Опера для мертвых имен

Гермиона проснулась не сразу. Сначала было ощущение чужой ладони на талии. Не грубое. Не настоящее. Память воздуха, липкая и тёплая, скользнула по коже изнутри, задержалась там, где вчера в лаборатории её тело на секунду перестало быть только её телом, и исчезла прежде, чем она успела открыть глаза. Комната была тёмной, но уже не ночной. За шторами начинался серый лондонский рассвет. Дождь бил по стеклу мелко, настойчиво, с той мрачной деловитостью, с какой город любил напоминать: если внутри тебя разворачивается катастрофа, снаружи всё равно будет погода. Живоглот сидел у двери спальни. И смотрел на неё. — Не начинай, — хрипло сказала Гермиона. Кот моргнул так, будто начинать было уже поздно. Она перевернулась на спину, провела ладонью по лицу и несколько секунд лежала неподвижно, ощущая простыню спиной, прохладу воздуха на груди, тяжесть волос на подушке. После ночи с чёрными орхидеями собственное тело казалось слишком громким: дыхание, пульс у горла, сухость во рту, тонкая дрожь под рёбрами. Она была дома. В своей постели. Одна. И всё равно на талии ещё держалась память прикосновения, которого не было. Гермиона резко села. Живоглот недовольно прижал уши. — Да, я знаю, — сказала она. — Мерзость. Он мяукнул. — Спасибо за поддержку. Звонок у входной двери прозвучал мягко, почти вежливо. Гермиона замерла. В квартире не звонили просто так. Тео пользовался камином. Пэнси стучала так, будто дверь была личным оскорблением её эстетики. Гарри обычно присылал патронус, если дело было срочным, и выглядел виноватым, если не срочным. Морроу не стал бы звонить. Морроу предпочёл бы оставить знак там, где она нашла бы его сама. Звонок повторился. Один раз. Без нажима. Живоглот спрыгнул на пол и пошёл в сторону коридора, бросив на неё взгляд, полный тяжёлого осуждения. — Иду, — пробормотала Гермиона. Она накинула короткий шёлковый халат, не завязывая его до конца. Ткань была холодной, тёмной, скользящей; край едва доходил до середины бедра. Гермиона сунула ноги в мягкие домашние туфли, на секунду задержалась у зеркала в коридоре и увидела женщину с распущенными волосами, помятым от сна лицом и глазами, которые слишком много помнили для такого раннего утра. Звонок больше не повторялся. Это почему-то сказало ей ответ ещё до того, как она открыла дверь. На пороге стоял Драко. В тёмном пальто, с мокрыми от дождя плечами, с папкой под мышкой и выражением лица человека, который пришёл не извиняться, не требовать и не спасать, а принести что-то достаточно серьёзное, чтобы в семь утра стоять у чужой двери и всё равно ждать разрешения войти. Он поднял глаза. И замер. Очень коротко. Почти незаметно. Но Гермиона увидела всё: как его взгляд сорвался ниже её лица, как задержался на распахнутом крае халата, на ключице, на тени между грудью и шёлком, на голой коже бедра; как челюсть стала жёстче; как пальцы на папке сжались чуть сильнее, прежде чем он заставил себя снова посмотреть ей в глаза. Не отвёл взгляд виновато. Не позволил себе взять больше. Просто поднял его обратно. Это было так резко, так физически ощутимо, что у Гермионы под кожей прошла тёплая волна. Не та, чужая, мутная, отвратительная. Своя. Она прислонилась плечом к дверному косяку. — Доброе утро, Малфой. Его взгляд не дрогнул. — Грейнджер. — Ты рано. — Я знаю. — Опять стучишь? — Быстро обучаюсь. — Это тревожит. — Меня тоже. Она почти улыбнулась. Дождь стекал с его волос на воротник пальто. Он выглядел слишком собранным для человека, который за последние сутки видел чёрные орхидеи, подменённое согласие и её руку, дрожащую над мёртвой бумагой. Но под этой собранностью что-то жило. Горячее, тяжёлое, сдержанное до боли. Гермиона заметила, что его взгляд снова почти сорвался вниз, но остановился на её подбородке. Почти. Она опустила глаза на себя, потом снова посмотрела на него. — Ах. Драко молчал. — Я часто сплю голой, — сказала она спокойно. На секунду в нём что-то треснуло. Не лицо. Не осанка. Дыхание. Едва заметный сбой, который он тут же попытался спрятать, но было поздно. Гермиона услышала его так ясно, будто он коснулся её запястья. — Я не спрашивал, — сказал он. — Ты очень громко не спрашивал. В уголке его рта дрогнуло что-то опасное. — Если это попытка заставить меня забыть, зачем я пришёл, она почти успешна. — Почти? — Я стараюсь сохранить остатки профессионализма. — Как благородно. — Не особенно. Просто Нотт убьёт меня, если я потеряю документы под твоей дверью. Гермиона отступила, пропуская его внутрь. Драко вошёл не сразу. Сначала посмотрел на неё — коротко, вопросительно. Она заметила это и, не говоря ни слова, шире открыла дверь. Только тогда он переступил порог. Эта маленькая пауза сделала с ней что-то странное. Вчера в лаборатории он положил руку рядом, не на неё. Сегодня он вошёл только после того, как она молча разрешила. В этом не было громкой добродетели, и именно поэтому это действовало сильнее. Он не демонстрировал контроль. Он просто не превращал своё желание в право. Гермиона закрыла дверь. В прихожей стало теснее. Драко снял пальто. Под ним была тёмная рубашка, застёгнутая почти до горла, но мокрая ткань у воротника прилипла к коже. Он положил папку на консоль у зеркала, и Гермиона заметила на его запястье тонкую царапину — свежую, красную, слишком прямую для случайности. — Что это? Он проследил за её взглядом. — Бумага. — Бумага тебя порезала? — Французская. — Очень опасная страна. — Ты недооцениваешь архивистов Марселя. Она протянула руку и почти коснулась его запястья. Почти. Потом остановилась. Драко посмотрел на её пальцы. — Можно, — сказал он тихо. Это слово вошло в неё медленно. Не как разрешение сверху. Как открытая дверь. Гермиона взяла его за запястье. Кожа у него была холодной после дождя. Под пальцами бился пульс — ровный, но слишком сильный. Она провела большим пальцем рядом с царапиной, не задевая её. — Надо обработать. — Грейнджер, это порез от бумаги. — Сегодня у нас всё начинается с мелких следов. Он ничего не ответил. Её халат скользнул ниже по плечу. Драко увидел. На этот раз не сразу поднял глаза. И Гермиона позволила себе не поправлять ткань. Между ними встала тишина — не пустая, не неловкая, а густая, как пар перед зеркалом. Его запястье всё ещё лежало в её руке. Её большой палец всё ещё чувствовал его пульс. Где-то в гостиной Живоглот фыркнул, но даже это не разрушило момент. Гермиона отпустила его первой. — Мне нужно в душ. — Я подожду. — Уверен? Он посмотрел на неё внимательнее. — Ты спрашиваешь как хозяйка квартиры или как женщина в халате, который ведёт себя преступно? Она усмехнулась и пошла по коридору. Шёлк двигался по коже почти неслышно. Гермиона чувствовала его взгляд между лопаток, на линии бедра, на голой икре, на том коротком расстоянии, где халат открывался при каждом шаге. Не липкий. Не хозяйский. Тяжёлый, да. Живой. Сдержанный так сильно, что от этого воздух становился горячее. У двери ванной она обернулась. Драко стоял в коридоре. Не пошёл следом до конца. Остановился там, где начинался чёрный мрамор пола. Гермиона приподняла бровь. — Ты со мной? В её голосе было что-то почти ленивое, сонное, но взгляд уже проснулся полностью. Ванная была ещё тёмной. Только тонкая линия рассвета пробивалась через матовое стекло, ложась на мрамор холодным серым светом. Гермиона включила воду, и пар начал подниматься медленно, размывая зеркало, стены, их отражения. Халат на её плече держался уже почти случайно. Драко смотрел на неё. Не так, как мужчина из вчерашнего контура смотрел бы на женщину в красном плаще. Не так, как Морроу смотрел утром, когда знал, что его уже впустили и можно превратить это в ключ. Драко смотрел так, будто желание было не приказом телу, а испытанием воли. Она видела, как тяжело ему стоять на месте. И от этого внутри становилось горячее. — Малфой? — позвала она тише. Он вошёл в ванную. Медленно. Так, чтобы у неё было время отступить, передумать, закрыть дверь, засмеяться, превратить всё в случайную утреннюю жестокость. Остановился рядом, на расстоянии одного дыхания. Пар собирался на его ресницах. От мокрого воротника пахло дождём и холодной улицей; от неё — сном, шёлком и чем-то тёплым, домашним, слишком живым после всех мёртвых запахов последних суток. Драко поднял руку. Гермиона не двинулась. Он заправил прядь ей за ухо. Пальцы коснулись кожи легко, почти невесомо, но тело отозвалось так резко, что у неё перехватило дыхание. Не чужим эхом. Не памятью воздуха. Её собственным, злым, честным желанием. Драко заметил. Конечно, заметил. Его большой палец задержался у края её уха на долю секунды дольше, чем требовалось, потом он убрал руку. — Только если ты сама этого хочешь, Грейнджер, — сказал он тихо. Вода шумела за его спиной. Пар густел. Халат окончательно соскользнул с её плеча, но не упал. Гермиона держала его одним движением пальцев у груди, хотя оба понимали, что это уже не защита. Скорее пауза. Последняя тонкая линия между тем, что они могли назвать разговором, и тем, для чего слова стали бы лишними. Она посмотрела на его рот. Потом на глаза. — А если хочу? Драко не приблизился. Не сразу. Его лицо стало почти мучительно спокойным. — Тогда скажи. Гермиона усмехнулась, но улыбка вышла неровной. — Ты всегда такой невыносимо правильный утром? — Нет. — А сейчас? — Сейчас я слишком хорошо помню, что бывает, когда кто-то решает за другого, чего тот хочет. Слова не были объяснением. Скорее шрамом. Они легли между ними тяжело, но не холодно. Гермиона почувствовала, как всё вчерашнее — красный плащ, чужая ладонь, чёрные орхидеи, строка "сопротивления не ожидается" — отступает на шаг. Не исчезает. Не становится легче. Просто отступает перед мужчиной, который стоял рядом с ней в ванной, смотрел на её голую кожу и всё равно ждал слова. Она отпустила край халата. Ткань скользнула ниже. Драко резко вдохнул. Гермиона сделала шаг к нему. Не большой. Достаточный. — Я хочу, — сказала она. Его глаза потемнели. В следующую секунду он всё ещё не взял её. Он поднял руку к её лицу, коснулся скулы, провёл пальцами к затылку — медленно, почти осторожно, будто проверял не её уступчивость, а её присутствие здесь, сейчас, в собственном теле. Гермиона сама накрыла его запястье ладонью и удержала. Тогда он поцеловал её. Не резко. Не красиво. Сдержанность сломалась не как стекло, а как дверь, которую слишком долго держали закрытой ладонью. Поцелуй был глубоким, тёмным, горячим, с привкусом дождя и недосказанного утра. Гермиона выдохнула ему в рот и почувствовала, как его рука на затылке стала твёрже, но не жестче. Он притянул её ближе ровно настолько, насколько она сама шагнула навстречу. Её спина коснулась холодной стены. Она вздрогнула. Драко тут же отстранился на долю дюйма. — Холодно? — Нет. — Гермиона. Она почти рассмеялась, но смех сорвался в дыхание. — Нет, — повторила она. — Не останавливайся из-за мрамора, Малфой. Это будет слишком глупая причина даже для нас. Он посмотрел на неё так, будто это должно было его добить. — Ты не представляешь, как сильно сейчас испытываешь моё благородство. — Я очень стараюсь. — Вижу. Его ладонь легла на стену рядом с её головой. Не на горло. Не на талию. Рядом. Гермиона увидела это и медленно подняла свою руку. Взяла его запястье, то самое, с тонким порезом от французской бумаги, и положила его ладонь себе на талию. Не слишком высоко. Не слишком низко. Туда, где чужая память оставила онемение. Драко замер. Она выдержала его взгляд. — Здесь, — сказала она. Он понял. Без вопросов. Без красивого обещания. Его пальцы легли на её кожу осторожно, почти неправдоподобно осторожно для того, как тяжело он дышал. Не сжал. Не повёл. Просто накрыл место чужого следа своим теплом, как будто тело можно было вернуть не словами, а правильным прикосновением в правильный момент. Гермиона закрыла глаза. Её выдох дрогнул. Не от страха. От облегчения, такого острого, что оно почти болело. Драко наклонился и коснулся губами её виска. — Здесь? — спросил он тихо. Она кивнула. — Да. Его рука стала увереннее. Только теперь. И это "теперь" было важнее любого желания. Гермиона потянулась к нему сама, нашла его рот, вцепилась пальцами в ткань рубашки у груди. Пуговицы под её пальцами были холодными. Драко шумно выдохнул, когда она дёрнула его ближе, и на секунду в его лице мелькнуло что-то совсем не собранное: голод, злость, нежность, все те вещи, которые он обычно держал в отдельных запертых ящиках. Вода продолжала шуметь. Пар облепил зеркало. Халат соскользнул на пол. Драко опустил глаза. Потом снова поднял их к её лицу. — Ты уверена? Гермиона улыбнулась. Уже без защиты. — Если ты спросишь ещё раз, я начну подозревать, что ты просто боишься душа. — Я боюсь Нотта, который узнает, что я опоздал из-за душа. — Трус. — Разумный человек. Она потянула его за рубашку. — Тогда будь разумным быстрее. На этот раз он почти рассмеялся. Почти. Но в следующую секунду зеркало у раковины вспыхнуло бледно-голубым. Оба замерли. Гермиона закрыла глаза. — Нет. Зеркало вспыхнуло снова. На поверхности проступил почерк Тео — резкий, наклонный, раздражённый даже в магическом отражении. "У нас проблема. И она пахнет не орхидеями." Драко опустил лоб ей на плечо. Очень медленно. Так, как человек, который только что был готов проиграть войну с собственным самообладанием и теперь вынужден признать, что война перенесена по внешним обстоятельствам. Гермиона смотрела на строчку в зеркале. Потом на Драко. Потом снова на строчку. — Я его убью, — сказала она. Голос у неё всё ещё был низким, сбитым и слишком живым. Драко тихо выдохнул ей в кожу. — Встань в очередь. Она провела пальцами по его волосам у затылка, задержалась на секунду, потом заставила себя отпустить. — Мне всё-таки нужно в душ. Он поднял голову. Взгляд у него был почти неприлично тёмным. — Я подожду. Гермиона приподняла бровь. — Снаружи? Он посмотрел на зеркало, где фраза Тео продолжала светиться с отвратительно деловым видом. Потом снова на неё. — Сегодня, — сказал он хрипло, — я буду исключительно благороден. Она наклонилась ближе, коснулась губами уголка его рта — коротко, почти жестоко. — Какая потеря для науки. И закрыла дверь ванной перед его лицом.