказал. Только кивнул и снова повернулся к окну. Возможно, это не самое лучшее решение, но это его решение. Без советов, братьев и тёть. И его плечи уже не были такими напряжёнными.

•••

      Вечером, когда дождь превратился уже в мелкие капли и тучи начали светлеть, Маринетт сидела в машине — Адриан подвозил её до дома. Они ехали молча. Молчание было усталым — тем, что бывает в конце долгого дня, когда слова уже надоели. — Феликс сказал мне, — вдруг произнёс Адриан, — что ты хорошо работаешь с тканью. — Я просто помогала, — ответила Маринетт. — Он так не считает. Он считает, что у тебя талант.       Она посмотрела в окно. Фонари мелькали за стеклом, отбрасывая на её лицо жёлтые блики. — Может быть, — сказала она. — А еще у меня диплом есть. — она улыбнулась. — Но талант и диплом без времени — ничего не стоят. — Время можно найти. — Не всегда.       Машина остановилась у пекарни. Маринетт взяла сумку, уже открывая дверь. — Маринетт, — позвал Адриан.       Она обернулась. — Ты не обязана отвечать сейчас, — сказал он. — И не обязательно соглашаться. Но подумай: после выборов, когда мы закончим… может, ты захочешь заняться чем-то другим. Не скучной документацией, не моими галстуками… А тем, что умеешь.       Она хотела сказать «я подумаю». Хотела сказать «спасибо, но нет». Хотела сказать «я пахала швеёй несколько лет и устала».       Но сказала только: — Доброй ночи, Адриан.       И вышла из машины.

•••

      Дома было темно.       Хьюго и Мишель уже спали — на диване, в обнимку, как и вчера. Плед сполз на пол, подушка валялась на полу, и Мишель положила голову на плечо Хьюго, а он обнимал её здоровой рукой.       В этот раз Маринетт не стала их укрывать.       Она прошла в свою комнату, села на кровать и долго смотрела в темноту. Думала о платье, которое перекроила за час. О словах Феликса — «у тебя талант». О словах Адриана — «может, ты захочешь заняться чем-то другим».       И о том, что она уже давно много чего хочет. Но не станет пускать всё на самотёк. Потому что она — взрослая женщина. Потому что у неё есть сын, дом, работа. Потому что она не имеет права быть той самой неуклюжей девчонкой, которая боится сказать лишнее и ждёт, что кто-то сделает за неё первый шаг.       Нет. Она не боится, что не получится. Боится, что получится слишком хорошо — и тогда придётся что-то менять. А менять — всегда страшно.       Но иногда нужно.       Дождь за окном стихал, превращаясь в мелкую морось — ту самую, после которой утром пахнет свежестью и мокрой землёй. И надеждой. Той, которую она так старательно в себе душила. И которая, кажется, начинала прорастать сквозь асфальт её собственной осторожности.